Часть 27. Вечер в Министерстве.

𓆙𓆙𓆙

Утром Веронику разбудил топот маленьких ножек. Тони — её младший брат — вернулся из лагеря. Она встала, застелила кровать и вышла в коридор. Заглянула в детскую: там мама сидела на краю кровати и переодевала Тони в домашнюю одежду. — Привет, сладенький пирожок! — Вероника присела на корточки, и брат, выскользнув из маминых рук, тут же бросился к сестре, обхватив её за шею пухлыми ладошками. — Да-да, и я скучала. Понравилось в лагере? Утро наполнилось смехом, запахом завтрака и кофе. Тони без умолку рассказывал про каких-то жуков, про костёр и про мальчика, который упал в крапиву. Вероника смеялась вместе со всеми, и на пару часов ей даже удалось забыть о предстоящем вечере. День пролетел незаметно. В четыре часа Вероника пошла в душ. Она тщательно натёрлась мочалкой, прошлась станком по коже, смыла с себя всё лишнее — усталость, тревогу, дурные сны. Горячая вода барабанила по плечам, и на мгновение ей показалось, что она смывает не просто пену, а весь вчерашний день. Когда она вернулась в комнату в полотенце, на кровати лежал небольшой свёрток. К нему была приколота открытка — выведенные слова маминым почерком: «От мамы и папы». Вероника развернула свёрток. Внутри лежало красивое нижнее бельё — тонкое, почти невесомое, кремового оттенка, — и флакон её любимых духов. Она поднесла флакон к лицу, вдохнула знакомый аромат и впервые за день улыбнулась по-настоящему. К пяти часам все начали потихоньку суетиться. Начало торжественной части вечера в Министерстве было назначено на семь. Полли ходила из комнаты в комнату, поправляя то скатерть, то занавеску, — хотя никто из гостей к ним сегодня не собирался. Альберт, изгнанный из гостиной, сидел на кухне и делал вид, что читает газету. Ровно в пять в дверь постучали. Вероника открыла. На пороге стояла Виктория — та самая девушка с русыми волосами, одна из дочерей Элеонор Лайтхэнд. Сегодня она была одна, с небольшим чемоданчиком в руке. — Добрый вечер, мисс Глоувуд, — произнесла она, входя. В гостиной всё было готово. Виктория поставила чемодан на знакомый столик, щёлкнула замками и, достав палочку, лёгким движением трансфигурировала обычный стул в парикмахерское кресло — высокое, с откидывающейся спинкой и подставкой для ног. Вероника без лишних слов уселась в кресло. Стянула через голову футболку, оставшись в узком топе на бретелях, чтобы потом не испортить причёску. Плечи чуть подрагивали — то ли от прохлады, то ли от волнения. Виктория встала у неё за спиной. Сначала она просто пропустила волосы сквозь пальцы — медленно, от корней до кончиков, оценивая текстуру, густоту, послушность. Затем взяла расчёску и начала прочёсывать прядь за прядью. Движения были уверенными, но бережными — ни одного рывка, ни одного запутавшегося волоска. Она разделила волосы на секции, заколола лишнее. Ловко, почти играючи, принялась плести у основания затылка тонкие, едва заметные косички — каркас для будущей конструкции. Затем в ход пошла магия: кончик палочки мягко засветился, и пряди начали послушно обвиваться вокруг собранной основы, скручиваться в жгуты, переплетаться. Виктория работала молча, лишь изредка касаясь пальцами висков Вероники, чуть поправляя наклон головы. Завивка шла по ярусам: сначала она собрала основную массу волос в высокий узел, но не гладкий и не тугой — живой, фактурный, с видимой игрой локонов. Затем, прядь за прядью, оформила отдельные завитки, переплела их между собой, создавая объём и динамику. Несколько локонов она намеренно оставила свободными — те, что должны были обрамлять лицо. Их Виктория накрутила особенно тщательно, превратив в крупные, упругие волны. Напоследок она выпустила из пучка ещё пару тонких прядей у шеи, мягко завила и уложила так, чтобы они спадали на плечи, смягчая строгую линию собранных волос. Вероника сидела с закрытыми глазами, чувствуя, как голова становится легче, а причёска обретает форму. Магия Виктории ощущалась как лёгкое тепло у корней, как щекотка на коже головы, как едва уловимая вибрация, от которой волосы послушно принимали нужное положение. Наконец Виктория обошла кресло спереди, критически оглядела работу, поправила один-единственный локон у виска и удовлетворённо кивнула. — Готово, мисс Глоувуд. Можете взглянуть. Вероника поднялась и подошла к зеркалу. Причёска представляла собой роскошный, объёмный высокий пучок — одновременно элегантный и воздушный. На тёмных, почти чёрных волосах Вероники она заиграла особенно драматично и благородно. Волосы были собраны высоко на затылке в сложную, фактурную конструкцию — не гладкую и не тугую, а живую, с видимой структурой локонов, создававшей эффектный объём. В композиции пучка угадывались переплетения прядей и мягкие завитки, придававшие укладке движение. Глубокий, почти чёрный цвет делал эти завитки выразительными, словно бархатные волны. Несколько свободных прядей искусно выбивались из пучка и мягко обрамляли лицо и шею. Они были завиты в крупные, упругие локоны, которые изящно спадали на плечи и скулы, создавая романтичный контраст с высокой собранной частью. Тёмные волосы приобрели глубокий, насыщенный блеск — они сияли, как полированный обсидиан, как ночное небо, в котором вот-вот зажгутся звёзды. Вероника медленно повернула голову вправо, влево. Локоны качнулись, поймали свет и заиграли. Она встретилась в зеркале с Викторией и впервые за день улыбнулась — не натянуто, а с искренним, тихим изумлением. Полли спустилась со второго этажа. Её каблуки мягко простучали по деревянным ступеням, и Вероника, всё ещё стоявшая у зеркала, обернулась. — Нам пора уходить, мы уже готовы, — объявила Полли, поправляя край платья. За ней спустился Альберт. Он вёл за руку Тони — и были они одеты как две капли воды, будто большое и маленькое отражения. Оба в строгих чёрных костюмах-тройках. Под пиджаками белели свежие рубашки, на шее — классические чёрные галстуки, а в нагрудных карманах лежали белоснежные платки. Альберт нёс свой костюм с той спокойной уверенностью, какая приходит только с годами, а Тони старательно копировал отца: хмурил брови, держал спину прямо и то и дело поправлял платок, явно гордый своей ролью в сегодняшнем вечере. Вероника замерла. Она смотрела на свою семью, и на губах сама собой расцвела влюблённая, нежная улыбка — та, что приходит без спроса, когда сердце переполняется. Полли была одета в длинное струящееся платье приглушённого оливково-зелёного оттенка. Ткань мягко облегала фигуру и ниспадала к полу, а высокий вырез-халтер открывал плечи и шею, придавая образу благородную стройность. Никаких лишних деталей — только линия, только цвет, только достоинство. — Люциус сказал, что вы должны прийти позже, — произнёс Альберт, перехватывая ладошку Тони поудобнее. — Драко зайдёт за тобой. Он поймал взгляд дочери и мягко, ободряюще кивнул — без лишних слов, одними глазами. Полли на мгновение задержалась у двери, оглянулась на Веронику и послала ей воздушный поцелуй. — Мы будем ждать вас там, дорогая. Дверь закрылась. В доме стало тихо. Вероника осталась одна — в гостиной, где всё ещё стоял зачехлённый манекен, где на столике лежала раскрытая коробка с туфлями, а в воздухе витал шлейф маминых духов и ожидания. — Давайте приступим к платью, — произнесла Виктория и решительно подошла к манекену. Она расстегнула чехол — тот с тихим шелестом соскользнул к основанию подставки. Вероника ахнула и непроизвольно прижала ладонь к губам. Мама не преувеличивала. Платье действительно было великолепным. Длинное, вечернее, глубокого сапфирово-синего оттенка — такого насыщенного, что, казалось, в складках ткани прячется само ночное небо. Плотное покрытие из пайеток ловило свет и рассыпало его по комнате сотнями мерцающих искр. Ткань переливалась при каждом, даже самом лёгком движении, создавая эффект дорогого глиттера — не кричащего, а благородного, словно драгоценная пыль. Лиф был выполнен в стиле корсета: он плотно облегал фигуру, подчёркивая талию и грудь. Глубокий вырез в форме сердечка и открытые плечи визуально удлиняли шею, придавая образу женственность и стать. Вертикальные швы на лифе создавали дополнительную структуру, обещая сделать силуэт стройнее и собраннее. Плечи оставались открытыми, но их украшали мягкие драпировки, плавно переходящие в линию декольте, — утончённая, почти невесомая деталь. Юбка имела сложный крой, напоминающий силуэт «русалка»: ткань плотно облегала бёдра, а затем плавно расширялась книзу, образуя лёгкий шлейф. Но самой эффектной деталью был высокий разрез сбоку — он изящно открывал ногу, добавлял динамики и позволял продемонстрировать обувь, не нарушая общей элегантности наряда. Виктория помогла Веронике облачиться в платье. Ткань скользнула по коже прохладным шёлком, корсет обнял талию, застежки одна за другой встали на свои места. Затем — туфли. Серебристые, сверкающие, они сели на ногу идеально, будто их отливали специально по её стопе. Время было девятнадцать двадцать четыре. Вероника встала перед зеркалом в коридоре, не узнавая себя. Виктория ещё раз обошла её кругом: проверила швы, одёрнула подол, поправила макияж — лёгкий, почти незаметный, лишь подчёркивающий всё самое красивое. Движения у неё были скупыми, профессиональными, но в глазах мелькало что-то тёплое, почти материнское. — Что ж, выглядите вы обворожительно, — произнесла она, отступая на шаг. — Желаю вам хорошего вечера, мисс Малф... — Она запнулась и поправилась с лёгкой, извиняющейся улыбкой: — Мисс Глоувуд, простите. До свидания. Виктория подошла к двери, потянула ручку на себя — и замерла. На пороге стоял Драко с поднятой для стука рукой и большим белым бумажным пакетом в другой. Перед Вероникой было само воплощение классической мужской элегантности. Драко был облачён в строгий чёрный костюм-тройку из глубокого, насыщенного чёрного цвета — матового, благородного, без единого намёка на дешёвый блеск. Пиджак сидел идеально: приталенный крой, чётко очерченные плечи, лацканы средней ширины, отутюженные до безупречной остроты. В нагрудном кармане белел платок — единственное светлое пятно во всём ансамбле. Жилет, застёгнутый на все пуговицы, плотно облегал торс, создавая вертикаль и визуально вытягивая силуэт. Брюки с аккуратными стрелками сидели так, что образовывали лёгкую складку на обуви — признак идеальной посадки. Из-под рукавов пиджака чуть выглядывали манжеты белоснежной рубашки, а чёрный галстук, завязанный классическим узлом, лежал ровно, не создавая лишнего объёма. Поверх костюма было накинуто длинное чёрное пальто — прямое, классическое, длиной почти до середины икры. Широкие лацканы повторяли форму лацканов пиджака, создавая единую, мощную линию. На ногах — начищенные до зеркального блеска чёрные оксфорды, на запястье — золотые часы с крупным циферблатом, единственный намёк на роскошь в этом строгом, монохромном ансамбле. — Хорошего вечера, — произнёс Драко, придерживая дверь и пропуская Викторию. Дверь закрылась. Он повернулся — и замер. Обомлел. Глаза его медленно прошли по всей фигуре Вероники — от сверкающих туфель до высокого пучка, — и в них отразилось что-то, чего она раньше не видела: полное, безоговорочное восхищение. Он подошёл медленно, будто боясь спугнуть мгновение, и поцеловал её — мягко, едва касаясь губ. Пальцы его скользнули к виску, невесомо тронули локон, спадающий на плечо. — Ты прекрасна, — прошептал он. — Но кое-чего не хватает. Драко двинулся вглубь гостиной и поставил пакет на диван. Запустил руку внутрь, извлёк маленькую коробочку и протянул Веронике. — Теперь у меня есть кольцо. Вероника приняла коробочку и раскрыла. Сапфир вспыхнул в свете люстры — глубокий, синий, окружённый россыпью бриллиантовой крошки. Холодный огонь на бархатной подушечке. Она застыла, не в силах отвести взгляд. Драко, заметив её оцепенение, мягко перехватил инициативу: достал кольцо, взял её левую руку и надел на безымянный палец. Камень качнулся и замер. Он поднёс её руку к губам и поцеловал — медленно, чуть задержавшись. Затем потянул её за собой к зеркалу в коридоре. — Постой тут, — сказал он и вернулся к дивану, где лежала большая коробка. — Закрой глаза. Вероника послушалась, опустила веки, но губы её уже шептали: — Драко, кольцо великолепно... Она услышала, как он обходит её сзади. Затем — тихое бряцание, перезвон металла о металл, и на плечи, на шею легло что-то большое и холодное. Тяжесть драгоценности, покалывание камней, касание цепочки вдоль ключиц. — Открывай. Вероника распахнула глаза и встретилась в зеркале с собственным отражением. На груди сияло колье — то самое, из бутика. Сапфиры горели синим пламенем, бриллианты переливались белым. Она поднесла пальцы к камням, коснулась их, не веря. — О боже... Драко, это очень дорого. Я не могу принять такое. — Можешь, — он стоял за её спиной и смотрел на неё в зеркало. — Ты моя невеста. И тебе очень идут сапфиры.

𓆙𓆙𓆙

— Нам пора, — произнёс Драко, бросив короткий взгляд на часы. Он подошёл к входной двери, проверил замок и запер его. Щелчок прозвучал сухо и окончательно — словно отрезая дом от всего, что в нём осталось: от утренних слёз, от бессонной ночи, от сомнений. — Аппарируем со двора. Они вышли в сгущающиеся сумерки. Сад ещё хранил дневное тепло, где-то в кустах затихал последний дрозд. Драко взял Веронику за руку — крепко, уверенно, — и мир вокруг них сжался, свернулся в тугую точку, чтобы в следующее мгновение развернуться заново. Они оказались на улице Лондона. Вечерний город дышал влажным асфальтом и бензином, где-то вдалеке гудели автомобили, и первые фонари уже зажигались вдоль тротуаров. Вероника на мгновение пошатнулась — аппарация всегда давалась ей с лёгким головокружением, — но Драко придержал её за локоть. — Сюда, — сказал он, указывая на старую красную телефонную будку, одиноко стоявшую у края тротуара. Они подошли. Драко распахнул скрипучую дверь и пропустил Веронику внутрь. В будке пахло пылью и старой краской. Он набрал на дисковом телефоне короткий номер — шесть цифр, — и из трубки, вместо гудков, раздался прохладный женский голос: — Назовите цель вашего визита. — Драко Малфой и Вероника Глоувуд, — чётко произнёс он. — Приглашены на торжественный вечер в Министерстве магии. В трубке что-то щёлкнуло. Из щели для монет выскользнули два серебристых значка с их именами. Драко приколол свой к лацкану пальто и протянул второй Веронике. Она закрепила значок на корсаже платья, чувствуя, как холодный металл касается разгорячённой кожи. Пол будки дрогнул — и начал медленно опускаться. Стены из красного дерева и стекла поползли вверх, сменяясь каменной кладкой, и через несколько секунд перед ними открылся огромный, залитый светом атриум Министерства. Они вышли из лифта в просторный коридор, откуда уже доносился приглушённый, но отчётливый гул — низкий, многоголосый, какой бывает только в больших залах, где собрались десятки людей. Чем ближе они подходили к распахнутым дверям, тем громче становился шум: смех, обрывки разговоров, звон бокалов, шорох мантий и платьев. Драко чуть замедлил шаг и взял Веронику под руку. — Готова? — спросил он одними губами. Она кивнула, хотя сердце колотилось где-то в горле. И они вошли. Зал Министерства был огромен. Высоченный потолок терялся в дымке магического освещения, а сам зал был залит тёплым, густым светом — жёлтым и белым одновременно, словно сотни свечей и магических шаров смешали свои лучи в единое сияние. Этот свет дрожал на мраморных колоннах, отражался в начищенном до блеска полу и мягко ложился на лица — нарядные, оживлённые, обращённые друг к другу. Людей было очень много. Они заполняли всё пространство: стояли группами, прохаживались между колоннами, собирались у высоких столиков с закусками и шампанским. Сцена в дальнем конце зала пустовала — на ней уже никто не стоял, официальная часть, видимо, завершилась, и вечер плавно перетёк в светский приём. Гости разбились на кружки, вели негромкие беседы, склонялись друг к другу, обменивались рукопожатиями и поцелуями в щёку. В самом центре зала возвышался фонтан — тот самый, что установили на месте прежней статуи, — но Вероника лишь скользнула по нему взглядом, не задерживаясь. Сейчас всё её внимание поглотила толпа. Мелькали мантии, дорогие платья, блеск украшений. Где-то слева негромко, но заливисто рассмеялась ведьма в алом, ей вторил грузный волшебник с пышными усами. Справа двое мужчин в строгих костюмах что-то обсуждали, склонив головы друг к другу и понижая голос до доверительного шёпота. Пара молодых девушек прошла мимо, обдав Веронику шлейфом цветочных духов. Шум стоял непрерывный — не оглушительный, но плотный, обволакивающий: голоса, шаги, звон бокалов, шелест мантий, стук каблуков по мрамору. И всё это сливалось в единую, живую, пульсирующую атмосферу, в которой Вероника на мгновение почувствовала себя крошечной — маленькой фигуркой в огромном, сверкающем зале. Она чуть сильнее сжала локоть Драко. Он ответил тем же — коротким, едва заметным пожатием, — и повёл её вперёд, в самую гущу. Драко повёл её вперёд, в самую гущу. И зал начал замечать. Сначала — ближайшие к входу гости. Один обернулся, за ним другой, третий. Разговоры не обрывались резко, но становились тише, будто звук прикручивали невидимой рукой. По толпе пробежал тот особенный, едва уловимый шорох — шорох узнавания, — который всегда сопровождает появление тех, на кого стоит посмотреть. Вероника шла под руку с Драко, чувствуя, как десятки глаз скользят по ней: по сапфировому платью, переливающемуся при каждом шаге, по колье, горящему синим огнём на груди, по кольцу, вспыхивающему на пальце всякий раз, когда свет падал на камень. До неё долетали обрывки — не слов даже, а вздохов. Кто-то ахнул. Кто-то выдохнул едва слышное «посмотри...». Дама в лиловом, стоявшая у колонны, прижала веер к губам и проводила пару долгим, пристальным взглядом. — Это Малфой? Сын Люциуса? — А кто с ним? — Вы только взгляните на колье... — Говорят, помолвка... Шепотки расползались по залу, как круги по воде. Головы поворачивались вслед — одни с искренним восхищением, другие с любопытством, третьи с холодным, оценивающим прищуром. Драко держался безупречно: спина прямая, подбородок чуть приподнят, шаг уверенный, но неспешный. Он вёл невесту сквозь толпу с той естественной властностью, какая даётся только кровью и воспитанием. Вероника старалась не опускать глаз. Щёки горели, но она держала спину, как учила мама, и позволяла колье ловить свет, а платью — струиться. В этот момент с другого конца зала, перпендикулярно их движению, к центру пробирались Альберт и Полли. Альберт — подтянутый, в строгом чёрном костюме-тройке, — кивал знакомым и чуть заметно улыбался. Полли в оливково-зелёном платье шла рядом, и взгляд её то и дело отыскивал в толпе дочь. Заметив Веронику, она на мгновение замерла, прижала ладонь к груди и одними губами прошептала: «Боже...» Альберт сжал её локоть, и они продолжили путь. Зал загудел сильнее. Люди переводили взгляды с Малфоев на Глоувудов, сопоставляли, перешёптывались. Две семьи двигались навстречу друг другу, и между ними, словно по живому коридору из любопытных глаз, шли Драко и Вероника. И вдруг толпа расступилась — или, вернее, из неё выступила Рита Скитер. Она буквально вынырнула из гущи гостей и застыла прямо посередине зала, на пути у проходящей пары. В своём неизменном ярко-зелёном костюме, с пером-самопиской, замершим в воздухе у плеча, она являла собой странное зрелище: журналистка, потерявшая на мгновение всю свою профессиональную хватку. Рот её был приоткрыт — чуть-чуть, почти незаметно, но для Риты Скитер этого было достаточно, чтобы выдать крайнюю степень удивления. Она проводила Драко и Веронику взглядом — медленным, цепким, въедливым. Прищурилась, чуть склонила голову набок, словно прицеливаясь. Глаза её блеснули — в них читался не просто профессиональный интерес, а что-то глубже: азарт гончей, почуявшей след. Перо дрогнуло в воздухе и юркнуло в раскрытый блокнот, который она уже извлекла из сумочки. Драко, заметив её, лишь чуть заметно дёрнул уголком губ — то ли усмехнулся, то ли предупредил. И повёл Веронику дальше, туда, где в окружении нескольких гостей стояли Люциус и Нарцисса. Драко подвёл Веронику к родителям. Нарцисса, увидев их, расцвела в улыбке — той самой, редкой, которыми она одаривала лишь самых близких. Она подалась вперёд и, не дав Веронике даже произнести приветствие, заключила её в объятия — мягко, но искренне, по-настоящему. — Девочка моя, ты выглядишь прекрасно, — произнесла она, чуть отстраняясь и оглядывая невесту сына с нескрываемым восхищением. — Просто прекрасно. Люциус, стоявший рядом, перевёл взгляд с Вероники на сына и обратно. Затем коротко, сдержанно кивнул. На его тонких губах проступила едва заметная, но довольная улыбка — та, что говорит больше любых слов. Он не произнёс ни звука, но взгляд его, скользнувший по сапфирам, по лицу Вероники, по гордой осанке сына, был красноречивее всяких похвал. Да, этот выбор он одобрял. Целиком и полностью. В ту же секунду к ним подошли Альберт и Полли. Полли, не тратя времени на формальности, широко улыбнулась и шагнула прямо к Нарциссе. Женщины обнялись — тепло, почти по-родственному, как старые подруги, которых свела вместе судьба их детей. Полли что-то шепнула Нарциссе на ухо, и та тихо рассмеялась, качнув головой. Люциус тем временем повернулся к Альберту и протянул руку. Открыто, твёрдо, без тени снисхождения. Альберт, чуть помедлив, пожал её — крепко, по-мужски, глядя в глаза. Этот жест длился всего пару секунд, но в нём было всё: уважение, согласие, молчаливое признание нового союза. И вдруг — шум. Зал снова наполнился звуками, будто кто-то повернул невидимый рычаг. Гости, которые мгновение назад затаив дыхание следили за встречей двух семей, разом отвели взгляды и вернулись к своим беседам. Смех, звон бокалов, обрывки разговоров — всё это обрушилось обратно, заполняя пространство, словно ничего и не было. Словно зал, задержавший дыхание, наконец выдохнул и деликатно отвёл глаза, понимая: здесь всё уже случилось. Здесь всё уже решено. Драко переглянулся с Вероникой и чуть сжал её руку. Она ответила тем же — и впервые за вечер почувствовала, как напряжение, державшее её в тисках, начало понемногу отпускать. — Как прошла торжественная часть? — спросил Драко, беря с подноса проходящего мимо эльфа бокал шампанского. — Всё отлично, — ответил Люциус, провожая эльфа рассеянным взглядом. — Улицы действительно хорошо восстановили. Ещё умудрились поставить несколько фонтанов и памятников. Весьма достойная работа. Он уже собирался добавить что-то ещё, но осёкся: рядом с ним, словно из воздуха, возникла Рита Скитер. Её приторная улыбка растянулась до ушей, а прыткопишущее перо замерло у самого плеча, готовое в любую секунду сорваться с места. — Добрый вечер! — проворковала она, и голос её прозвучал слаще засахаренных фруктов. — Я невольно подслушала: вы говорите о результате своих вложений? Не против, если я возьму у вас короткое интервью? — Конечно, Рита, — ответил Драко, опередив отца. В ту же секунду все увидели, как глаза Скитер засияли — не просто блеснули, а именно засияли, будто внутри у неё зажглись два маленьких, жадных фонаря. Рыба заглотила наживку. Она развернулась к Люциусу и Нарциссе, перо застыло над блокнотом. — Вам понравилось то, на что пошли ваши вложения? — спросила она, чуть склонив голову набок. — Средства, я имею в виду. Люциус выдержал короткую паузу — ровно такую, чтобы ответ не прозвучал заученно. — Мы искренне рады, что наши средства пошли на улучшение магического Лондона. Нам понравилось то, что сделали профессионалы своего дела. И я искренне буду рад, если будут ещё благотворительные вечера, на которых мы все сможем совершить доброе дело. Рита едва заметно облизнула губы — жест, который она, кажется, сама за собой не замечала. — Вы пожертвовали четыреста пятьдесят тысяч галеонов, — продолжила она, и перо дёрнулось, записывая цифру. — С учётом помолвки вашего сына, не стало ли это накладно для семейного бюджета? Она бросила быстрый взгляд — раз, другой — на лица стоявших рядом членов двух семей. Этот взгляд скользнул по Нарциссе, задержался на Веронике, перепрыгнул на Полли и Альберта. Словно искал трещину. Люциус улыбнулся — спокойно, даже чуть лениво. — Хоть сумма и была внушительной, я был готов к тому, что вскоре понадобятся средства на восстановление магического наследия. Поэтому помолвка моего сына для нас совсем не накладна. Рита чуть прищурилась. Перо строчило как заведённое. — И как скоро состоится помолвка вашего сына? — спросила она, переводя взгляд на Веронику. — И кто его невеста? Люциус развернулся корпусом к Глоувудам и сделал приглашающий жест — широкий, открытый, словно представлял гостей на сцене. — Позвольте мне познакомить вас. Это семья Глоувуд. Альберт Глоувуд — он работает в Министерстве, в Отделе регулирования магических популяций и контроля над ними. Мы с ним были школьными друзьями. Это его супруга, Полли. Где-то здесь ещё, кажется, бегает их младший сын Тони, но, боюсь, вы его не догоните. А это Вероника — моя будущая невестка. Рита перевела взгляд на Веронику, и её улыбка стала чуть шире. Перо замерло в воздухе, ожидая. — Здравствуйте, Вероника. Скажите, сколько вам лет? Вероника выпрямилась. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё трепетало. — Добрый вечер. Мне через пять дней будет восемнадцать. — Прекрасно выглядите, — пропела Рита, и комплимент этот прозвучал почти искренне. — Скажите, вы волнуетесь? И на какое число назначена ваша свадьба? Не успела Вероника открыть рот, как вперёд выступил Люциус. — Свадьба назначена на десятое августа, — произнёс он тоном, не допускающим возражений. — Простите, Рита, мы можем на этом закончить? — Да, конечно, — она улыбнулась — хитро, узко, по-лисьи — и, круто развернувшись на каблуках, исчезла в толпе так же внезапно, как появилась. Перо нырнуло за ней, словно привязанное. Драко выдохнул. Полли переглянулась с Нарциссой, и та чуть заметно закатила глаза. Альберт, до этого стоявший с каменным лицом, позволил себе короткий смешок. А в зале снова зашумели — теперь уже окончательно, словно все разом решили, что интермедия закончилась и можно возвращаться к светским беседам. Драко обвёл взглядом толпу — неспешно, по-хозяйски, — и среди моря мантий и вечерних платьев выхватил два знакомых силуэта. Блейз Забини и Теодор Нотт стояли чуть поодаль, у колонны, и о чём-то негромко переговаривались. — Простите, мы покинем вас ненадолго, — произнёс Драко, поворачиваясь к родителям. — Конечно, — кивнул Люциус. — Только не покидайте вечер совсем. Уйдём все вместе. Драко взял Веронику под руку и повёл сквозь толпу. Гости расступались перед ними почти незаметно — кто-то отступал на полшага, кто-то просто чуть разворачивал плечи, — и этот живой коридор сам ложился под ноги. Блейз и Тео стояли спиной. Драко коснулся плеча Блейза — легко, кончиками пальцев, — и оба одновременно обернулись. Тео чуть не подпрыгнул. Глаза его расширились, он отступил на полшага и шумно выдохнул. — Ничего себе!.. Я в шоке. Ты прекрасно выглядишь, детка, — выпалил он, переводя взгляд с Вероники на Драко и обратно. — Но раз вы тут вместе, я так полагаю, что всё серьёзно? Вероника мягко отпустила руку Драко, и тот шагнул к друзьям. Они обменялись рукопожатиями — не формальными, а настоящими, с лёгким приобниманием за плечи, как здороваются люди, которые прошли вместе не один год и не одну передрягу. — Рад видеть вас, — произнёс Драко, отступая на шаг. — Оба отлично выглядите. — Как мы с вами сразу не увиделись? — спросил он, оглядываясь на зал. — Да только зашли, — ответил Блейз. — Слушай, а вы не хотели бы отсюда уйти куда-нибудь? — подхватил Тео, понижая голос и делая жест в сторону выхода. — Мы пока не можем уйти, — ответил Драко и чуть повернул голову, указывая взглядом туда, где в окружении гостей всё ещё стояли Люциус с Нарциссой. Блейз тем временем скользнул взглядом по Веронике — открыто, но без назойливости, так, как смотрят на произведение искусства, в котором пытаются разглядеть все детали. И увидел кольцо. Его взгляд задержался на безымянном пальце, и бровь чуть приподнялась. — Можно вас поздравить? — спросил он, переводя глаза на Драко. — Или это просто подарок? Драко выдержал крошечную паузу, и уголок его губ дрогнул. — Можно сказать, что можно и поздравить. — А как насчёт него? — Блейз едва заметно кивнул влево. Драко и Вероника одновременно, почти синхронно, повернули головы. Возле фонтана, в самом центре зала, стояла семья Фиксли: Гарет Фиксли, высокий и грузный, его супруга Мардж с веером в руке и, конечно, их сын — Маркус. Тот то и дело жался к матери, дёргая её за рукав и что-то воодушевлённо рассказывая — на лице его было написано то особенное выражение, с каким люди делятся новостями, интересными исключительно им самим. Драко кивнул в ту же сторону — коротко, почти незаметно. Затем пальцы его легко коснулись сапфирового платья Вероники — чуть выше локтя, почти невесомо, но достаточно, чтобы привлечь её внимание. — Пойдёмте, пройдёмся в ту сторону? — произнёс он негромко. — Может быть, не стоит? — спросила Вероника шёпотом. Голос дрогнул. Но Драко уже двинулся. Блейз тут же встал по левую руку от него и, склонив голову, зашептал что-то на ухо — быстро, тихо, серьёзно. Тео, не проронив ни слова, обошёл компанию и оказался по правую руку от Вероники. Он не касался её, даже не смотрел в её сторону, но оказался так близко, что она почувствовала исходящее от него спокойное, уверенное тепло. И в этот момент Вероника ощутила это — то, чего ей так не хватало весь день. Сейчас, в окружении этой компании, в этой живой стене из плеч и спин, она шла за живым щитом. Щитом, который просто не позволит никому даже приблизиться. Никому даже попытаться пробить брешь. Она подняла подбородок чуть выше и зашагала твёрже. Сапфиры на груди сверкнули в такт движению. Они шли медленно, неторопливо, старательно придерживаясь тона официальных, ни к чему не обязывающих разговоров — тех, что ведутся на ходу, вполголоса, пока взгляд скользит по лицам гостей. Но с каждым шагом расстояние между двумя компаниями сокращалось, и вот уже семья Фиксли заметила их. Маркус состроил гримасу отвращения — открытую, даже не пытаясь её скрыть, — и окинул всех четверых презрительным, липким взглядом. Мардж, напротив, не видела вообще ничего, кроме платья и колье на шее Вероники. Её глаза буквально впились в сапфиры, и в них читалась та особенная, нездоровая зависть, какую вызывают вещи, которые не можешь себе позволить. Но Гарет — Гарет Фиксли не сдержался. Когда Тео почти коснулся его плечом, проходя в каком-то дюйме, он вдруг заговорил — громко, нарочито громко, словно объявляя тост: — Прекрасный вечер, мистер Малфой, не так ли? Вся компания остановилась — одновременно, как по команде. Тео и Блейз плавно, почти неуловимым движением перестроились: они отступили на полшага и встали чуть за спиной Вероники, образовав живую стену — не угрожающую, но готовую. — Добрый вечер, мистер Фиксли, — ответил Драко. Голос его прозвучал ровно, спокойно, с той опасной вежливостью, от которой у Вероники всякий раз холодели пальцы. — Вы правы, всё сегодня действительно великолепно. Как ваша командировка в Бельгию? Всё прошло удачно? Гарет на мгновение поджал губы. — Это конфиденциальная информация, так что не будем об этом, — отрезал он. — До меня долетели шёпотки из зала о том, что у вас скоро свадьба. Это так? Драко позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — Это не конфиденциальная информация, так что — да. Это так. Но с моей невестой вы, конечно, знакомы, — он указал свободной от Вероники рукой на неё, и жест этот был полон достоинства. И тут взорвался Маркус. — Это отвратительно! — выплюнул Маркус, подаваясь вперёд. Щёки его пошли красными пятнами, голос сорвался на почти визгливые ноты. — Вы все отвратительны! Ты, тварь, что ты держишь под руку, и дружки твои! Вероника услышала шаг позади себя — тяжёлый, резкий, — и, не оборачиваясь, выбросила правую руку в сторону, преграждая дорогу Теодору. Ладонь упёрлась в воздух, но этого хватило: Тео замер. В ту же секунду Блейз, не проронив ни звука, схватил его за плечо и потянул обратно — к себе, в строй. Повисла тишина. Та самая, звонкая, какая бывает за секунду до удара. Где-то рядом звякнул бокал, кто-то из гостей обернулся, почуяв неладное. Драко не шелохнулся. Он стоял всё с той же прямой спиной, с тем же спокойным, почти скучающим выражением лица. Лишь уголок его губ чуть дрогнул — не то от брезгливости, не то от сожаления. — Маркус, — произнёс он негромко, и в голосе этом не было ни гнева, ни обиды, ни даже холода. Только та особенная, почти осязаемая усталость, с какой взрослый журит расшалившегося ребёнка. — Ты на светском мероприятии. Здесь так не говорят. Зачем же так? Он выдержал паузу — ровно в один удар сердца, — и перевёл взгляд на Гарета. Гарет Фиксли стоял и молчал. Он не одёрнул сына. Не произнёс ни слова извинения. Даже не поморщился. Лишь перевёл взгляд с Драко на Маркуса и обратно, и в этом взгляде не было ни стыда, ни укора — одно только спокойное, каменное безразличие. Словно всё происходящее не стоило его внимания. Словно он ждал, что сцена эта рассосётся сама собой, как рассасываются мелкие неудобства. Драко встретил его взгляд — и не отвёл. Ни мускул не дрогнул на его лице. Затем он снова повернулся к Маркусу, и на этот раз в голосе прорезалась сталь. — Полагаю, на сегодня ты достаточно сказал. — Он чуть склонил голову к Веронике и добавил, понижая голос до интимного, почти тёплого: — Идём. Он не ждал ответа. Лишь чуть сжал её руку — и они двинулись дальше. Блейз и Тео, всё так же за спиной, всё так же рядом. Проходя мимо Гарета, Тео на мгновение задержал на нём взгляд — короткий, но говорящий больше любых слов, — и проследовал дальше. А Маркус остался стоять у фонтана, сжимая и разжимая кулаки. Никто из семьи не сказал ему ни слова. Шум зала постепенно возвращался — но уже не тот, что прежде. Казалось, в воздухе остался лёгкий, едва уловимый осадок, и гости, сами того не замечая, стали чуть тише переговариваться. Оставшаяся часть вечера потекла плавно и даже приятно. После стычки у фонтана Вероника почувствовала, как внутри что-то переменилось — будто она наконец перешагнула через невидимый порог и оказалась на другой стороне собственного страха. Следующие полтора часа Драко и Вероника провели в компании Теодора и Блейза. Они не отходили от них ни на шаг — четверо молодых людей двигались сквозь толпу как единое целое, и в этом движении было что-то от медленного, уверенного танца. Тео то и дело отпускал колкости — вполголоса, краем рта, — и Вероника ловила себя на том, что улыбается. Блейз держался чуть более отстранённо, но его присутствие ощущалось как надёжный якорь: он молча подавал бокалы, вовремя уводил разговор в сторону, когда тема становилась скользкой, и следил за залом поверх голов — спокойно, цепко, привычно. Люциус и Нарцисса почти всё время оставались с Глоувудами. Две семьи, ещё вчера принадлежавшие к разным мирам, теперь стояли вместе, и это не укрылось от глаз гостей. Полли и Нарцисса нашли общий язык сразу и непринуждённо — они то смеялись над чем-то, прикрывая губы веерами, то склонялись друг к другу, обсуждая что-то явно не предназначенное для посторонних ушей. Люциус и Альберт держались чуть поодаль, обменивались короткими фразами, и со стороны могло показаться, что они просто поддерживают светскую беседу. Но по тому, как Люциус иногда кивал — медленно, с тенью одобрения, — и по тому, как Альберт время от времени позволял себе короткий смешок, становилось ясно: мужчины нашли общий язык. Зал тем временем жил своей жизнью. Освещение сделалось чуть более приглушённым — не тёмным, но мягким, обволакивающим. Свет магических шаров, развешанных под потолком, дрожал и переливался, словно пламя сотен свечей, и в этом свете лица казались теплее, а украшения сияли ярче. Это не был бал в строгом смысле слова — никто не объявлял танцев, не гремел оркестр, — но в воздухе разлито было то особенное, неуловимое настроение, какое бывает только на больших светских приёмах, где каждый одновременно и зритель, и участник. Гости сновали по залу: одни прогуливались неторопливым шагом, другие собирались группами и вели беседы, третьи переходили от одной компании к другой, сверкая украшениями и орденами. У длинных столов, накрытых белоснежными скатертями, был организован небольшой фуршет — изысканный, но без излишеств. Крошечные канапе с лососем и зеленью, тарталетки с грибным муссом, запечённые финики в беконе, пирамидки из миниатюрных профитролей. Эльфы в безупречных белых передниках скользили между гостями с подносами, разнося кубки с шампанским — пузырьки в них мерцали в такт магическим шарам, а лёгкий, чуть сладковатый аромат витал над толпой, смешиваясь с запахом духов и свежих цветов. Гул голосов, смех, звон бокалов, шорох мантий — всё это сливалось в единую, живую музыку вечера. Вероника огляделась: где-то справа седовласый волшебник что-то втолковывал молодому помощнику, рисуя в воздухе схемы кончиком палочки; у колонны две ведьмы в возрасте обмахивались веерами и явно обсуждали чей-то наряд; а ближе к фонтану пробежал Тони — маленький, в строгом костюмчике, с украденной с фуршета тарталеткой в руке, и Альберт, заметив это, лишь покачал головой, пряча улыбку. Вечер катился к своему завершению — медленно, величественно, как и положено хорошему светскому приёму.

𓆙𓆙𓆙

Две семьи попрощались со знакомыми и неспешно двинулись к каминам. Вечер подходил к концу, и в атриуме уже собирались первые группы гостей, готовящихся покинуть Министерство. — Что ж, был рад видеть вас, — произнёс Альберт, останавливаясь у одного из каминов. — Хороший вечер. Как вы знаете, у моей дочери через пять дней совершеннолетие, мы планировали отметить семьёй и... — Он замявшись, подбирая слова, но Полли мгновенно подхватила его мысль: — Будем рады видеть и вас. Драко уже знает, куда приходить. Тут недалеко, через квартал от нашего дома, есть магазин алкогольной продукции — в нём как раз ближайший к нам камин. Мы передадим адрес совой. — Конечно, — Нарцисса улыбнулась, поправляя край мантии. — Спасибо за приглашение. Обменялись кивками, короткими прощальными фразами. Люциус и Альберт ещё раз пожали друг другу руки. Полли и Нарцисса обнялись. А затем две семьи разошлись по разным каминам — и исчезли в зелёном пламени. Альберт приземлился последним — в тесной подсобке маленького магазина горячительных напитков, держа на руках сонного Тони. Мальчик за время вечера успел набегаться до полного изнеможения и теперь спал, уткнувшись отцу в плечо и чуть приоткрыв рот. Галстук его съехал набок, платок из нагрудного кармана давно потерялся, но выглядел он при этом совершенно счастливым. Вокруг громоздились ящики с бутылками, пахло пробкой, пылью и чем-то пряным. Альберт перехватил сына поудобнее, огляделся и, заметив хозяина — мистера Кавабана, пожилого волшебника в смешном вязаном жилете, — приложил палец к губам. Кавабан понимающе кивнул: в торговом зале у прилавка как раз стояли двое маглов, молодые парни, выбиравшие между портвейном и хересом. Альберт поправил пиджак, придал лицу невозмутимое выражение и шагнул из подсобки в зал. За ним — Полли, за ней — Вероника, аккуратно придерживающая подол сапфирового платья. Парни у прилавка обернулись и замерли. Зрелище было то ещё: из подсобки захолустного винного магазина выходила семья в полном вечернем облачении — мужчина в строгом костюме-тройке со спящим мальчиком на руках, его супруга в оливковом платье и девушка в роскошном наряде, сверкающая сапфирами и бриллиантами, словно только что сошедшая с красной дорожки. — Добрый вечер, мистер Кавабан, — произнёс Альберт громко, с той особенной небрежностью, с какой говорят о деле уже решённом и закрытом. — Ещё раз спасибо, что позволили у вас в подсобке привести себя в порядок. Очень неловко вышло с той бутылкой — хорошо, что пятна от вина отмылись. — Да-да, — подхватил мистер Кавабан, складывая руки на животе и изображая на лице величайшее участие. — Не стоит благодарности! Всегда пожалуйста. Очень жаль, что та бутылка слетела с полки. Надеюсь, платье вашей дочери не пострадало? И маленький джентльмен тоже не поранился? — Ни капли, — ответила Вероника, опуская глаза и прикусывая губу. Тони даже не пошевелился. Парни у прилавка переглянулись, пожали плечами и вернулись к своему мучительному выбору между портвейном и хересом. А семья Глоувуд вышла в прохладную августовскую ночь. Дверь за ними закрылась, и только тогда Полли позволила себе прыснуть в кулак. До дома было всего ничего — минут семь пешком через один квартал. Они шли по тихой, освещённой редкими фонарями улице. Стрекот цикад доносился откуда-то из садов, небо было ясным и звёздным. Тони спал на руках у отца, изредка причмокивая во сне. Полли шла рядом, придерживая мужа под локоть. Вероника чуть поодаль — кутаясь в лёгкую шаль, которую ей перед уходом вручила мама. Дома их встретила тишина. Альберт первым делом поднялся наверх и уложил Тони в кровать, даже не снимая с него костюмчика — так крепко спал мальчик. Полли прошла в гостиную и опустилась на диван, сбрасывая туфли. — Ну что, — сказала она, глядя на Веронику, — кажется, всё прошло хорошо. Вероника стояла посреди комнаты — всё ещё в платье, всё ещё с колье на шее — и смотрела на мать. — Да, — произнесла она тихо. — Кажется, прошло. Она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела уже не та испуганная девушка, что утром рыдала под деревом в сквере. Та, что смотрела сейчас, — держала спину прямо. И сапфиры на её груди мерцали в такт спокойному, ровному дыханию.