«Утренняя газета»

...

Сон был тяжелым и тревожным, как штормовое предупреждение над Гудзоном. Винсент плыл в этой холодной темноте, где шепот ветра с Манхэттена смешивался с запахом мокрой земли и цветущих магнолий. Он всё еще ощущал вес власти в руке, но его голос терялся в гуле чужого города. Резкий звук раздвигаемых штор ударил по ушам, выдернув его из дрёма. Солнечный свет ворвался в комнату внезапно и бесцеремонно. Винсент почувствовал его даже сквозь закрытые веки — яркое, слепящее пятно, которое мгновенно разрушило остатки тяжелого сна. — Вставайте, мистер Винсент! — раздался над самым ухом бодрый, ликующий голос. — Солнце уже высоко, а мой завтрак не привык ждать тех, кто предпочитает объятия Морфея! Винсент поморщился. В голове гудело, во рту был неприятный привкус, а тело казалось чужим и неповоротливым. Он не хотел вставать. Он хотел, чтобы этот навязчивый шум прекратился. — Отвали... — бросил он, не открывая глаз. Голос был хриплым, пропитанным чистым, неразбавленным раздражением. — Дай мне еще час. Наступила тишина. Но это не была тишина пустой комнаты. Это была тишина затаившегося хищника. Воздух в спальне словно мгновенно остыл, а навязчивый оптимизм, исходивший от гостя, сменился чем-то тяжелым и колючим. Винсент, всё ещё находясь в плену сонной одури, не сразу понял, что произошло. Но инстинкт самосохранения, дремавший где-то глубоко внутри, заставил его всё же приоткрыть глаза. Прямо перед ним, склонившись над кроватью, нависал Аластор. Карие глаза за стеклами очков расширились от неприкрытого, почти искреннего изумления. Он замер в неестественной позе, занеся руку над одеялом, словно собирался его сорвать, но передумал в самый последний момент. — «Отвали»? — тихо, почти шепотом переспросил Аластор. В его голосе не было злости, только странное, пугающее любопытство. — Знаете, мистер Винсент, за все те годы, что этот дом принимает гостей... мне ещё никто не предлагал «отвалить». Винсент мгновенно протрезвел. Холодный душ реальности ударил в голову. Он резко сел, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. — Прости! — быстро выдохнул Винсент, и его голос теперь дрожал от искреннего сожаления. — Прости, Аластор. Я... я не сообразил. По-привычке ляпнул, не подумав... клянусь! Аластор молчал. Он медленно выпрямился, поправляя свои манжеты. Удивление в его глазах постепенно сменилось мягким, но холодным блеском. Он выдержал паузу, наслаждаясь тем, как Винсент мучается от неловкости. — Привычки — это коварные звери, не так ли? — наконец произнес он, и его голос снова обрел привычную музыкальность. Он протянул руку. В длинных пальцах он держал очки Винсента. — Наденьте их, мой друг. Трудно извиняться перед миром, который вы видите лишь как набор размытых пятен. Винсент принял очки, стараясь, чтобы его собственные пальцы не дрожали. Когда стекла вернули миру четкость, он увидел, что Аластор по-прежнему улыбается, но в этой улыбке теперь было больше покровительства, чем раньше. — Я не держу на вас зла. В конце концов, наблюдать за тем, как разбиваются остатки вашей гордости — это тоже своего рода развлечение. Но... — он наклонился к самому лицу Винсента, слабо ткнув указательным пальцем в его лоб, — ...пусть это будет первый и последний раз, когда вы выбираете подобные слова в мою сторону. Я очень ценю вежливость. Особенно от тех, кому нечего предложить взамен, кроме своего присутствия. Он выпрямился и щелкнул пальцами, указав на дверь. — Жду вас внизу через пять минут. И постарайтесь не заставлять меня ждать снова. Остывший завтрак — это печальное зрелище, мистер Винсент. Дверь закрылась, оставив Винсента в оглушительной тишине комнаты. Он замер, всё еще сидя на краю кровати, не в силах пошевелиться. Его рука медленно, словно сама по себе, поднялась к лицу. Кончики пальцев коснулись того самого места на лбу, куда только что ткнул Аластор. Кожа там всё еще ощущала этот мимолетный, почти невесомый укол. Это не было больно, но след от этого прикосновения казался Винсенту раскаленным клеймом. В Нью-Йорке к нему никогда не прикасались без разрешения. Его руки пожимали с благоговением, его похлопывали по плечу только равные ему по статусу, и то — лишь в знак высшего доверия. Но никто и никогда не смел вот так, с небрежной легкостью, ткнуть его пальцем, как неразумного ребенка или домашнее животное, которое забыло свое место.

...

Винсент спустился на кухню. Стол был накрыт: тосты в корзинке, тарелка с маслом и джемом, две подставки с яйцами — всё аккуратно, но уже слегка остывшее. Он сел, заметив газету на краю стола, которую, по всей видимости, оставил Аластор. Винсент взял тост, намазал масло и впервые за утро позволил себе есть в тишине. Каждый укус воспринимался как маленькая победа над тем неловким чувством, что ему только что дали понять его место. Когда он дожал последнюю корочку, Аластор появился в коридоре. Он не спешил, собирался ровно и без суеты: поправил пиджак, загладил воротник рубашки. Видно было, что сборы на выход для него — ритуал, как чистка инструментов перед выступлением. — Куда ты? — не выдержал Винсент и, не подумав, спросил прямо, пока Аластор тянулся за шляпой. Аластор остановился, будто наслаждаясь тому, что у него просят объяснений. Он улыбнулся той легкой, чуть театральной улыбкой, которая всегда скрывала больше, чем говорила. — По делам в городе, — ответил он спокойно. — Несколько встреч, кое‑какие договорённости. — На сколько уйдешь? — Винсент почувствовал, как голос стал настойчивее. Любопытство дергало, а внутри сидел старый рефлекс – контролировать, знать, планировать... — На несколько часов, — Аластор ответил ровно. — Достаточно, чтобы выполнить то, что требует моего присутствия. Винсент пытался перевести внезапную настойчивость в спокойный тон: — Вернёшься... к ужину? Аластор сделал шаг к двери, поправляя шляпу.— Вернусь до вечера. Но вы ничего не делайте по дому без моего ведома. Ждите. Читайте, бродите по гостиной, загляните в библиотеку, если осмелитесь — но не отходите далеко от дома и не устраивайте сюрпризов. Он добавил, почти как пословицу: — Любопытство — вещь дорогостоящая. Затем он вышел, дверь закрылась с ровным щелчком, и дом снова погрузился в ту же чинную тишину. Оставшись один, Винсент почувствовал смесь облегчения и тревоги: с одной стороны — свобода небольшого мира кухни, с другой — запретимый простор времени, в котором ему велено ждать. Он взял газету, которую оставили, почти машинально — просто чтобы не сидеть с пустыми руками. Листок хрустнул под пальцами; запах типографской краски почему‑то усилил ощущение неровности в животе. В заголовке было его имя. Строчками — коротко, холодно, как приговор: «Крах на Уолл‑стрит: новые подробности. Исчезновение Винсента Уиттмана». Материя статьи была сухой: факты, даты, имена людей, чьи фамилии он помнил со вздохом. Суть — банкротство, расследование, внезапное исчезновение из числа свидетелей; репортаж напускал ощущение незавершенного дела. Его сердце сжалось. Первым пришла туманная, животная отрицалка: это не может быть о нём. Потом сознание, как отрезвляющий поток, прояснилось — газетный текст перечислял детали, которые знали немногие; то, чего нельзя было просто выдумать. Руки Винсента стали холодными. Он заметил, как мелкая дрожь пробежала по ним, и с усилием сжал газету так, чтобы заголовок не был виден с коридора. Мысль о том, что Аластор мог читать это утром, возник мгновенно и неприятно — и не как догадка, а как твёрдое понимание: хозяин дома уже был в курсе. Мысли метнулись тысячей стрел: - Если об этом узнают новые соседи, вопрос о его личности всплывёт раньше, чем он успеет сообразить, что делать. - Если Аластор знает и держит молчание — это значит, у него есть причина. Причина, которая может быть и защитой, и угрозой одновременно. - Нельзя выходить на улицу. Нельзя показывать волну паники. Нельзя доверять первому инстинкту — бежать. Он прочитал статью ещё раз, тщательнее: имена корреспондента, дата публикации, намёки на расследование. Где‑то в тексте мелькала фраза о возможных свидетелях и «неожиданных исчезновениях», и она казалась ему с ледяной логикой направленной прямо на него. Винсент аккуратно сложил газету. Руки все ещё дрожали, но мысль уже выстраивала план минимальных действий: держаться в доме, не привлекать внимания, не трогать никаких телефонов и записей, попытаться узнать у Аластора, насколько глубоко тот понимает, что произошло. И — самое трудное — не выдать паники, пока не понял, с чем имеет дело.