Глава 1. Часть 4. Скользкий след.

Время перевалило уже за два ночи. Джим сидел один в кабинете. Вокруг было темно — та особенная, густая темнота, которая бывает только в казённых учреждениях глубокой ночью, когда все лампы погашены, а дежурное освещение не столько рассеивает мрак, сколько подчёркивает его, делая тени длиннее и злее. Единственный свет, который пробивал эту давящую черноту, — это свет настольной лампы. Тёплый, чуть ли не тошнотно-рыжий, маслянистый свет, от которого к утру начинают болеть глаза, если только удастся до этого утра дожить. Он ложился на бумаги неровными кругами, оставляя углы комнаты во мраке, где, казалось, кто-то невидимый затаился и ждёт. Холодный экран монитора отдавал в лицо синим, беспощадным свечением, высвечивая каждую морщину, каждую тень под глазами, делая лицо похожим на посмертную маску. Джим поймал своё отражение в тёмном стекле окна и на секунду отвернулся — не хотелось видеть себя таким. Измождённым. Чужим. Работа в полиции сложная, муторная не только морально, но и физически. Как бы ты не старался организм не простит тебе ошибок... Было ощущение, что он почти труп, который ещё почему-то дышит и шевелится. Перед глазами в очередной раз мелькало досье Кравчевского. Скудное. Худое. Тощее досье стандартного наркодилера, продающего не самую качественную дурь по дешёвке. Дважды судимый. Три года назад сел за распространение и четыре месяца назад вышел условно-досрочно. Знакомые если и были — то они либо уже давно мертвы, либо уже не первый год сидят за решёткой, либо пьют не просыхая в каком-нибудь притоне и уже ничего не помнят. Серая масса. Расходный материал системы, которая сначала пережёвывает таких, а потом выплёвывает обратно — ещё более сломанными, ещё более озлобленными, ещё более никчёмными. Как итог — пробыл на воле меньше, чем в тюрьме. Стух. Сгнил заживо, так и не успев насладиться свободой. Теперь — мясокомбинат, вырезанное сердце и изуродованные глаза. Джим сидел здесь уже не один час подряд. Время потеряло значение, стёрлось, смешалось в однородную массу, такую же серую и тягучую, как мысли в голове. В тишине слышалось собственное дыхание — хриплое, усталое, неглубокое, с лёгким свистом где-то в груди — и тиканье настенных часов. От него и без того болезненная голова ныла сильнее, заводя боль на репит, зацикливая, как заезженную пластинку. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Каждый удар — по виску, по затылку, по глазам. Казалось, стрелки впиваются прямо в мозг, проворачиваются там, скребут по черепной коробке изнутри. Подмышками рубашка промокла от напряжения, на спине прилипла к лопаткам, оставляя след своеобразного копья — мокрого, липкого, холодящего при каждом движении. Ткань противно липла к коже, и когда Джим пытался пошевелиться, она отлипала с тихим, почти болезненным звуком. Дышать тяжело. Воздух в кабинете спёртый, старый, будто его вдыхали уже сотни раз до него, и ничего свежего не осталось — только чужие выдохи, чужая усталость, чужая боль. Он провёл рукой по уже сальным тёмным волосам, заправляя выпадающие прядки в одну копну прилизанных, потерявших форму волос. Под пальцами кожа головы казалась чужой — слишком горячей, слишком натянутой, слишком живой для человека, который уже давно не чувствует себя живым. Волосы слиплись от пота и пыли, и рука скользила по ним с неприятным, маслянистым ощущением. Рубашка была расстёгнута на пару пуговиц. Галстук снят. Он лежал рядом, сформировав собой своеобразную петлю — чёрную, шёлковую, почти элегантную в своей простоте. Символизм, от которого внутри что-то неприятно ёкнуло, сжалось, отпустило. Видимо, эта петля скоро затянется на самом Джиме... с такими-то темпами работы, с таким-то отношением к себе, с такой-то готовностью лезть в самое пекло, не думая о последствиях. — Артём... Артём... что же у тебя за досье такое... не дать не взять, — хрипло пробормотал в пустоту брюнет, проверяя работоспособность связок. Голос прозвучал чужо, будто не его. Будто кто-то другой сидел в его теле и говорил его ртом. Слова упали в тишину и растворились без следа, не встретив никакого отклика, кроме всё того же мерного тиканья часов. Он листал соседние дела, уже начиная терять концентрацию. Пальцы двигались автоматически, почти не слушаясь мозга. Глаза скользили по строчкам, не вникая в смысл, просто отмечая наличие текста. Ещё одно дело. Ещё одно. Ещё. Бесконечная вереница человеческих трагедий, упакованных в картонные папки с тесёмками. И вдруг — стоп. Взгляд зацепился за одно заявление о пропаже человека. Около двух месяцев назад. Рядом находилось заявление, сделанное с разницей в публикации в неделю, — по просьбе отозвать, так как человек якобы нашёлся. Вроде бы обычное дело. Таких тысячи. ... Но так быстро люди обычно не находятся. Джим почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Не надежда — нет, надежду он похоронил лет десять назад, в какой-то из бесконечных ночей, когда очередное тело не находило своего убийцу. Скорее профессиональный инстинкт, та самая звериная чуйка, которая заставляет охотника замереть, почуяв след. Пальцы сами потянулись к мышке, щёлкнули по вкладке. Тыкнув на вкладку, он провалился в объявление. Малышев Виктор Сергеевич. Пятьдесят семь лет от роду. Последний раз видели на улице Строителей в Агритарском районе. Женщина, а именно его жена Малышева Галина Петровна, подала заявление, где и указала последнее место. Джим подался вперёд, к компьютеру. Экран осветил лицо, сделав его похожим на маску — бледную, с глубокими тенями под глазами, с провалившимися щеками, с плотно сжатыми губами. Синий свет заливал кожу, делая её почти трупной, неживой. Углубившись в досье этого Малышева, он увидел то, что ожидал, но надеялся не найти. Тоже не сахар. Имел пару судимостей и трижды сидел за вымогательство и применение тяжкого вреда. Женщинам. Досье было пухлым, засаленным, с пометками на полях, которые делали разные оперативники в разные годы. «Склонен к насилию». «Особо опасен». «Рекомендовано наблюдение». Фотографии в деле показывали человека с тяжёлым взглядом, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, — морщинами злобы, а не возраста. Было странно одно — зачем она отозвала заявление. Почему странно? По той причине, что в Агритарском районе его больше никто и не видел. И в районах по близости — тоже. Ни в магазинах, ни в отделении, ни у старых знакомых. Провалился сквозь землю. Человек просто исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только эту бумажку — и больше ничего. Брюнет углубился дальше. Его местоположение не известно. Картой последний раз пользовались около двух с половиной месяцев назад. И то покупка не была большой — потрачено около четырёхсот рублей. Обычный поход в магазин. Хлеб. Молоко. Дешёвые сигареты. Буханка. Последний сигнал с телефона был из какого-то дома ровно полтора месяца назад. Странный адрес. Не жилой. Промзона. Старый маяк, который давно не работает, но числится на балансе города. Что он там забыл? С кем встречался? И главное — вышел ли оттуда живым? Джим записал адрес на рядом лежавший листок, даже не глядя на бумагу. Пальцы помнили эту механику — записывать, чтобы не забыть, хотя память всё равно хранила каждую мелочь. Он откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул, протестуя против резкого движения. Древесина застонала, как живая. Кличка этого вышибалы была Боцман. Интересный позывной, отдаёт морской атмосферой, солью, ветром, чем-то далёким и почти романтичным. Джим усмехнулся кличке — невесело, одними уголками губ. Усмешка вышла кривой, почти болезненной. Какая уж тут романтика. Боцман. Морской волк. Волк, который вышел на охоту и не вернулся. Лицо снова приняло серьёзное выражение. Он протёр руками лицо, спускаясь от лба к подбородку, словно пытаясь стереть с себя усталость вместе с кожей. Тянул книзу, массировал, давил на глазницы, пока перед глазами не поплыли цветные круги. Снова придвинулся к столу. Поизучав материал ещё, он понял окончательно и бесповоротно: Боцман точно не вернулся. Заявление на отзыв о поиске человека было неискренним. Фальшивка. Инсценировка. Как будто заставили — или запугали, или купили, или пообещали что-то такое, от чего невозможно отказаться. Боцман не числился мёртвым, но он был словно призрак. Как будто его и нет. Растворился. Испарился. Провалился сквозь землю, оставив после себя только тонкую ниточку — заявление, отозванное через неделю. Где ты, Боцман? Что с тобой случилось? И главное — кто? Прошло ещё около получаса. Джим еле держал глаза открытыми. Веки налились свинцом, тяжелели с каждой минутой, норовили закрыться, утянуть в спасительную темноту забытья. Голова гудела ровным, низким гулом, как трансформаторная будка — монотонно, неумолимо, сводя с ума. Сердце надумало устроить небольшую тахикардию, и дыхание изрядно сбилось. Рваные вдохи, короткие выдохи — организм напоминал, что он не железный, что всему есть предел. По телу проходила мелкая дрожь — не от холода, от истощения. Мышцы подрагивали, пальцы плохо слушались, когда он тянулся к мышке. Когда хочешь спать, становишься более восприимчив к окружающей среде. К каждому звуку, к каждому шороху, к каждому скрипу половиц в коридоре, где никого нет. К тихому гулу ламп, который обычно не замечаешь, а сейчас он врезается в уши, как дрель. В тяжёлой голове следователя летала не одна мысль, сталкивались друг с другом и образуя новые, которые уже даже не могли вписаться в контекст раздумий. Каша. Вязкая, горячая, несъедобная каша из фактов, догадок, имён, дат, адресов. Концентрация падала, а духота кабинета давила всё сильнее, клонила в сладкий, тягучий сон, обещающий хотя бы на час забыть обо всём. Повертев головой, он резко поднялся из-за стола. Ноги едва не подкосились — затекли, онемели, отказывались держать вес. Пришлось ухватиться за край стола, переждать несколько секунд, пока кровь снова не побежит по сосудам, покалывая миллионами мелких иголок. Нужно проветриться. Срочно. Погасив в кабинете свет, он вышел в коридор, окутанный полумраком. Дежурные лампы горели через одну, создавая странную игру теней — длинных, неестественных, шевелящихся, когда проходишь мимо. Собственная тень казалась чужой, слишком большой, слишком тёмной, слишком похожей на кого-то другого. В воздухе витал запах хлорки и дешёвого освежителя для воздуха — та самая «ароматерапия» казённых учреждений, от которой немного подташнивает, но к которой со временем привыкаешь, как ко всему привыкаешь в этой жизни. Привыкаешь к запаху смерти, к виду крови, к крикам в ночи. Ко всему можно привыкнуть. Даже к себе самому — такому, каким становишься. Душный, давящий всей своей тяжестью кабинет сменился тихой ночью. Выйдя за тяжёлую дверь полицейского участка, он вздохнул полной грудью, набирая побольше свежего воздуха. Тот оказался холодным, влажным, пах сыростью и далёким дымом — где-то на окраинах всё ещё жгли листву, хотя осень давно должна была это запретить. Пахло прелыми листьями, мокрым асфальтом и чем-то ещё — неуловимым, почти забытым, отдалённо напоминающим детство. Костры. Бабушкин сад. Время, когда мир был простым и понятным, когда убийцы существовали только в книжках и в кино. Тело внезапно расслабилось. Слишком резко. Слишком полно. Ноги стали больше похожи на морковки — ватные, непослушные, плохо держащие вес. Пришлось присесть на ступеньку, чтобы не упасть. Тяжёлая туша опустилась на лестницу. Грузно выдохнув, он почувствовал холод улицы. Приятный, но обжигающий ночной холод, от которого по коже побежали мурашки, но внутри, глубоко, что-то оттаивало, отпускало, расслаблялось. Рука коснулась такого же холодного гранита, на котором он сейчас благополучно приземлился. Пальцы скользнули по гладкой, отполированной временем и дождями поверхности. Камень был мокрым, шершавым, настоящим. Он казался единственным настоящим предметом во всей этой ночи. Он прикрыл глаза. Мысли внезапно пропали. Совсем. Абсолютно. Будто кто-то щёлкнул выключателем, и в голове стало пусто. Ни Кравчевского. Ни Боцмана. Ни убийцы. Ни грехов. Только темнота и тишина. Давящая в виски тишина отдавала глухими ударами пульса — бум-бум-бум, — и это было единственное, что напоминало о том, что он всё ещё жив. Тело начало ощущать то, чего не замечаешь в спешке. Холод гранита под ладонью. Влажный воздух на коже. Лёгкое головокружение от долгого сидения в одной позе. Он поднял руки, открыл глаза и посмотрел на них. Чужие какие-то. Бледные. В синем свете уличного фонаря казались почти прозрачными, фарфоровыми, неживыми. Пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, но дрожали. Он сжал их в кулаки, и дрожь ушла, спряталась глубоко внутрь испугавшись. Осмотрелся вокруг, словно только придя в сознание, пытаешься понять, где твой дом. Всё было знакомо и в то же время чужое. Участок, в котором он проработал семнадцать лет, вдруг показался декорацией — ненастоящей, картонной, готовой в любой момент сложиться и исчезнуть. Поднявшись, он достал ключи от служебной машины. Сев в неё, он почувствовал ещё оставшийся аромат парфюма своего друга. Сэм часто ездил с ним, и его запах въелся в обивку сидений, смешался с запахом бензина и табака, но всё ещё был различим — свежий, чуть сладковатый, уютный. Джим усмехнулся — тепло, почти по-родному. Как хорошо, что есть люди, от которых пахнет домом. Завёл машину и поехал. Правды ради, Миллер не собирался никуда уезжать. Он просто хотел побыть вдали от удушающего кабинета, от монотонной работы, от расследования, которое всё больше начинало походить на русскую рулетку. Где патрон — в каждом втором стволе. Где каждый выстрел может оказаться последним — для жертвы, для дела, для него самого. Проехав примерно два километра без всякого смысла, он остановился на светофоре. Красный свет горел ровно, не мигая, как глаз циклопа. Наблюдая за проезжающими редкими машинами — такси, пара частников, грузовик с продуктами, — он вдруг начал вспоминать оба досье. Детали всплывали сами собой, без усилия, как будто подсознание всё это время работало, перебирало, сопоставляло. Было в них что-то схожее. Один — мелкий дилер. Второй — вышибала. Разные миры, разные уровни, но один район. Одна территория. Они стопроцентно могли пересекаться. Могли быть знакомы — шапочно, по клиентам, по тусовкам. Могли даже дружить — кто знает, как там, на дне, завязываются связи. Значит, косвенно, а может, и не косвенно, были знакомы. Была общая территория. Общие точки. Перед глазами всплыл адрес, запечатлённый как у Кравчевского, так и у Боцмана. Уолл-стрит, 7. — Точно... — выдохнул он, и в этот момент сзади раздался нетерпеливый гудок. Он кинул взгляд на светофор. Тот уже горел зелёным. Пора ехать. Тронулся, свернул и заехал в круглосуточный магазин. Колвильский район славился своими круглосуточными забегаловками — на любой вкус, на любой кошелёк, на любую степень отчаяния. Как отдельный плюс этого развращённого и очерствевшего района. Здесь можно было купить всё — от буханки хлеба до дозы счастья, упакованной в целлофан. Проходя мимо прилавков, он выбрал себе поесть и взял обжигающе горячее кофе. Из крайности в крайность. На столе в кабинете всё ещё стояло вечернее кофе, которое он не выпил. Оно уже покрылось морщинистой плёнкой несвежести, как старая кожа. Символ того, как быстро всё остывает и умирает. Как быстро всё теряет смысл. Сев в машину, он увидел сзади неё движение. Странное, почти молниеносное. Тень, метнувшаяся от одного столба к другому. Сердце на пару секунд забыло, как биться. Замерло, пропустило удар, потом застучало чаще, сильнее, отдаваясь в висках. Поставив еду на соседнее сиденье, он вытащил пистолет и вышел. Холодная рукоять привычно легла в ладонь, тяжёлая, успокаивающая. Металл холодил кожу, напоминая о реальности. Обойдя вокруг да около, он никого не обнаружил. Пустая улица, мокрый асфальт, далёкий шум трассы. Ни души. Только тени, только ветер, только его собственное тяжёлое дыхание, вырывающееся из груди белыми облачками пара. Но тревожное чувство осталось — липкое, холодное, неприятное. Засело где-то под сердцем, сосало, не отпускало. Он прислушался к ночи — к её звукам, к её дыханию. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то хлопнула дверь. И тишина. Та самая, которая бывает только перед рассветом, когда даже преступники спят. Только собрался садиться — услышал душераздирающий женский крик, оборвавшийся на полсекунды раньше, чем казалось нужно. Будто кто-то зажал рот ладонью, оборвал звук на полуслове, на полувдохе. Тело отреагировало быстрее, чем мозг. Он ринулся на угасающий звук, даже не думая, даже не оценивая опасность. Ноги сами несли в темноту, перепрыгивая через лужи, огибая мусорные баки, не замечая ничего вокруг. Пистолет всё ещё был в руке, но он даже не помнил, когда его достал. За углом тёмная фигура нависала над дрожащей девушкой лет двадцати. Закрывая ей рот рукой, он что-то шептал — настолько тихо, что слов было не разобрать, только интонация, шипящая, вкрадчивая, от которой кровь стынет в жилах. Она захлёбывалась слезами и делала тщетные попытки выбраться — била его по рукам, дрыгала ногами, но он был сильнее. Намного сильнее. Джим рванул вперёд. Схватил рукой за плечо и затем ногой отправил обидчика в нокаут. Удар пришёлся точно в корпус, и тот рухнул на мокрый асфальт, глухо ударившись затылком, застонал, скорчившись. Джим навис над тёмной фигурой, которая пыталась бороться, дёргалась, мычала что-то нечленораздельное. Коленом придавил к земле, выкрутил руки. Достал ксиву, сунул в лицо. — Лежать. Ты кто такой? — рыкнул он каким-то даже не своим голосом, используя тот древний, животный манёвр — казаться больше, чем ты есть на самом деле. Зверь перед зверем. Голос прозвучал низко, угрожающе, почти как рычание. — Сергей... я Сергей... — у мужчины был надвинут капюшон по самое не хочу, так что виден был только кончик носа, красный, распухший от холода или от страха. Он что-то бормотал после своего имени, пытаясь вынуть руки и как-то защититься, дёргался под коленом Джима, как рыба на льду. Девушка всё так же истерично всхлипывала, прижимаясь к стене, закрывая лицо ладонями. — Он за мной шёл с самого метро... я думала, мне показалось, а потом я ускорилась, и он тоже ускорился... я побежала... и он побежал... — с новой волной рыданий девушка опустилась по стене, закрывая голову руками, сжавшись в маленький дрожащий комок. Плащ её промок насквозь, волосы прилипли к лицу, и вся она казалась такой маленькой и беззащитной в этом тёмном переулке. — Да врёт она всё! — фыркнул нападающий, резко дёрнув плечом. На что получил ещё большее давление сверху. Джим придавил коленом сильнее, до хруста. — В отделение, смотрю, рвёшься? — приблизился Джим лицом к лицу с соперником. Тот зажмурился, ожидая удара. От него несло перегаром и потом — затхлым, тяжёлым запахом человека, который давно не ночевал дома, который живёт на улице или в подвалах. — Товарищ полицейский, первый и последний раз честно! Джим посмотрел сначала на мужчину, потом перевёл взгляд на девушку. Та дрожала и не смотрела в сторону мужчин, только тихо подвывала, раскачиваясь из стороны в сторону. Он рывком встал и поднял за собой изверга. Ловким движением заложил ему руки за спину, да так, что тот аж застонал от боли. — Вот здесь мы его и оставим. Посидишь пока до утра с береговой охраной, а там уж решат. Не по моей ты части, сынок. — Он провёл его к охране, сидевшей в будке продаль. — Но ещё бы чуть-чуть — и стал бы моим. — Джим сжал его запястье сильнее, как будто намереваясь сломать их. Тот взвыл и опустился ниже, почти коснувшись коленями асфальта. Иногда стоит решать силой. А не головой. Может, он и поступает неправильно по отношению к этому извращенцу. Может, стоит взять его в отдел. Может, он опасен... Брюнет на автомате сдал исчадие ада охраннику и ушёл обратно к девушке, которая всё ещё рыдала там. Даже если он опасен — в голове сейчас немного не он. За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь. Нужно делать акцент на том, что важнее и опаснее масштабно. Насилие — тема распространённая. В год около сотни заявлений об изнасилованиях. Вот такая «хорошая» статистика извращенцев и педофилов. Город вроде и чистый, но если что-то происходит — стреляет масштабно... Он подошёл к девушке, присел рядом на корточки. — Всё хорошо. Он больше не тронет. Вы в порядке? Она подняла на него глаза — огромные, чёрные от страха, с размазанной тушью, текущей по щекам чёрными ручьями. Кивнула, но не смогла сказать ни слова — только всхлипнула и снова уткнулась лицом в ладони. Джим помог ей подняться. Она была лёгкой, почти невесомой — кости да кожа, одетая в промокший плащ, который, наверное, был её единственной защитой от этого мира. Дрожала так, что зуб на зуб не попадал. — Вам куда? Я провожу. Она показала рукой в сторону пятиэтажек за магазином. — Там... я тут недалеко... --- Около четырёх лет назад был случай. — Джим, возьми мне кофе тоже, — присвистнув, сказал блондин, подходя к аппарату с кофе, возле которого тусовался Миллер. Брюнет стоял у кофе-аппарата, усмехнулся. И сказал с язвительной, но дружественной нотой: — Может, тебе ещё чизкейк пойти купить? — не отворачивая головы от аппарата, сказал тот. Он почувствовал, как к нему подошли сзади. Мужчина облокотился на кофейный аппарат и, заправив за ухо выбивающуюся прядку, посмотрел на Джима исподлобья, чуть улыбнувшись. В этом жесте было столько интимной, почти домашней теплоты, что Джим на мгновение забыл, где находится. — Конечно, дорогой, мне шоколадный! — Ой, фу, — рассмеялся Джим, закрывая лицо рукой, то ли от стыда, который вытворяет порой его друг, то ли просто так. Смех вышел лёгким, почти детским — таким, каким он не смеялся уже много лет. Сэм тоже смеялся. Когда-то давно этот парень играл в театре. Поэтому чувство стыда эта блондинистая голова не знает. Как они вообще подружились? Два человека с двух разных планет, с абсолютно разным и ни капли не похожим прошлым. Но тем не менее. Они были рядом. Семнадцать лет. И это что-то значило. Пока они радовались жизни, обсуждая новые заявления, трупаки бомжей и новую бухгалтершу, к ним подошла девушка. Высокая, стильная леди лет двадцати, с медным, переливающимся в шоколад цветом волос. Она была красива той холодной, отстранённой красотой, которая обычно встречается на обложках журналов, но вблизи кажется ненастоящей, кукольной. — Здравствуйте, вы ведь полицейские? — спросила она. Голос дрожал, хотя она старалась не придавать этому должного внимания. Глаза её бегали, не останавливаясь ни на чём, и в них было что-то такое, отчего у Джима внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — Да, здравствуйте, что вас интересует? — начал Джим. — Меня преследуют... И кажется, хотят убить... — произнесла дива и склонила голову на плечо. Жест был театральным, почти картинным. После пары минут расспросов оказалось, что девушка не совсем здорова душевно. Всё, что она описала, больше походило на галлюцинации, не более. Слова путались, факты не сходились, временные линии рушились. Сэм разводил руками, не зная, что и сказать. Взяв друга под руку, он увёл его в сторону. — Она псих. Всё, что она описала, это просто набор слов, не более. — Не знаю... — Ну давай, иди расследуй и ищи человека-невидимку. Я понимаю, ты хочешь помочь, но ты вроде не психолог. Брюнет вздохнул и подошёл к девушке. Объяснил ей ситуацию и подозрение о том, что это может быть больше психологические проблемы, чем реальные. Старался говорить мягко, но твёрдо, как учили. На что девушка явно разочаровалась. Её лицо исказилось гримасой обиды и злости. — Вот увидите, меня убьют, и моя смерть будет на вашей совести! — перешла на крик она и, тупая каблуками, ушла. Каблуки цокали по кафелю резко, зло, как выстрелы. Мужчина тяжело вздохнул и почесал затылок. Внутри всё сжалось. Может, стоило помочь? Может, он ошибся? Может, за этими безумными глазами скрывалась настоящая боль? — Всё в порядке, ты правильно сделал, — подойдя, сказал блондин. Сэм положил руку ему на плечо, сжал чуть сильнее обычного. — Я в этом не уверен... — замешательство поселилось в его глазах. Он потеребил активно волосы, потом расслабил руку и спустил её на лицо, проводя по нему, звучно выдохнул. Спустя пару суток произошло убийство. Только вот не так, как вышло. Эту девушку заметили с поличным. Она жестоко расправилась с мужчиной, который якобы по её теории и следил за ней. После тщательных проверок обнаружилось, что она страдала тяжёлой формой шизофрении. Что ещё было из необычного... Мужчина оказался не первой её жертвой. У неё дома были найдены расчленённые котята с вывернутыми наружу органами, с разного рода остатками человека. Там была собрана кукла из человеческих и животных тканей... Франкенштейн. Чудовище, созданное безумным разумом. Села на пожизненное и затем закончила жизнь самоубийством после месяца, проведённого в тюрьме. Никогда не знаешь, что будет дальше... Тут так же. --- — Вы в порядке? — спросила девушка, смотря на Джима. Он почти с минуту стоял возле неё и просто смотрел сквозь неё, провалившись в воспоминания. — Да, просто... Я задумался... Может, вас все таки проводить? Девушка оценивающе посмотрела на мужчину, как бы анализируя, можно ли ему доверять, несмотря на то что он спас её пару минут назад. Взгляд её был всё ещё настороженным, но уже не таким испуганным. — Мне тут недалеко. Если хотите, давайте до угла, — она показала в сторону. Они пошли молча. Она — мелко перебирая ногами, всё ещё вздрагивая от каждого звука. Он — рядом, большой, тёплый, живой. У подъезда она остановилась, посмотрела на него долгим взглядом. Хотела что-то сказать, но передумала. Просто кивнула и скрылась в подъезде, оставив после себя запах мокрой шерсти и страха. После того как он её отвёл, он сел в машину и включил печку. Нагреваясь, начали запотевать окна и стали пропадать из виду дома, оставляя только размытые очертания. Мир за стеклом таял, растворялся, становился нереальным. Он облокотился на сиденье. Тело снова расслабилось. Он почувствовал лёгкое головокружение, и глаза сами начали закрываться. Проснулся от того, что пошёл дождь. Тяжёлые капли застучали по крыше, по лобовому стеклу, разбудили, вырвали из липкого, тяжёлого забытья. Он зевнул и потянулся. Шея затекла, спина ныла. На часах было пять утра. Стоило снова вернуться в отдел. Проехав некоторое количество времени, в его голове внезапно столкнулись две мысли. Боцман мог стать ещё одной жертвой. Если так смотреть, то он олицетворял алчность или гнев — исходя из его досье. Жадный до денег, жестокий до беспредела. Идеальный сосуд для греха. Последний его сигнал засветился на маяке. Маяк. Странное место. Там никто не живёт. Там никто не работает. Что он там забыл? С кем встречался? Или его туда привезли? Подъехав к отделению, он вышел и чуть не рухнул. Оказывается, спать в машине — уже не лучшая идея. Всё-таки уже не двадцать. Ноги затекли, спина не разгибалась, в глазах двоилось. Он потянулся, хрустнув всем, чем можно, и пошёл в отдел. Время почти шесть. Кивнув охраннику, он прошёл в служебный душ. Сняв липкую от пота рубашку, убрал её в своеобразную прачечную и приготовил чистую, которая всегда была «на всякий случай». Избавив себя полностью от сжимающей одежды, он зашёл в душ. Холодная вода обдала его с головы до пят. Он вздрогнул, издав какой-то звук, похожий то ли на шипение, то ли на кряхтение. Горячей воды почти не было — она была еле тёплой. Полиция, видимо, не люди, и горячая вода им не особо нужна. Они должны быть всегда готовы — к холоду, к боли, к смерти. Даже вода здесь была равнодушной. Сполоснувшись, он вышел, оделся и пошёл к кабинету, где обычно они заседали. Внезапно из-за угла столкнулся с Сэмом и Настей. Они весело что-то обсуждали и несли с собой охапку вкусняшек — пакеты с пончиками, стаканчики с кофе, какие-то пирожки. Больше Джим был удивлён рыжеволосой — её редко увидишь в их отделе в такую рань. Она вообще редко появлялась в участке, предпочитая работать в лаборатории. Весёлое лицо Сэма резко сменилось озабоченным, после чего такое же лицо приняла и Настя. Сэм посмотрел на него с той особенной тревогой, которая бывает только у близких людей, — когда они видят то, что скрыто от других. — Ты ночевал здесь? — Я работал. — Работал, а выглядишь как труп... — Сэм покачал головой, и в его голосе слышалась не шутка, а настоящая боль. Ему было больно видеть друга таким. — Спасибо за комплимент. Повисла напряжённая пауза. Они вошли в отдел и, распределившись возле стола Джима, уставились на него вопросительно. Настя поставила кофе перед ним, и этот жест был таким естественным, таким родным, что Джим на мгновение почувствовал себя почти нормальным. Почти живым. Сэм задал вопрос: — Что нашёл? — Возможно, новую жертву. Девушка взяла пончик из пакета и, откусив, сказала: — Кто, если не секрет? — Человек по кличке «Боцман», а именно Малышев Виктор Сергеевич. Вышибала, тоже завязан с наркотой. Сидел за вымогательство и причинение вреда. Их объединяет один адрес, где могли пересекаться как они, так и их клиенты. Уолл-стрит, 7. В обоих делах указан этот адрес как частый адрес для встреч с клиентурой. Чаще всего этим адресом пользовался Боцман. А в последний раз он был замечен в иной локации — в маяке. Это последнее место, где его видели, а точнее был сигнал. Ах да, я забыл упомянуть. Он пропал два месяца назад. Через некоторое время , как вышел Кравчевский. Жена подавала заявление, но после отозвала — якобы нашёлся... Но после этого отзыва не было никаких передвижений этого «моряка». Ни кредитных историй, ни звонков, ни смс. Ни-че-го. Человек-призрак. Всё, что я узнал. Джим говорил и чувствовал, как усталость снова наваливается на плечи. Но внутри, где-то глубоко, уже разгорался холодный огонь азарта. След был. Теперь нужно было только не потерять его. — Нужно разбиться на группы и съездить в три места сразу, — предложил Сэм. — Я думаю, стоит поехать в то место, где последний раз видели нашего вышибалу. А именно в маяк. К тому же, если мы говорим об одном маяке, тогда это странно. Маяк — рабочий. И каков был план — неизвестно, — растянуто произнесла Настя. Она всегда умела думать нестандартно, видеть то, что другие упускали. Джим направил взгляд в потолок. Пара секунд на размышление. Потом кивнул Насте. Потом кинул взгляд на Сэма. — Съезди, допроси жену Малышева, — коротко бросил он. Тот кивнул. В соседнем углу сидел Клэр и его друзья. Седеющий брюнет поднялся и подошёл к столу Джима. От него несло перегаром и дешёвым табаком — утро он начал явно не с душа. Но это был Клэр, и от него всегда так пахло. — Ну что, до сих пор пытаешься поймать какого-то религиозного психа? — Казалось бы, он просто узнаёт, как продвигаются дела. Но это же Клэр... Эта фраза принимает другой смысл, если её говорят с издёвкой. В его глазах плясали насмешливые огоньки, и Джиму вдруг захотелось ударить его. Просто так. Просто чтобы стереть эту ухмылку с лица. — Да, в отличие от тебя, я работаю. — Смотри, как бы ты из-за своих стараний не оказался следующей его жертвой. — По-моему, им станешь ты. За свою лень. Клэр хотел начать высказываться дальше — уже открыл рот, набрал воздуха в лёгкие, готовясь выплеснуть очередную порцию яда. Как вдруг Настя ударила кулаком об стол. Грохот разнёсся по кабинету, и все вздрогнули. — Заткнулись оба. У нас люди гибнут, а вы ссоритесь как женатая пара. Просто детский сад. — А женщине слова не давали! — фыркнул друг Клэра, Костя. Его маленькие, заплывшие глазки зло сверкнули. Ну вот тут уж обернулись на Константина все. Даже Клэр посмотрел на него с удивлением. — А вот это лишнее было, — чуть обомлев, сказал разочарованно Клэр. Он явно не ожидал такой "поддержки" от своего подчинённого. — Хоть где-то наше мнение схоже, — вздохнул Джим, и в его голосе не было торжества. Только усталость. Только горечь. Только бесконечная, выматывающая усталость от людей, которые вместо работы занимаются чёрт знает чем. Он посмотрел на Настю, и та едва заметно кивнула — мол, всё правильно, не обращай внимания. За окном разгорался рассвет — серый, тяжёлый, не обещающий тепла. Где-то там, в городе, просыпались люди, не знающие, что среди них ходит тот, кто решает, кому жить, а кому умереть. Тот, кто выбрал своей миссией очищение мира от грешников. И Джим должен был найти его раньше, чем барабан прокрутится до конца. Семь грехов. Семь смертей. Один убийца. И Джим, который должен успеть. — Значит, так и решим, — Джим поднялся, одёрнул свежую рубашку, которая всё равно уже через час пропитается потом и усталостью. — Настя, со мной на маяк. Сэм, как закончишь с Малышевой — сразу звони. Даже если покажется, что ничего важного. Сэм кивнул, допивая кофе. В его взгляде мелькнуло что-то — не тревога, скорее та самая настороженность, с которой смотрят на человека, начинающего слишком быстро сгорать. — Только без героизма, — сказал он, глядя прямо в глаза Джиму. — Мы теряли людей и на менее странных выездах. — Я помню. Джим помнил. Он помнил всё. Каждое тело, каждую пулю, каждый крик, который уже не мог остановить. Память была его проклятием и его двигателем одновременно. Они вышли из участка, и утро встретило их серым, тяжёлым небом. Дождь прекратился, но воздух остался влажным, плотным, как вата. Настя села за руль — молча, без вопросов. Просто взяла ключи и села. Джим был благодарен ей за это. Ему хотелось смотреть в окно и молчать. Хотелось, чтобы кто-то вёл, пока он просто дышит. Машина выехала с парковки и нырнула в утренний город. Редкие прохожие, сонные светофоры, мокрые витрины. Жизнь просыпалась медленно, нехотя, будто тоже не выспалась. Джим смотрел, как за окном проплывают дома, деревья, остановки. Люди заходили в автобусы, пили кофе на ходу, курили, зевали. Обычное утро. Для них. А для него — очередная глава в книге, которую он не просил писать. — Расскажи про маяк, — тихо попросила Настя, не отрывая взгляда от дороги. — Старый, ещё дореволюционный. В девяностых закрыли, поставили на баланс города, но денег на ремонт не было. Сейчас там автоматический маяк — работает, но без смотрителя. Раз в месяц приезжает техник, проверяет оборудование. И всё. — Идеальное место. — Ага. Ни свидетелей, ни камер, ни случайных прохожих. Только море, ветер и тот, кто решил, что имеет право судить. Настя промолчала. Она вела машину уверенно, спокойно, но Джим видел, как побелели её костяшки на руле. Она тоже чувствовала. Тоже ждала. Дорога к маяку петляла между старых складов, заброшенных цехов и пустырей, поросших бурьяном. Чем дальше они уезжали от центра, тем гуще становилась тишина. Здесь не было людей. Только ржавые остовы прошлого, которые никто не удосужился убрать. — Останавливай, — вдруг сказал Джим. Настя нажала на тормоз. Машина замерла посреди грунтовки, уходящей в никуда. — Что там? — Не знаю. Что-то не то. Он вышел. Воздух здесь пах иначе — солью, гниющими водорослями и чем-то ещё, металлическим, неуловимым. Джим сделал несколько шагов от машины, вслушиваясь в тишину. Ветер. Крики чаек. И ещё что-то. Звук мотора. Он обернулся. Сзади, метрах в трёхстах, от склада отъезжал тёмный внедорожник. Медленно, без спешки, будто водитель знал, что его никто не остановит. — Настя! — крикнул Джим, бросаясь к машине. — За ним! Быстро! Она рванула с места, даже не спрашивая. Машина взвизгнула покрышками, вылетая на дорогу. Внедорожник прибавил газу, но не слишком резво — словно дразнил, проверял, стоит ли игра свеч. — Не уйдёт, — процедила Настя, вжимая педаль в пол. Дорога сужалась, петляла между развалинами. Внедорожник вилял, но держался впереди ровно настолько, чтобы не исчезнуть из виду. Игра в кошки-мышки, где кошка почему-то была жертвой. — Он знает, что мы здесь, — тихо сказал Джим. — Знает. — И не уходит. — Не уходит. Они переглянулись. В глазах Насти плескался тот же холодный азарт, что и у него. Охотничий. Первобытный. Внедорожник резко свернул на какую-то грунтовку, уходящую в лесополосу. Настя следом. Ветки хлестали по стёклам, грязь летела из-под колёс. Машину заносило, но она держала руль мёртвой хваткой. А потом внедорожник просто исчез. Они вылетели на поляну — пустую. Никого. Только мокрая трава, примятая колёсами, и тишина, звенящая в ушах. Джим выскочил, оглядываясь. Ни слева, ни справа. Как сквозь землю провалился. — Чёрт, — выдохнул он, ударив кулаком по капоту. Настя подошла, положила руку ему на плечо. Тёплую, живую. — Он здесь, Джим. Он где-то рядом. И он знает, что мы идём по следу. Джим смотрел на примятую траву, на следы шин, уходящие в никуда. Внутри всё кипело, но где-то глубоко, под слоем злости и разочарования, рождалось что-то ещё. Холодное. Твёрдое. Похожее на уверенность. — Звони Сэму, — сказал он, не оборачиваясь. — Пусть берёт всех, кто есть. Прочёсываем каждый метр. Он здесь. Он не ушёл. Он просто ждёт. Настя уже набирала номер, а Джим всё смотрел на лес, на тени между деревьями, на серое небо, которое не обещало ничего хорошего. Где-то там, в этой тишине, прятался тот, кто решил, что имеет право вырезать грехи скальпелем. И сейчас он проверял их на прочность. Игрался с огнем, будто он был фаерщиком. И сегодня Джим был ближе к нему, чем когда-либо. Ближе, чем хотелось бы. Он сел в машину, закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. Не получалось. Сердце стучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Он придёт за нами, — тихо сказала Настя, закончив звонок. — Такие, как он, не любят, когда их находят. — Знаю. — И что будем делать? Джим открыл глаза. В них больше не было усталости. Только холодный, расчётливый огонь. — Ждать...