Глава 1. Часть 3. Символика

Звук сирен снаружи растаял, растворившись в плотном, спёртом воздухе промзоны. Их сменили сдержанные голоса и тяжёлые, мерные шаги по бетону, отдававшиеся в пустоте цеха глухим, похоронным эхом. Прибыли судмедэксперты, криминалисты и остальные с отдела по особо тяжким. Они вошли не как вторжение, а как его логичное продолжение — с холодной, отточенной годами, безликой профессиональностью. Клэр и ещё пара мужчин подошли к трупу, нарушив магический круг тишины, что витал над местом преступления. Клэр заглянул за жёлтую ленту — и тело его дёрнулось назад, будто от удара током. Лицо, обычно обрюзгшее и циничное, исказила гримаса самого что ни на есть первобытного, животного отвращения. — Фу, ну и извращенец сделал это! — отмахнулся он, закрывая нос ладонью и резко отворачивая голову, словно пытаясь стереть увиденное с сетчатки. — Не извращенец, — прозвучал спокойный, ровный голос Джима. Он подошёл к толпе из своих коллег, не сводя глаз с белых спин, склонившихся над телом. — Это ритуал. Все обернулись на него. Поседевший брюнет подошёл к Джиму ближе, он был чуть его выше; для большей статности он выпрямил спину, всем видом указывая, что Джим изрядно надоел команде своим вечным «умничаньем». — Ритуал? На кой чёрт людям таким заниматься? — прохрипел прокуренным голосом тот, и в его интонации была не просто злость, а неприятие самой идеи, что в этом кошмаре может быть смысл. — Это очень сложно в объяснении, это своего рода наслаждение для определённых людей и... — начал Джим, но Клэр, не дослушав, грубо оттолкнул плечом стоявшего рядом и вышел из этого кольца. Его отход был демонстративным. Мужчина выдохнул — «псих». Слово пронеслось в его голове, отпечатавшись на лице краткой вспышкой презрения. Он снова подошёл к трупу, возле которого ютились судмедэксперты, будто ища в их бесстрастной работе опровержение бреду Джима. — Вот с этого ракурса ещё возьми, — постучал костяшками пальцев по спине одного из судмедэкспертов Джим, его голос был ровным, инструктивным. Он прошёл чуть дальше, дав им пространство, и вдруг его окликнули. Повернув голову, он увидел её. Рыжеволосую фурию — Настю. Она была одним из судмедэкспертов, которая тоже была в непосредственном кругу раскрытия особо тяжких. Её аккуратно забранные в тугой пучок волосы цвета потухшей меди. Карие, всегда блестящие глаза сейчас были сухими и острыми. Яркая, чуть пожелтевшая от постоянного кофе улыбка. Вздёрнутый аккуратный носик. Чёрный пиджак и джинсы, облегающие её бёдра и расширенные ближе к щиколоткам. Да, она идеал. Не романтический, а профессиональный. Она была тоже его другом. Среди всей полицейской конторы он мысленно выделил определённую команду людей разных сфер, но привязанных к одному — к попытке навести порядок в мире, где его не было. — Привет, — коротко, с лёгкой, но уставшей улыбкой, ответил Джим. — Да-да, привет, что думаешь насчёт убийства? Обычное или серийное. Джим повернул голову в сторону трупа. Смотреть было тяжело, но и оторваться — невозможно. — Не знаю. Но оно точно ритуальное. И если это серийное, то весь этот… спектакль, этот почерк, и будут ещё убийства… Мотив не понятен. Документов у жертвы нет. Лицо обезображено, надеюсь, получится опознать жертву по базе. — Это всё, что ты пока увидел? — рыжеволосая тоже устремила взгляд на гниющее тело, но в её взгляде не было отвращения, только сосредоточенный, голодный до загадки интерес. — Следов нет, как будто он тут всё тщательно вымыл. Надо взять образцы и… — Уже взяла! — улыбнувшись, она показала зип-пакетик с тёмными соскобами внутри. Джим встретил её тёплым, благодарным взглядом. Она отличалась от других экспертов тем, что тоже старалась думать нерационально, когда логика преступления этого требовала. — Я рад. Я обнаружил клочок ткани вон на том крюке, — пальцем он показал на ржавый крюк, торчащий из балки прямо над жертвой. — Чёрную ткань, пока не понял от чего, возможно, это от рубашки. В руке жертвы была бумажка. Трогать не стал, но возможно, это ещё одна зацепка. — Убийца решил оставить номер телефона? — к ним подошёл блондин. Отшутившись, сказал он. Шутка была лёгкой, но под ней — та же напряжённая струна, что висела в воздухе. Оба обернулись на Сэма. — Да-да, конечно, думаю, он ещё нам оставил точный адрес его местонахождения! — с улыбкой съязвил брюнет. Повернувшись снова к Насте, он продолжил, и лицо его вновь стало каменным. — Раны рваные, и ощущение, что сердце не вырезали, а вырвали. Есть подозрение, что это делал человек, не державший скальпель в руке. Лицо рыжеволосой сменилось на лёгкое непонимание, брови чуть сошлись. — Да, соглашусь, раны рваные, но вырезано сердце крайне деликатно, почти ювелирно. Скальпель человек точно держит не в первый раз. Блондин тоже оживился. — То есть этот человек точно хирург? — Не уверена, — пожала плечами Настя. — Хоть и вырезали профессионально, но почему тогда «пробор» к сердцу настолько небрежен... — Чем больше мы тут думаем, тем больше ситуация становится неясной, — Джим провёл руками по лицу, с силой потерев глаза, как бы пытаясь стереть с них плёнку усталости и этого навязчивого, леденящего образа. Пустота в груди жертвы, казалось, пульсировала и у него под рёбрами.

***

Морг. Стерильный холод, режущий свет, запах формалина и смерти, тщательно законсервированной. За столом — Амелия, патологоанатом, черноволосая девушка с азиатской внешностью. Перед ней стоял Сэм, Джим и Настя. — Жертва — Кравчевский Артём Игоревич. Недавно вышел из заключения за распространение наркотических веществ, а также привлечение несовершеннолетних к этому. Характер ран рваный, но это лишь иллюзия. На деле сердце удалено профессионально, деликатно, как будто для другого человека. Глазные яблоки извлечены с той же неестественной аккуратностью, полости заполнены грунтом, возможно, землёй или пеплом. На теле обнаружена гематома в области затылка. Ударили тупым предметом с немалой силой. В крови обнаружен мефедрон в небольшом количестве. На локтях стёртости: он не был убит в мясокомбинате, его притащили. Жертву сначала оглушили, потом на живую вырезали сердце, и только после смерти изуродовали лицо и извлекли глаза. Телу не меньше суток. Под ногтями есть кожные отложения, но ДНК — его. В остальном тело чистое. На одежде также нет каких-либо следов. Чисто. — Амелия подняла голову, её тёмные, непроницаемые глаза скользнули по присутствующим. Она взглянула на Настю. Та кивнула и вышла к столу с вещественными доказательствами, продолжая доклад. — Те улики, которые вы обнаружили. На ткани был изображён христианский крест, поэтому насчёт ритуала ты прав. Ткань из футболки, но это не одежда Кравчевского. Клочок бумаги — это предписание из старого религиозного трактата, не канонической Библии, а скорее монастырского поучения. Там говорится о грехе. Конкретно — о гордыне. Цитата: «Ибо возгордившийся слепнет очами души, и каменеет сердце его, и не видит он стезей Господних, а лишь тень свою, вознёсшуюся над прахом братьев». Джим перебил её, его голос прозвучал в гулкой тишине мерзлотника приглушённо, но с внутренней силой. — То есть.. Это не просто ритуал, а очищение. Но не тела — души. Он вырезал гордыню. Наркотики давали ему власть, чувство превосходства над теми, кого он калечил. Он смотрел на них свысока — отсюда глаза. Его сердце очерствело, превратилось в насос для наживы и презрения. В древних представлениях… да и в этих самых поучениях, каждый орган мог быть вместилищем порока. Он не просто убил. Он провёл хирургическую операцию по удалению греха. Вырезал глаза, которые смотрели с высокомерием. Вырезал сердце, которое стало каменным от гордыни. — Убийца священник? — Сэм облокотился на столешницу рядом. — Но к чему он очистил именно этот грех, и для чего такая деликатность? Почему не похоть, гнев и ещё чего-нибудь? — Сэм обвёл взглядом коллег и остановился на Джиме, как бы ожидая ответ от него, но тот был погружен в себя. Такие убийства всегда вводили его в это мрачное, сосредоточенное состояние, когда внешний мир отступал, оставалась только головоломка из плоти и костей. — Я не знаю. Но если он последователен… и если это система… — Джим медленно поднял глаза. — То это только начало. Семь смертных грехов. Семь операций. Нужно на квартиру поехать. Понять, почему именно Кравчевский стал первым. Что в его грехе было такого показательного. — Я еду один, — решительно, но тихо сказал он, когда Сэм автоматически сделал шаг за ним.

***

Приехав на адрес, указанный в личном деле, он постучал в дверь старой хрущёвки. Дверь с скрипом открыла молодая темнокожая девушка. Она удивилась, увидев у себя на пороге рослого, незнакомого, серьёзного мужчину в строгой одежде. В её глазах мелькнула тревога. — Здравствуйте, вы кто?.. — сглатывая, спросила она, чуть отступив вглубь прихожей. Мужчина пару секунд постоял, оценивая. Эта девушка не представляла угрозы — испуганные глаза, сутулые плечи, домашние растоптанные тапочки. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака удостоверение, открыл и показал. Чёрный значок, герб, фотография с каменным лицом. — Следователь Кольвильского района Джим Миллер. Она пробежалась глазами по тексту в ксиве, и её лицо сменилось — не на облегчение, а на раздражение. Она сделала упрямые руки на груди, чуть нахмурившись. У мужчины дрогнула бровь. По-моему, его первоначальный анализ был ложным. Эта реакция была не для полиции. — Вы опять насчёт моего мужа? Ну сколько можно к нему ходить. Уже всё рассказано, показано. Так ещё и теперь он пропал! Джим внутренне напрягся, что-то холодное и тяжёлое сжалось под рёбрами. К ней не могли приходить «часто». После выпуска Кравчевского к нему лишь раз наведывались пару человек из МВД для формальной проверки. Это было около двух месяцев назад. Мысль ударила, как током: неужели тот, кто убил, мог иметь связи с полицией? Или выдавать себя за них? — Как это было давно? — сразу, жестко, почти без паузы задал он вопрос, его голос упал на полтона ниже, стал опасным. — Около недели назад. К нам постоянно приходят из ваших… Я уже устала, ничего не буду говорить! — её голос сорвался на визгливую ноту. — Они показывали ксиву? — Джим уже не смотрел на неё, а всматривался в задний план позади девушки, в полумрак коридора, выхватывая детали: грязный коврик, пустую вешалку, полуоткрытую дверь в комнату. — Так я же говорю, да! — она принялась закрывать дверь, приговаривая: — Все, видеть вас не хочу, уходите. Джим резко подался вперёд, поставив барьер ногой в проём и уперевшись плечом в полотно двери. Древесина затрещала. Девушка моментально отшатнулась, отпуская ручку, и пропустила тем самым Миллера внутрь. Она вся побледнела под смуглой кожей и завизжала противным, писклявым, полным чистого страха голосом. — Я сейчас кричать буду, что меня тут убивают! — начала она махать руками, отступая к стене. Джим резко, без лишних движений, схватил её за запястья. Он был значительно больше и сильнее, поэтому смог зажать оба её тонких запястья одной своей широкой ладонью. В два шага он прижал её к стене в узком коридоре, начиная над ней нависать всей своей массой. Его тяжёлое, почти рычащее дыхание было теперь единственным звуком в квартире. Он был похож на волка, который поймал зайца — не со злым умыслом, а потому что таков закон охоты. Но, естественно, злого помысла у него не было по отношению к этой крикливой особе. Была только необходимость. Обдавая её лицо горячим, пропахшим сигаретным дымом и горьким кофе дыханием, он произнёс ещё раз, почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово врезалось в сознание: — Ещё раз спрошу. Кто к вам приходил и что он спрашивал. Девушка переволновалась, у неё подкашивались ноги, тело обмякло. Она сглотнула, глаза её были полны слезами и паникой. — Я же говорю… из правоохранительных органов… двое мужчин, одеты не в форму, просто как вы… Они спрашивали про моего мужа. Он ведь недавно вышел из тюрьмы… Вот и ходят к нему всякие. Мужчина со свистом выдохнул и разжал ладонь. Девушка чуть не рухнула на пол, но удержалась, опёршись о стену. — Описать сможете? — спросил он уже спокойнее. — И может, теперь хоть мы нормально поговорим? Девушка, всхлипывая, кивнула и, вытирая тыльной стороной ладони слёзы, нерешительно пригласила его на чай. Они сели на кухне. Узкое, заставленное дешёвым фаянсом помещение пахло старой едой и дешёвым освежителем воздуха. Девушка — её звали Марина — мельтешила, готовя чай, предлагая разные пряности Джиму дрожащими руками. — Нет, спасибо, — коротко отказался он. — Вы в курсе, где находится сейчас ваш муж? — начал он издалека, наблюдая, как дрожит её рука, когда она ставит перед ним чашку. — Нет. — Боюсь вас расстроить. — Что случилось? — её голос стал тонким, как струна. Джим помолчал, перебрав в пальцах воображаемый ритм по клеёнке стола. — Вашего мужа убили. И причём не просто убили. Его лицо обезобразили, а из грудной клетки вынули сердце. Сейчас расследуется его смерть. К вам не могли приходить «наши» люди. Это незачем, если нет как таковых причин. Ваш муж, с точки системы, был «паинькой» после выхода. Марина Кравчевская осела на пол, будто у неё внезапно выбили из-под ног все кости. Её тело покрылось крупной, частой, неконтролируемой дрожью. Тихая квартира наполнилась сначала тихим всхлипом, а затем разорвалась навзрыд. Девушка билась в истерике минут десять — рыдая, задыхаясь, выкрикивая что-то нечленораздельное, бия кулаками по линолеуму. Это была не игра, а самая настоящая, животная агония потери. В этот момент Джим сидел на стуле и смотрел на её содрогающееся тело с холодным, почти клиническим интересом. Как хрупка человеческая психика. Ещё пару минут назад она не стеснялась огрызаться и защищаться, а сейчас это всё превратилось в комок дрожащих нервов и мускулов, извергающий звуковую боль. Он оглянулся вокруг, пытаясь найти хоть что-то, что выведет на новый след, — разбросанные вещи, фотографии, какие-то бумажки. Внутри было на удивление спокойно, пусто. Он был когда-то чутким человеком, но семнадцать лет в полиции, десять — в «особо тяжких», совсем притупили всякую эмпатию, выжгли её, как кислотой. Он просто сидел наверху этой маленькой человеческой трагедии и наблюдал. Словно бог, который либо даёт тебе всё, о чём мечтаешь, либо забирает последнюю надежду на нормальную жизнь. Безразличный и всевидящий. После долгих минут Марине всё-таки удалось обуздать истерику. Она поднялась, вся разбитая, с опухшим, серым лицом, и, пошатываясь, вернулась за стол, время от времени всхлипывая и стирая с щёк новые, безостановочные слёзы. Чуть помолчав, брюнет продолжил, его голос был ровным, как линия электропередачи. — Как выглядели эти мужчины? Было что-то необычное в их манере… одежде… жестах? Просто то, что было… странно? Девушка открыла лицо, продолжая дрожать. Ком в горле не давал ей нормально говорить. Помолчав, она вдруг оживилась, её глаза расширились. Вытирая руками струйки слёз, она быстро, сбивчиво заговорила: — Я вспомнила. Они почему-то постоянно вспоминали религию и в принципе церковные… дичи. Я не придала этому значения. Но, может, вам это поможет? Джим почувствовал внутри холодное, острое наслаждение охотника. Вот она — ещё одна ниточка. — Как они выглядели? Фоторобот сможете составить? Она пожала плечами, снова неуверенная. — Я постараюсь… По дороге в отделение, сидя в машине, она вспомнила ещё пару деталей, выпалив их сквозь тихие всхлипывания. Они говорили о смертных грехах, и что Бог специально сделал семь основных органов, как семь основных грехов. И что, чтобы очиститься от грехов, нужно вынуть этот орган. Она рассказала, что это было сказано в быструю, не акцентируя внимания, будто между делом. Каждый орган имеет свой грех… И как странно ни кажется, в этом есть своя извращённая правда. Не точная, но правда. Тот же Данте Алигьери в своём знаменитом произведении «Божественная комедия» упоминал: «Ведь зависть, гордость, скупость — вот в чём суть Трёх главных побуждений, что горят В сердцах и мучат их не в добрый путь.» Это не прямое указание. Везде подобного рода искусство встречается расплывчато. Но в Европе, в Средние века и Эпоху Возрождения, такая гипотеза была распространена… Гордыня — сердце и глаза. Алчность — руки. Зависть — глаза и печень. Гнев — желчный пузырь и сердце. Похоть — половые органы и низ живота. Чревоугодие — желудок, горло, рот. Лень — ? Джим включил поворотник и задумался ещё сильнее. А что указано о лени?.. Пока светофор мирно горел ярко-красным, он взял телефон и попытался отыскать какую-то информацию. Он когда-то интересовался подобной темой, будучи в институте. Его в принципе цепляла мифология, ритуалы и тому подобный бред. Он был суеверным ребёнком из суеверной семьи. Это всё прицепилось, пока он не ушёл полностью в полицию. Теперь остались только факты и следствия. Загорелся зелёный, машина тронулась. Он поставил телефон на подставку и нажал на сайт. Лень — всё тело. Он звучно, почти со стоном, вздохнул. Брюнет хотел надеяться, что это была одноразовая акция и тот сумасшедший «художник» не станет устранять остальные шесть грехов. Но надежда была хрупкой, как стекло, и уже дала трещину. Он убил не просто человека. Он провёл операцию по удалению гордыни. Значит, следующая жертва будет нести в себе другой порок. И с ней сделают то же самое, но вырежут уже другой орган. Это была серия. Длинная, кровавая, запланированная до последней детали. И они опоздали уже на одну главу. Доехав до отделения, Миллер отвёл даму в допросную, а сам ушёл в кабинет. Сев, он скатился по спинке стула, опуская затылок на подголовник кресла, и закрыл глаза. Тяжесть давила на веки, как свинцовые гири. Уставший мужчина услышал знакомый парфюм, который не менялся уже на протяжении десяти лет. Это был Сэм. От него всегда приятно пахло. От одежды веяло стиркой и свежестью, а за ним тянулся шлейф какого-то одеколона, который он постоянно покупал. А сам Сэм у Джима ассоциировался с запахом шоколада и свежей выпечки. Дурость. Но каждый человек пахнет по-своему. Да, возможно, пойдут шутки в сторону омегаверса или прочей некогда популярной западной херни. Но в моменты, когда блондин был особенно близко, брюнет всегда различал среди парфюма ту самую, неуловимую для других нотку — тёплую, сладковатую, успокаивающую. Дорогие для нас люди пахнут по-иному… Вот и сейчас он чувствовал одеколон и этот приторный, родной запах шоколада. — Куку. Как съездил? Что нашёл? — он услышал, как блондин плюхнулся на соседний стул, пододвинув его поближе. — Не знаю. Но это точно ритуальное. Теперь я уверен в том, что изъято сердце и глаза не случайно, — Джим зевнул и начал потягиваться, пытаясь всё-таки открыть глаза. В последнее время он и так плохо спал, а тут ещё подозрение на серийное. Сев прямо, он снял галстук и расстегнул на две пуговицы рубашку. Обоими руками взъерошил волосы, что-то прошипев под нос. — И что к чему? — поинтересовался блондин, разворачивая кресло напротив мужчины. — К тому, что каждый орган отвечает за определённый грех. Гордыня — сердце и глаза. Алчность — руки. Зависть — глаза и печень. Гнев — желчный пузырь и сердце. Похоть — половые органы и низ живота. Чревоугодие — желудок, горло, рот. Лень — всё тело. В психологии была когда-то такая тема. Да и самому было интересно. В кабинет зашла коротко стриженная девушка — работница допросной. — У нас не будет фоторобота. Она не помнит ничего. Джим, ты её напугал, что ли? Она вся в слезах, трясётся. Джим сел прямо и вскинул бровь. — В смысле? Она сказала, что сможет. Работница покачала головой, её лицо выражало лёгкое раздражение. — Бесполезно. Она не может вспомнить ничего внятного. Единственное, что твёрдо говорит, — это то, что у них на шеях были крестики. Всё. Девушка развернулась и ушла, притворив дверь с негромким, но выразительным щелчком. Он сжал руки в кулаки, ощутив, как злость — острая, едкая — подкатывает к горлу. Вероятно, это и были убийцы. И девушка видела их в лицо. И оставался только этот хрупкий, единственный мостик — фоторобот… Но путь оказался до подозрительности прост, и мост снова рухнул, рассыпался в прах под ногами. Джим закусил губу до боли и пододвинулся к столу, вознёс одну руку над клавиатурой, чтобы начать рыть базы данных, и тут же опустил. Его запястье коснулась тёплая, бледная рука напарника. Брюнет повернул голову и встретился с мягкой, понимающей улыбкой Сэма. Да, этот человек был как солнце посреди бесконечного, холодного дождя. В этот миг что-то внутри Джима дрогнуло, расслабилось, сдалось. Он даже выдохнул, не осознавая этого. Подержав пару секунд этот странный, немой контакт, он взглянул на экран ноутбука. Сэм как бы продолжил его движение словами, тихо, спокойно: — Ну, одна зацепка ушла. Пойдём за новой. Ему удалили сердце и лишили глаз, залив что-то внутрь. Значит, это гордыня. Значит, надо полистать досье нашего Кравчевского. Он не просто так «взял» такой грех. Ищи, кто он был на самом деле. Не по бумажкам, а по делам. Кого унизил, перед кем возгордился, кому сломал жизнь своими наркотиками. Может, там и найдём нашего «святошу». Он ведь не случайных выбирает, правда? Джим кивнул, и собрав волю и остатки силы в кулак, его пальцы наконец опустились на клавиатуру. Первая нить, тонкая и окровавленная, лежала перед ним на экране. Он набрал запрос в базу, и тишину кабинета нарушил только мерный, неумолимый стук клавиш.

***