Ретроспектива 8.

𓆙𓆙𓆙

2000 год Правила порядка в Британии затянулись удавкой. Рейды на бывших сторонников Тёмного лорда — он же Волан-де-Морт — почти удвоились. Искали всех: самих приспешников, их семьи, укрывателей, случайных знакомых, когда-то обменявшихся парой слов. Иногда подворотни и грязные закоулки, где те могли прятаться, прочёсывали с собаками. Допросы накрывали и тех, кто когда-то просто дружил с подозрительными или отвечал на совиные письма. Те, кто ещё не отрёкся, видели: их круг таял. Осталось не больше сотни на всю Британию — тех, кто помнил Пожирателей смерти, кто участвовал хотя бы в шёпоте на кухне. Но общаться стало невозможно. Камины перехватывали, каждая искра летела под отчёт. Найти незажжённый, незамеченный очаг — всё равно что выиграть в лотерею, где ставка — собственная шея. Тогда придумали эльфов. Они не переходили защитные барьеры — точнее, большинство чар попросту не видели их, потому что эльфийская магия текла по другим венам. Эльфы забирали письма — сложенные втрое, без имени отправителя — и передавали по цепочке: от руки к руке, через тёмные лестницы, под чьими-то зашторенными окнами. Пока послание не добиралось до того, кому его содрогаясь писали в третьем часу ночи при единственной свече. За окном было тихо. Слишком тихо. Даже сверчков сожрала тишина. Информация пришла в апреле — сухая, как кость, и такая же бесполезная для тех, кто ещё надеялся. Десять бывших сторонников Волан-де-Морта, когда-то целовавших край его мантии, решили сдаться. Не просто сдаться — начать сдавать. Имена, адреса, лица, пароли. Всё, что помнили. Всё, что могло спасти их собственные шкуры. После короткого совещания — без свечей, без фраз, в полумраке подвала, где даже стены, казалось, слушали — решение вынесли как приговор: предателей убить. Никто не спорил. Не было смысла. Целый месяц ушёл на то, чтобы вычислить их местонахождение. И нашли — под охраной Министерства, в заштатном отеле на окраине, где окна выходили на глухую стену. Главный вход отпадал сразу: там дежурили авроры с мантиями, настоянными на обнаружении тёмной магии. В каждом номере сидело по двое. Две предательские глотки. Две жизни, которые решили не дохнуть в тишине, как все. На каждого выбрали своего убийцу: Сайлос Вейн, Драко Малфой, Алектра Кэрроу, Уолден Макнейр, Грегори Гойл — и ещё один, чьё имя Драко так и не запомнил. Проникновение решили провернуть через подземные ходы. Старые, сырые, пахнущие крысами и временем, когда магия ещё не боялась собственной тени. Уборщицы, работавшие в отеле, получили по десять тысяч галеонов — из сейфов Малфоев, разумеется, — и гарантию, что их семьи не тронут. Галеоны забрали молча. Гарантию приняли с дрожью в пальцах. Группа скользнула в подвал отеля через лаз, который сорок лет никто не открывал. В нос ударило плесенью и старыми тряпками. Драко наложил дезиллюминационные чары на себя и на идущего впереди Гойла — контуры расплылись, слились с тенями, но не исчезли совсем. Достаточно, чтобы не бросаться в глаза в тусклом свете аварийных ламп. Охрана могла почувствовать взгляд, но не увидеть лица. Разбрелись по этажам — бесшумно, только взглядами перекидываясь. Лестничные пролёты не скрипели: заранее смазали маслом без запаха. Коридоры глотали дыхание. Охрана попадалась на каждом углу — авроры в форменных мантиях, сонные после полуночи, но натренированные. Им — Петрификус Тоталус. Тихий шёпот, короткий взмах палочкой из-за угла. Тело деревенело на месте, не успев коснуться кобуры. Ни звука, только глухой стук затылка о стену или ковёр. Их не убивали — просто выключали, как свет. К утру очнутся с дикой головной болью и провалами в памяти. Первой справилась Алектра Кэрроу. Она перерезала горло первому, второму — тоже. Крови было много, но Алектру это не смутило. Она вытерла нож о штору и сразу же покинула отель, даже не оглянувшись на тела. На втором этаже был Макнейр. Он справился, но его заметили, и поднялся шум. Взрывы заклинаний разнесли коридор — штукатурка сыпалась с потолка, ковёр тлел, воздух пропах озоном и горелой тканью. Макнейр отбивался, не пытаясь скрыться, — наоборот, словно ждал этого. Он убил обоих предателей, но авроры уже бежали к нему. Десять против одного. Макнейр улыбнулся и поднял палочку. На третьем этаже Грегори Гойл вошёл в номер. Предатели — двое мужчин, бывшие Пожиратели, знавшие, что их ищут, — встретили его заклинаниями. Первое пролетело мимо, врезавшись в стену за спиной Гойла, — посыпалась штукатурка, обнажив кирпич. Второе ударило в дверной косяк, обдав его щепками. Гойл, тяжёлый и неповоротливый, не стал уворачиваться — он шагнул вперёд, принимая удар на выставленный щит. Заклинание разлетелось искрами, обожгло щёку. Он поднял палочку и ударил Круциатусом — первый предатель согнулся пополам, заорал, повалился на пол, катаясь по ковру и царапая ногтями ворс. Гойл перешагнул через него, даже не взглянув, и направил палочку на второго. Тот побежал к окну — хотел разбить стекло, выпрыгнуть, — но Гойл настиг его Авадой. Зелёный луч ударил в спину, тело рухнуло, сломав подоконник. Гойл вернулся к первому — тот всё ещё корчился, по лицу текла слюна, глаза закатились. Гойл добил его без слова, просто направив палочку и позволив зелёному свету сделать своё дело. Два тела на полу. Тишина. Гойл вытер пот со лба тыльной стороной ладони и вышел в коридор. Снизу уже доносился грохот — Макнейр устроил настоящий ад на первом этаже. Гойл побежал к чёрной лестнице, тяжело топая, расталкивая плечом попавшихся навстречу перепуганных постояльцев в пижамах. На четвёртом этаже Драко убил обоих своих. Жертвы выбежали из номера в попытках скрыться, увидели мёртвую охрану — трое авроров лежали скрючившись, один с разбитой головой о косяк — и Драко, стоящего с направленной на них палочкой. Они начали его атаковать. Драко спрятался в ближайший номер, ногой захлопнул дверь, открыл её через секунду, выстрелил оттуда заклинанием и убил одного. Со стороны казалось, что парень, который когда-то потерял сознание от своего первого убийства, сейчас прекрасно себя чувствует. Холодное лицо. Ровное дыхание. Палочка не дрожит. Второго он догнал у лестницы — короткая вспышка, тело кубарем покатилось вниз по ступеням, ломая шею на последней, и замерло. На пятом этаже работал Сайлос. Он справился со своей работой — чисто, тихо, без единого лишнего звука, — но услышал шум внизу и решил спуститься помочь. Драко и Сайлос встретились на пожарной лестнице. Металлические ступени дрожали под ногами — снизу, с первого этажа, доносились взрывы и чьи-то крики. В воздухе пахло гарью и пылью. Где-то совсем близко взвизгнуло заклинание, и стена отеля напротив осыпалась кирпичной крошкой. — Нам надо уходить, — сказал Драко, хватая Сайлоса за рукав. Тот тяжело дышал — бежал с пятого этажа, через три лестничных пролёта, перепрыгивая через две ступени. — Внизу полно законников. Макнейр отбивается, но я думаю, хватит его ненадолго. Сайлос кивнул, даже не спрашивая, почему Драко так уверен. Спросил другое: — Куда? — На крышу. Антиаппарационный барьер должен там кончаться. Они рванули вверх по лестнице, перемахивая через пролёты. Перила скрипели, где-то на третьем этаже хлопнула дверь — туда вбежали авроры. Драко не оборачивался. Слышал только своё дыхание — рваное, с присвистом — и тяжёлые шаги Сайлоса за спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь на крышу поддалась с третьего удара плечом. Вылетели на холодный апрельский ветер — он сразу же ударил в лицо, растрепал волосы, заставил зажмуриться. Звёзд почти не видно. Город внизу — россыпь жёлтых окон, но ближе к отелю всё черно: там отключили свет или просто сожгли. Драко шагнул к парапету, замер. Посмотрел вниз. Ошибка. Барьер не кончился — он висел прямо над их головами, едва заметная рябь в воздухе, как марево над раскалённым асфальтом. А внизу, у чёрного входа и главных дверей, уже собралось оцепление. Человек двадцать, а то и больше. Палочки нацелены вверх, и чьи-то лучи уже скользили по стенам, выискивая цель. Кто-то кричал команды в рупор. Кто-то побежал к чёрному входу, перекрывая путь назад. Где-то в здании снова грохнуло — Макнейр ещё держался. Драко обернулся к Сайлосу. Тот стоял на полшага сзади, тоже смотрел вниз, и лицо у него было серое — не от ветра. — Надо прыгать, — сказал Драко. Сайлос уставился на него, как на сумасшедшего. — Ты что, больной? — голос сорвался, и Сайлос схватил Драко за плечо, пальцы впились до хруста. — Вниз? Мы разобьёмся. Это семь этажей. — Барьер не широкий, — Драко сбросил его руку, шагнул к краю. Ветер хлестал по щекам. Он почти кричал, чтобы перекрыть шум снизу. — С разгоном мы вылетим из него — и аппарируем прямо в падении. У нас будет секунда. — Нет! Это самоубийство! — Другого пути нет! — Драко развернулся, заглянул ему в глаза. — Сайлос. Ты спустишься вниз — тебя поймают. Останешься здесь — найдут через пять минут. На крыше барьер. Единственный выход — прыгнуть. Доверься. Сайлос молчал. Только желваки ходили. Потом выдохнул — шумно, сквозь зубы — и кивнул. Они отошли к противоположному краю крыши — туда, где бетон был ровным и не было растяжек. Драко прикинул расстояние до парапета: метров двадцать. Достаточно, чтобы разогнаться. Ветер дул в спину — это хорошо. Плохо, что пальцы не слушались — от холода или от страха, он не понял. — Бежим на счёт, — сказал Драко, сжимая палочку в правой руке. — Куда? — спросил Сайлос, вставая рядом. — В любое место, где нет этих ублюдков. Драко перевёл дыхание. Сосчитал про себя. Крикнул: — Раз! Они рванули с места. Крошка под ногами хрустела, ветер выл в ушах так, что закладывало. Сайлос бежал справа, почти вровень. Сердце колотилось где-то в горле, каждый удар отдавался в висках. — Два! Метров пять до края. Три. Два. Драко видел чёрную пустоту за парапетом — и там, внизу, огни. Палочки авроров. Чей-то луч чиркнул по крыше, ослепил на долю секунды. — Три! Они одновременно оттолкнулись — и выпрыгнули в пустоту. Мир перевернулся. Ветер ударил в грудь, задрал мантию, сорвал дыхание. На секунду — одну бесконечную, рваную секунду — Драко повис над землёй, чувствуя, как барьер скользит по телу, как плавится под напором, как пространство начинает искриться. Он сжал палочку, представил твёрдую землю — любую, лишь бы не эту, лишь бы под ногами. — Давай! Пространство сжалось, выдавило его из себя, как косточку из вишни. Темнота. Тишина. Где-то далеко-далеко — крик Сайлоса или просто ветер. Драко встал на твёрдую землю. Колени подогнулись, он упал на четвереньки, сжимая в кулаке траву. Волосы встали дыбом — от магии или от ужаса, он не знал. В ушах звенело. Он дышал — глубоко, жадно, как вынырнувший из воды. — Получилось... — прошептал он. Оглянулся. Сайлос стоял в трёх шагах, согнувшись пополам, уперев руки в колени. Его вырвало. — Получилось, — повторил Драко громче, и в голосе прорвалось что-то похожее на смех. Истеричный, рваный, но живой. — Получилось.

𓆙𓆙𓆙

Heathens — Twenty one pilots

Яксли нашёл новый штаб в начале мая. Линдхерст — маленький городок в Хэмпшире. Рядом с ним тянулся большой лес. В самой глубине Яксли нашёл заброшенную церковь. Она стояла среди высоких деревьев. Светлый камень стен потемнел от времени и сырости, кое-где пробивался мох. Крыша выглядела изношенной, фасад венчала небольшая башенка с арочными окнами — стёкла давно выбиты. Ветви нависали сверху, сплетаясь в плотный полог, перекрывая свет. Лесная подстилка хрустела под ногами — сухие листья и иголки. В воздухе пахло сыростью, холодом и прелью. Свет пробивался тусклый, рассеянный, с зеленовато-серым оттенком. Обстановка внутри оказалась спокойной. Около двадцати, может быть тридцать человек собрались на совещание и осмотр нового штаба. Говорили вполголоса. Кэрроу явилась последней. Она вбежала в круг людей у костра — запыхавшаяся, с отдышкой, мантия нараспашку. Присела к огню, сунула замёрзшие ладони к пламени. Кто-то бросил из темноты: — Опоздала. Алектра не ответила. Только глянула исподлобья и снова уставилась в огонь. — В чем дело, Алектра? — спросил Сайлос, не поднимаясь с бревна. — Всё в порядке, — отрезала она, но голос дрогнул. — Я просто испугалась. Подумала, что притащила хвост. Но я смогла оторваться. В этот момент в круг прилетело взрывающее заклинание. Земля вздыбилась. Костер разметало в стороны, горящие головешки брызнули в лица, кто-то закричал — коротко, по-звериному. Драко упал, перекатился, уже выхватывая палочку. Уши заложило. Взрывной волной выбило дыхание, лёгкие горели, в горле стоял привкус железа и гари. Сквозь дым и взметнувшуюся золу он увидел, как из леса выходят авроры — не с краю, не цепью, а веером, перекрывая все отступление. Мантии с логотипом Министерства, палочки наизготовку, лица безжалостные, прищуренные. Кто-то улыбался. Шестьдесят человек, не меньше. Пожирателей было около двадцати. Те, кто не аппарировал сразу — а многие даже не успели подумать об этом, — вскочили с земли, рассыпаясь в разные стороны, прячась за стволами деревьев и остатками каменной ограды. Драко прижался спиной к церковной стене — холод камня проник сквозь мантию, заставил вздрогнуть. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках, перед глазами плыли круги. Он не понимал, дрожит ли от страха или от удара. Слева от него укрылся Сайлос — тот уже что-то орал, палочкой рисовал в воздухе щит, движения рваные, быстрые. Справа Яксли стрелял — короткие, точные вспышки, без паузы, без дыхания. Кэрроу орала проклятия, стоя почти открыто — она всегда так делала, бешеная, — и авроры пригибались под градом её заклинаний, но их было слишком много. Сражение началось. Воздух загудел, завыл. Зелёные и красные лучи пересекали поляну, впивались в деревья, срывали кору, поджигали сухую листву. Запахло горелой плотью и озоном. Кто-то из пожирателей упал сразу — оглушённый, с разбитой головой, глаза закатились, изо рта потекла слюна. Кто-то пытался трансгрессировать, но его вытягивали из аппарации — искажённое тело вылетело обратно, разорванное пополам, внутренности шлёпнулись о землю с мокрым звуком. Драко отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, но времени на рвоту не было. Прямо перед ним аврор взлетел в воздух от чужого проклятия — тело отбросило назад, на сучья поваленного дерева. Один сук вошёл в спину, пробил насквозь, вышел из груди. Аврор захрипел, дёрнулся, затих. Кровь потекла по коре, капая на листья. Драко не знал, кто это сделал — может, Кэрроу, может, сам. Рядом, метрах в десяти, одного из пожирателей — молодого парня, имени Драко не помнил — откинуло к деревянному забору, огораживавшему церковь. Он влетел в доски с такой силой, что они треснули. Голова ударилась о столб — хрустнуло, как переламывают сухую ветку. Парень упал, но уже не вставал. Череп вмялся, из уха текла тёмная струйка. Кто-то из авроров упал на колени, держась за живот — кишки вываливались через разорванную мантию, он пытался их запихать обратно, пальцы скользили, он орал, пока ещё мог. Заклинание добило его через секунду — уже из жалости или просто чтобы перестал орать, Драко не разобрал. Драко сражался за свою жизнь. Ни мыслей о победе. Ни плана. Только дыши, только пали, только уклоняйся. Он бежал, перекатывался, падал, вскакивал. Ноги несли его сами. Глаза уже не фокусировались — он видел цветные вспышки и тени, стрелял на движение, на звук, на запах. Кто-то бежал прямо на него — Драко выставил палочку, Круцио, человек споткнулся, забился в конвульсиях, Драко добежал и добил Авадой в упор, в затылок. Тело обмякло, он перешагнул и побежал дальше. Протего — щит принял чужое заклинание, отбросило Драко назад, он ударился спиной о дерево, из лёгких вышибло воздух. Зубы лязгнули. Заклинание прошло в сантиметре от щеки, обожгло кожу. Он выстрелил Авадой в того, кто целился в него. Аврор рухнул, даже не вскрикнув — просто остекленел и сложился, как тряпичная кукла. Драко сбился со счёта. Он убил около шести — точно помнил двоих, которых достал подряд, стоя за деревом. Семерых ранил: кто-то схватился за живот, зажимая рану, кто-то упал с перебитой ногой, кость торчала наружу белым осколком, кто-то заорал, когда проклятие попало в лицо — пол-лица просто исчезло, обнажив челюсть и зубы. Троих оглушил — просто чтобы перестали стрелять, чтобы не мешались. Но и его доставали. Луч задел руку — левую, ниже локтя. Кость хрустнула так громко, что Драко услышал сквозь грохот битвы. Рука висела плетью, каждое движение отдавалось в плече, в шее, в висках. Он слышал, как кость трётся о кость внутри — влажный, тошнотворный звук. В спину что-то вонзилось — осколок камня от взорвавшейся стены, или заклинание по касательной, или просто щепка. Он не знал. Он просто почувствовал, как по лопаткам течёт горячее, как мантия прилипает к коже. Рана саднила, и каждое движение тянуло за собой полосу огня по позвоночнику. Сайлос крикнул что-то — Драко не разобрал. В ушах звенело, пульс стучал так, что голоса превращались в сплошной гул. Рядом взорвалось ещё одно заклинание, отбросило его в кусты. Он вскочил, не чувствуя ног, не чувствуя рук, не чувствуя ничего, кроме дикого желания жить. Мутные глаза выхватывали только вспышки и тени. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в гортани, он дышал ртом, как загнанная лошадь. И побежал. Просто побежал — в лес, подальше от огня, подальше от криков, подальше от зелёных лучей, которые всё ещё щипали воздух за спиной. Ветки хлестали по лицу, корни путались под ногами, но он бежал. Палочку зажал в зубах — левая рука висела плетью, правая нужна была, чтобы раздвигать ветки. Лёгкие горели. В ушах стучала кровь. За спиной всё ещё слышались крики — авроры догоняли, он знал это, чувствовал затылком. Он бежал, спотыкаясь, падая, вставая, снова бежал. Где-то порвал мантию о сук, где-то поскользнулся на мокрых листьях и упал лицом в грязь — вскочил, не чувствуя ссадин. Перед глазами всё плыло, мир превратился в размытое пятно. Скрылся из виду. Ушёл. Оторвался. Драко вышел на дорогу через двадцать минут — или через час. Он потерял счёт времени. Ноги подкашивались, спина горела огнём, левая рука распухла и не сгибалась, стала фиолетовой у локтя. Дорога была пустой, серой лентой, уходящей в темноту. Он побрёл по ней, волоча ноги, не понимая, куда идёт, — просто вперёд, подальше от леса, подальше от трупов, подальше от того парня с кишками на руках. Стемнело окончательно. Фонари появились не сразу — сначала два жёлтых огонька далеко впереди, потом ещё один, ближе. Драко свернул с дороги, пошёл на свет. Ферма: старый дом, сарай, амбар с покосившейся крышей, несколько загонов. Ни души. Он добрался до амбара, толкнул дверь плечом — она подалась, заскрипев ржавыми петлями. Внутри пахло сеном, мышами и пылью. Драко перевалился через порог, упал на солому. Не сел, не лёг — просто рухнул, как мешок. Спина горела. Он стянул мантию, дотянулся правой рукой до лопаток — пальцы нащупали длинный, неровный порез. Неглубокий, но кровь всё ещё сочилась, пропитывая рубашку. Достал палочку — палочка дрожала в пальцах, — почти вслепую наложил самое слабое заживляющее, какое знал. Боль чуть притупилась. Руку он даже не трогал — без специальных чар только хуже сделает, сломает окончательно. Солома кололась через рубашку. За стенами амбара ухал филин и шелестел ветер. Где-то далеко, в стороне леса, всё ещё сверкали вспышки — сражение не кончилось или догорало, дожигало тела. Драко закрыл глаза. Провалился в темноту мгновенно.

𓆙𓆙𓆙

Драко проснулся от скрипа двери. Сознание выныривало из черноты рывками, как из болота. Он не понял сначала, где находится, — только услышал скрип, а потом уже пришли запахи. Густой, терпкий дух сухой травы, сена и старой древесины. Потом — свет: мягкий, утренний, тонкими клиньями пробивался сквозь щели в стенах, оседая на пыльных нитях, танцующих в воздухе. Драко приоткрыл глаза. Вокруг был просторный деревянный амбар. Высокие, потемневшие от времени балки уходили вверх, к крыше, где в темноте копошилось что-то живое — может, птицы, может, мыши. Аккуратные ряды золотистых тюков сена тянулись вглубь помещения, ровные, как солдаты на плацу. Пол был земляной, утоптанный, в некоторых местах солома вбилась в глину. Тепло ещё не ушло — ночное, накопленное за день, висело под крышей тяжёлым, сонным облаком. Скрип повторился. Громче. Дверь амбара медленно открывалась, пропуская полосу яркого утреннего света. Драко рванул на ноги. В теле ничего не слушалось. Левая рука висела плетью — ровная, но сломанная, распухшая, каждое движение отзывалось тупой болью. Спина горела, запёкшаяся кровь тянула кожу, мешая распрямиться. В ушах зашумело — он встал слишком резко, перед глазами поплыли тёмные пятна. Рука сама метнулась к палочке. Но он сразу понял: вилы. Маггл. Сунул палочку в карман, запахнул мантию, пряча левую руку. Пошатнулся, привалился плечом к стене. Перед ним стояла молодая девушка. Ей около семнадцати. Длинные, густые светлые волосы, слегка растрёпанные ветром, с мягкой волной, обрамляющей лицо. На носу и высоких скулах — россыпь золотистых веснушек, словно солнечные крапинки, оставшиеся после долгих часов в поле. Фигура тонкая, почти хрупкая, но плечи прямые — выдаёт привычку к труду. На ней небрежно наброшен вязаный кардиган поверх простой фиолетовой майки, широкие брюки цвета хаки завязаны узлом на талии. В руках у неё были вилы. Она увидела его — и замерла. Вилы дрожали. Глаза расширились, побелели вокруг радужек. Картина перед ней была страшная: чёрное одеяние, разорванное в нескольких местах, испачканное землёй, грязью и запёкшейся кровью. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами — чёрные круги. На щеке ссадина, на лбу засохшая корка. Левая рука спрятана под мантией, правая — пустая, раскрытая ладонь, жест успокоения. — Прошу, постой, — сказал Драко. Голос сел, хрипел. — Я сейчас уйду. Она не слушала. Развернулась на пятках и побежала к двери, бросив вилы — те со звоном упали на земляной пол. Девушка метнулась к выходу, хватаясь за дверной косяк. Драко нагнал её в три больших шага. Боль прострелила спину, ногу, рёбра, но он не остановился. Обхватил её здоровой правой рукой за талию — крепко, прижал к себе. Она была маленькой и лёгкой, почти невесомой. Она начала кричать. Громко, отчаянно, на весь амбар. Драко зажал ей рот той же правой рукой — левая висела под мантией, ровная, но бесполезная. Ладонь легла на губы, пальцы вжались в щёки. он прижал ее телом к стене. Она дёргалась, била его по груди кулаками, но Драко держал, чувствуя, как колотится её сердце — часто, испуганно, как у пойманной птицы. — Тихо, — прошептал он ей в ухо. Голос сел, хрипел. — Тихо-тихо. Я не сделаю тебе ничего плохого. Она не переставала дёргаться. Тогда он сказал громче, твёрже — насколько мог с пересохшим горлом: — Прошу. Мне просто нужен был ночлег. Я сейчас уйду. Только не кричи. Она замерла. Дышала тяжело, носом, толчками. Глаза — широкие, светло-карие — смотрели на него, полные ужаса. Драко убрал ладонь с её рта — медленно, чтобы не напугать ещё сильнее. — Я уберу руку, — сказал он. — Только не кричи. Хорошо? Она кивнула. Один короткий, резкий кивок. Драко отпустил её. Отступил на шаг, потом на второй. Левая рука по-прежнему висела под мантией — ровная, сломанная, но с виду почти незаметная. Правая — пустая, раскрытая ладонь перед собой. Она не побежала. Стояла, глядя на него, и дышала — всё ещё тяжело, но уже не так отчаянно. — Что с тобой случилось? — спросила она. Прикрыла дверь амбара, оставив щель. — Меня ограбили, — ответил Драко. Сглотнул. — Пытались убить. Я сбежал. Она посмотрела на его левую руку — ту, что висела под мантией. Потом снова в глаза. Шагнула ближе. — Ты ранен. Моя мама ветеринар. Она сможет помочь. Мы можем отвести тебя в больницу. Твоя рука сломана? — Не надо в больницу, — сказал Драко быстро. — Просто закрепить кость. У меня всё быстро заживает. Она помолчала. Потом кивнула. — Как тебя зовут? Драко запнулся. В голове пустота — только боль и звон. — Томас…. Томас Смит. Она посмотрела на него. Что-то мелькнуло в её глазах — может быть, не поверила, может быть, просто испугалась снова. Но не стала спрашивать. Девушка открыла дверь шире и вышла из амбара. Драко, шатаясь, побрёл за ней. Солнце ударило в лицо. Тёплый воздух пах травой и цветами. После крови и гари это казалось неправильным, чужим. Девушка провела его к дому. Они вышли из амбара, пересекли двор — Драко шатался, спотыкался о кочки, но девушка шла рядом, не прикасаясь, но близко. Солнце уже поднялось выше, но Драко щурился — слишком ярко. Слишком чисто. Воздух звенел от утренней свежести, где-то вдалеке перекликались птицы, и всё это казалось неправильным после вчерашней гари и крови. Из дома выскочил мужчина. Лет сорока, коренастый, с широкими плечами и руками, которые привыкли к тяжёлой работе. В руках — двустволка, направленная прямо на Драко. Ствол смотрел в грудь, палец на спусковом крючке. Глаза злые, прищуренные, на лбу залегла глубокая складка. — Джессика, отойди от него! — рявкнул мужчина. Голос низкий, пробирающий до костей. — Кто ты такой? Что тебе нужно? Следом за мужчиной вышла женщина. Старшая версия Джессики — те же светлые волосы, собранные в небрежный пучок, те же веснушки, рассыпанные по скулам и переносице, те же прямые плечи. Только время добавило мягких морщин вокруг глаз — следов долгих улыбок, — и в волосах пробивалась первая седина. Но лицо было живое, тёплое, а взгляд — спокойный и цепкий, как у человека, который привык всё замечать. Драко шагнул назад. Левая рука висела под мантией, правая — поднята на уровень груди. Ладонь раскрыта, пальцы растопырены. Знак того что он сдается и отсупает. Джессика встала перед Драко. Раскинула руки в стороны — тонкая, почти прозрачная в утреннем свете, но заслонила его собой. — Пап, пожалуйста, — сказала она. Голос дрожал, но в нём слышалась твёрдость. — Этот человек ранен. Он в беде. Отец сжал челюсть. Желваки заходили под кожей. Ещё секунду он вглядывался в дочь — потом перевёл взгляд на Драко. Изучал долго, тяжело. Наконец рыкнул — коротко, зверино. Опустил двустволку. Закинул её на плечо, и она повисла на ремне, поблёскивая стволами на солнце. Женщина вышла вперёд. Сошла с крыльца — легко, мягко, будто не по ступеням, а по воздуху. Юбка колыхнулась, подол задел траву. Она подошла к Драко вплотную. Взяла его за подбородок длинными, тёплыми пальцами, повернула лицо к свету, заглянула в глаза — долго, пристально. Потом перевела взгляд на левую руку, скрытую мантией. — Что с рукой? — спросила она. — Закрытый перелом, — ответил Драко. — Лучевой кости. И на спине... порез. Джессика сказала, вы поможете. Он поднял глаза на женщину. Она повернулась к мужу. Посмотрела на него — долгим, молчаливым взглядом. Тот кивнул. Один раз. Коротко, резко. — Пойдём в дом, милый, — сказала женщина, снова глядя на Драко. — Помогу чем смогу. Дом был наполнен жизнью. Пахло деревом, горячим хлебом и травами из заварочного чайника. Гостиная и кухня объединены в одно светлое пространство, отделанное светлым деревом, которое мягко рассеивало солнечный свет. В центре — клетчатый диван. Перед ним деревянный журнальный столик с раскрытым журналом. Слева — массивная тумба с телевизором, рядом с диваном уютно светится настольная лампа. Кухня дышала жизнью: на столешнице миска с горячей выпечкой, румяные булочки пахнут ванилью и корицей. Рядом дымится чайник с травяным чаем. Полевые цветы повсюду. На полу и стульях разбросаны деревянные игрушки — кубики, машинки, фигурки. — Джессика, иди к братьям и сестре, собери их на завтрак, — сказала женщина. Джессика кивнула и выскользнула. Женщина посмотрела на мужа: — Дорогой, мне нужна моя аптечная коробка и что-то из твоего гардероба для... — Она повернулась к Драко. — Как тебя зовут? — Томас. — Для Томаса. Найдёшь одежду, из которой ты уже вырос, на самой верхней полке. Мужчина молча ушёл. — Миссис... — Просто Элизабет. А мужа можешь называть мистер Хилл. Она помогла Драко снять мантию, потом рубашку. Пальцы осторожные, но уверенные. Она не подала виду, когда увидела его тело в шрамах — белых, розовых, свежих. Но страх и удивление чувствовались в воздухе — в том, как на секунду замерло её дыхание. Она обошла вокруг, осмотрела рану на спине. — Это чем тебя? — Меня ограбили. Хотели убить. Кажется, нож. Элизабет посмотрела на рану ещё раз. На нож это не было похоже. Больше на удар тупым топором. Но она промолчала. Вернулся мистер Хилл с большой коробкой, из которой торчали бинты, и одеждой. — Дорогой, поможешь? Мужчина кивнул, принёс табуретку с кухни. Драко пересел. Миссис Хилл набрала в тазик тёплой воды, намочила тряпку. — У меня нет обезболивающего, — сказала она мужу на кухне. — Есть игла, нитки и шина. — Миссис Элизабет, — сказал Драко. — Зашивайте. Всё в порядке. Мистер Хилл вошёл с деревянной ложкой и бутылкой дешёвого портвейна. — Выпей. — Протянул бутылку. — А это чтобы... — кивнул на ложку. Драко сделал два больших глотка. Вино обожгло горло, разлилось теплом по груди. Засунул ложку в зубы, прикусил. Челюсть напряглась. — Томас, будет двенадцать швов, — сказала Элизабет. — Ты уверен? Можем отвезти в больницу. Драко мотнул головой. Элизабет опустилась на колени за его спиной. Взяла иглу. Первый укол. Игла вошла в кожу — с хрустом, сухим и рвущимся. Драко зашипел сквозь зубы, тело дёрнулось. Он вцепился в край табуретки здоровой рукой, пальцы побелели. Пот выступил на лбу. Игла тянула за собой нитку, края раны смыкались. Влажный звук. Второй укол. Третий. Боль пульсировала, раскатывалась по спине волнами. Драко замолчал — ни шипения, ни стона. Тяжело дышал через нос, смотрел в пол перед собой, невидящим взглядом. Ложка ходила в зубах, но держалась. Мистер Хилл стоял у стены, скрестив руки. Смотрел. Сначала настороженно. Потом внимательнее. Парень не орал, не просил остановиться. Только вцепился в табурет так, будто он был единственным, что держало его на земле. Элизабет закончила. Затянула последний узел, откусила нитку. Вытерла спину тёплой влажной тряпкой — ткань коснулась свежих швов, Драко вздрогнул, но промолчал. — Теперь рука, — сказала она. Осторожно взяла его левую кисть. Ощупала кость через кожу — Драко зажмурился, стиснул зубы на ложке. Вытерла руку тряпкой, снизу вверх, осторожно обходя сломанное место. Каждое прикосновение отзывалось тупой болью. Взяла шину — лёгкую, алюминиевую, с мягким покрытием — приложила, примеряясь. — Сейчас буду выравнивать. Будет больно. Драко кивнул. Сжал ложку, вцепился в табурет. Она взяла руку ниже локтя и выше запястья. Короткое резкое движение. Кость встала на место с влажным, тошнотворным хрустом. Боль ударила так, что перед глазами потемнело. Драко выдохнул — сипло, сквозь зубы, не крик, не стон, просто воздух, вырвавшийся с силой. Элизабет быстро закрепила шину. Замотала бинтом — туго, ровно, от локтя до запястья. — Готово, — сказала она тихо. Драко сидел, тяжело дыша, закрыв глаза. Рука пульсировала, горела. Пот стекал по лицу, смешиваясь с грязью и запёкшейся кровью. Он кивнул. И не открыл глаза. Элизабет оставила его одного в ванной комнате, чтобы смог помыться. Настоятельно просила не мочить сломанную левую руку. Драко помылся как смог. Теперь он пах их домом — чистым накрахмаленным бельём, сладкой выпечкой, сеном и простым мылом, чуть горьковатым, без духов. Он надел чистую одежду — она была слегка великовата. Драко чуть уменьшил магией нижнее бельё, остальное и так сидело нормально. Голубая хлопковая рубашка, мягкая, пахнущая солнцем. Серые лёгкие штаны из хлопка, свободные, не жмущие. Он причесался. По указанию Элизабет оставил грязное бельё на полу — попытался сложить аккуратно, но всё равно пришлось прибегнуть к магии. Он вышел и почувствовал запах бекона. Как давно он не ел простого завтрака. Последний раз он ел у Блейза — утром, перед тем как отправиться в новый штаб. С тех пор прошла вечность. Желудок сжался, в горле пересохло. Драко скромно прошёл на кухню и сообщил, что всё сделал. — Тебе так хорошо в этих цветах, — сказала Элизабет, глядя на него. — И волосы, оказывается, у тебя такие светлые. Она схватилась за щёки, слегка покраснев. Прямо светятся. — Проходи, садись. Ты, наверно, голодный. Расскажешь, что случилось. — Не стоит. Вы и так много для меня... Он встретил суровый взгляд мистера Хилла. Тот уже отодвинул ему стул. — Хорошо. Спасибо. Драко сел за стол. — Джессика, ну что ты долго? — позвала Элизабет. — Мы идём! Я занималась малышкой! — ответила девушка. В комнату вбежали два мальчика. Похожие как две капли воды, но при внимательном взгляде различались деталями. Оба с пышными светло-каштановыми кудрями и россыпью веснушек на переносице. Один казался чуть серьёзнее, с золотистыми глазами, второй — более озорным, с тёмными ореховыми глазами и заметной щербинкой. Следом зашла Джессика. На руках у неё была годовалая девочка с голубыми глазами, на голове — несколько золотых кудряшек. Девушка отдала ребёнка маме, и все принялись за завтрак. Драко рассказал выдуманную историю ограбления. Отказался от помощи полиции. Мистер Хилл расслабился и больше не смотрел на него так. В этот день Драко только отдыхал в комнате на чердаке, где была большая кровать и за комнатой явно ухаживали каждый день.

𓆙𓆙𓆙

Джессика повела его показывать ферму на следующее утро. Солнце только поднялось, воздух ещё держал утреннюю прохладу, и трава под ногами была мокрой от росы. Она шла чуть впереди, перешагивая через лужицы с привычной лёгкостью; он ступал следом, стараясь не поскользнуться на глинистой тропе. — Вон та рыжая с белым — Бетти, — она кивнула в сторону коровы, которая жевала жвачку с видом глубокого философского презрения ко всему сущему. — Вчера удрала через дыру в южной ограде. Я её два часа по лесу гоняла. Драко хмыкнул. Негромко, почти беззвучно. Джессика услышала. — Чему смеёшься? — Ничему. Просто... вы с ней похожи. Она остановилась. Развернулась. Посмотрела на него так, будто решала — обижаться или нет. Решила не обижаться. Улыбнулась — краем рта, чуть прищурившись. — Ладно, засчитано. — Она оттолкнулась от изгороди и пошла дальше, жестом позвав его за собой. — А теперь — честно. Как тебя вообще угораздило? — В смысле? — Драко замер у калитки, за которой куры разбегались врассыпную с возмущённым кудахтаньем. — В прямом, — она шагнула к нему, сокращая расстояние. Солнце светило ей в спину, и Драко пришлось сощуриться, чтобы разглядеть выражение её лица. — Ты появляешься из ниоткуда, весь в крови, держишься вежливо, говоришь мало, но взгляд... — Она вдруг замолчала, подыскивая слово, и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты смотришь не как человек, который просит помощи. Ты смотришь как тот, кто ещё вчера раздавал приказы. А сегодня оказался в чужой грязи и не знает, что с этим делать. Драко выдержал паузу. Демонстративно оглядел свои ботинки, перепачканные в глине, куриный помёт у порога, потом снова поднял взгляд. — Может, я просто хорошо воспитан. — Воспитанные люди не лгут про нож, когда у них на спине след от топора, — ответила она спокойно и, отвернувшись, пошла дальше вдоль изгороди. — Мама сказала мне. Тишина повисла между ними — плотная, как утренний туман над полем. Нарушал её только далёкий коровий рёв. Джессика сорвала травинку, сунула в зубы, покосилась на него — ждала ответа или хотя бы реакции. — Ты всегда такая прямолинейная? — спросил он наконец. — Только когда чую, что человек в опасности. И не понимает этого. — Я никому из вас не наврежу, — сказал Драко тихо. Голос его прозвучал глуше, чем он рассчитывал. Джессика остановилась. Посмотрела на него через плечо — долгим, спокойным взглядом. — Я знаю. Иначе ты бы уже лежал в канаве. Она улыбнулась — открыто, но твёрдо. И двинулась дальше, к загону с овцами. Драко выдохнул и пошёл следом, сам не заметив, что всё это время сжимал челюсти. — Наши овечки, — Джессика махнула рукой в сторону загона, где белело пушистое облако. — Их двадцать три. Я знаю каждую по имени, но всех тебе представлять не буду, а то до обеда не закончим. Она рассмеялась. Драко не ожидал — смех у неё был громкий, открытый, без намёка на кокетство. Просто смех. Он поймал себя на том, что уголки его собственных губ дёрнулись вверх, и тут же осёкся. — Ты всегда здесь жила? — спросил он, когда они обогнули загон и направились к конюшне. Вопрос прозвучал ровно, почти светски — так он обычно спрашивал гостей в Малфой-мэноре, предлагая им чай. — Всю жизнь, — она сбавила шаг. — Родилась вон в той комнате, на втором этаже. В шесть утра. Мама говорит, сразу после меня вылупился цыплёнок. Так что мы с фермой ровесники. Драко чуть заметно улыбнулся, но тут же стёр улыбку с лица. Нельзя расслабляться. — А ты? Откуда ты? — спросила Джессика, и рука её, уже протянутая к двери конюшни, замерла на щеколде. — Из Лондона. Из... пригорода. — А семья? Он опустил взгляд. Ладонь сама легла на шершавый дверной косяк — нужно было чем-то занять руки. — Семья... мать, отец. Джессика посмотрела на него с лёгким недоумением. Драко почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Слишком много пауз. Слишком неуверенно. Она умная, заметит. — А чем занимаются? — спросила она, отводя взгляд к лошадям. — Бизнес. — Драко выдохнул. — Импорт. Он ненавидел врать. Не потому, что не умел — умел прекрасно. А потому, что в этой лжи приходилось жить. Каждое слово — ловушка. Забудешь, что сказал пять минут назад — и всё. И он боялся. Боялся, что она заметит нестыковку. Что мистер Хилл начнёт задавать вопросы. Что кто-то из детей ляпнет что-то не то. Или хуже — кто-то из своих появится здесь, на этой ферме, с палочкой наизготовку. — А вот наши лошади, — сказала Джессика, открывая дверь конюшни. — Гнедая — Гром, серая в яблоках — Звездочка, а вон тот чёрный красавец — Тень. Он любит яблоки, но из рук берёт осторожно. Хочешь? Она протянула ему зеленое яблоко. Драко взял, шагнул к стойлу. Тень фыркнул, ткнулся мягкими губами в ладонь. Яблоко хрустнуло. Лошадь дышала теплом, и этот запах — конюшни, сена, кожи — был таким настоящим, что у Драко заныло в груди. — Ты не очень похож на человека из бизнеса, — вдруг сказала Джессика. Драко замер. Яблоко выпало из пальцев. — То есть? — Ну... — она пожала плечами. — У тебя руки не такие. У бизнесменов обычно мягкие, а у тебя — мозоли, шрамы. Ты больше похож на... не знаю... на солдата, что ли. Или на того, кто постоянно в драках. Драко молчал. Внутри всё оборвалось. — Извини, если что не так, — сказала она быстро. — Я просто... — Всё нормально, — перебил он. Голос был ровным, но Драко чувствовал, как дрожат пальцы. — Я не всегда был в бизнесе. Работал... охраной. Иногда приходилось... Он не договорил. Джессика не стала спрашивать. Она взяла его за здоровую руку — легко, просто, как будто они знали друг друга сто лет. — Пойдём, я покажу тебе речку. Там красиво. Они пошли через поле. Трава шелестела под ногами, где-то вдалеке мычала Бетти. Драко старался дышать ровно. Не забыть. Не проговориться. Не разрушить эту странную, хрупкую тишину, в которой он оказался. За ужином пахло жареным картофелем и свежим хлебом. Мальчишки — близнецы, Сэм и Тедди — тараторили без остановки, перебивая друг друга. Джессика кормила малышку Лили с ложки, и та размазывала пюре по щекам, громко требуя добавки. — Расскажи что-нибудь о Лондоне, — попросил Сэм, с серьёзными золотистыми глазами. — Ну... — Драко замялся. — Там много машин. И высокие здания. — А у нас были в Лондоне один раз! — выпалил Тедди. — Мы видели Биг-Бен! И ели хот-дог! Правда, было вкусно, но мама сказала, что дома лучше. — Мама права, — сказала Элизабет, ставя на стол миску с салатом. — Дома всегда лучше. Драко опустил взгляд в тарелку. У него не было дома. Был Малфой-мэнор — холодный, пустой, полный теней прошлого. Но сейчас, сидя за этим грубым деревянным столом, пахнущим воском и едой, слушая этот шумный, тёплый, неправильный для него ужин, он впервые за много лет подумал: а что, если дом — это не стены?

𓆙𓆙𓆙

Iris — Goo Goo Dolls

На второй день Джессика разбудила его рано — солнце ещё не перевалило за крышу амбара, но петухи уже орали на всю ферму. — Подъём, лондонец, — она толкнула дверь чердачной комнаты, и та жалобно скрипнула. — Поможешь мне с сеном. Драко сел на кровати, спросонья не понимая, где он. Потом увидел её — светлые волосы собраны в небрежный хвост, на щеке след от подушки (она что, только что встала?), простой льняной сарафан поверх футболки. — Ты всегда врываешься в мужскую спальню? — спросил он хрипло. — Ты спишь на чердаке, а моя комната этажом ниже. Это я к тебе врываюсь или ты ворвался ко мне? — она усмехнулась. — Вставай давай. Позавтракаем — и на сеновал. За завтраком было шумно — близнецы снова спорили о том, кто быстрее добежит до старого дуба, Лили стучала ложкой по столу и требовала ещё каши. Мистер Хилл читал газету, хмурясь на заголовки. Элизабет переглянулась с Драко через стол — коротко, но тепло. Как будто он уже был частью этой кухни. — Ты сегодня лучше выглядишь, — сказала она. — Синяки сошли. — Спасибо вашему дому, миссис Хилл. — Элизабет, — поправила она. — Мы же договорились. Джессика дожевала тост, схватила его за здоровую руку и потащила к двери. — Пошли, а то до обеда не управимся. На сеновале пахло сухой травой и летом. Джессика забралась на стог, подала ему вилы, и они начали перекидывать сено из одного конца сарая в другой. Драко работал здоровой рукой, левая висела на перевязке, но он старался не отставать. — Ты правша? — спросила Джессика, наблюдая, как ловко он орудует вилами. — Да. — Драко перекинул очередной тюк, даже не запыхавшись. — А ты спрашиваешь, потому что я делаю свою работу плохо? — Ну...нет. Думала, может, тебе непривычно одной рукой. — Привычно. Левая всегда была просто приложением. Она улыбнулась его интонации — сухой, с лёгкой самоиронией. Покачала головой и подала ему следующий тюк. Они работали какое-то время молча. Драко поймал себя на том, что ловит каждое её движение — как она поднимает вилы, как поправляет выбившуюся прядь, как улыбается чему-то своему. — Ты смотришь, — сказала она, не оборачиваясь. — На что? — На меня. — Просто слежу, чтобы ты не упала. — Ага, конечно. — Она повернулась, упёрла вилы в землю. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Не моргаешь, не расслабляешься. Как будто всё время ждёшь нападения. — Привычка. Она подошла ближе. Встала напротив. Посмотрела на него снизу вверх — ей пришлось чуть запрокинуть голову, он был выше. — Дай-ка, — сказала она и взяла его за больную руку — осторожно, выше шины, где не болело. — Ты е держишь неправильно. Напряжение идёт в плечо. Надо так... Она повернула его руку, поправила лямку перевязки. Пальцы у неё были тёплые, чуть шершавые от работы. — Ты всегда такая заботливая? — спросил он. — Только с теми, кто мне нравится. Она сказала это просто, не играя. Отпустила его руку, но не отошла. — А я тебе нравлюсь? — спросил Драко. Сам не понял, зачем спросил. Джессика посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, от которого у него внутри всё переворачивалось. — Пойдём. Покажу тебе, где мы купаемся. Они вышли из сарая, и солнце ударило в глаза. Джессика не отпускала его руку. Драко чувствовал тепло её пальцев, и это тепло разливалось по всему телу, согревая то, что он считал давно замёрзшим. — Ты всегда такая смелая? — спросил он, пока они шли через поле. — В каком смысле? — Ну... — он кивнул на их сцепленные руки. — Ты меня почти не знаешь. — Я знаю достаточно. Она улыбнулась — мягко, чуть смущённо, и отвела взгляд в сторону. Драко почувствовал, как у него перехватило дыхание. «Она маггл», — прошептал голос отца. — «Грязь». Но её пальцы сжимали его ладонь, и она пахла сеном и яблоками, и солнце светило сквозь её волосы, делая их почти золотыми. «Какая к чёрту грязь?» — подумал Драко. И сжал её руку в ответ. Они пришли на речку ближе к вечеру. Солнце уже не пекло, а мягко золотило всё вокруг — воду, траву, её плечи. — Ну что, лондонец, идёшь? — Джессика уже стояла у воды, скинув сандалии. Драко посмотрел на реку. Тёмная, спокойная, с лёгким течением. Он умел плавать — научился давно, ещё ребёнком. Но тогда у него были две здоровые руки. — Я умею, — сказал он. — Но с одной... — он кивнул на левую руку в шине. — Не знаю. Боюсь, будет тяжело. — Я рядом, — сказала Джессика. — Не дам утонуть. Он помедлил. — Раздевайся давай, — сказала она. Драко здоровой рукой стянул через голову рубашку. Джессика подошла ближе. — Дай помогу. Она встала за спиной, взялась за ворот рубашки с двух сторон, аккуратно стянула. Драко чувствовал её пальцы на своей шее — лёгкие, тёплые. Рубашка упала на траву. Он остался в одних штанах. — Штаны сам? — спросила она, не смущаясь. — Сам. Он расстегнул пуговицу, стянул штаны здоровой рукой. Остался в простых серых трусах. Джессика отвернулась, взялась за подол своего льняного сарафана и стянула его через голову. Под ним оказалась короткая обтягивающая футболка — почти топик, — которая заканчивалась выше талии, открывая узкую полоску живота. И нижнее бельё. Драко не мог отвести взгляда. Она была худенькой —по-девичьи стройной, с длинными ногами и узкими плечами. Футболка облегала её тело, подчёркивая тонкую талию, маленькую грудь, изгиб бёдер. Она казалась почти хрупкой, но в том, как она стояла — босиком на траве, с распущенными светлыми волосами, падающими на плечи, — было что-то уверенное, даже дерзкое. Миниатюрная. Лёгкая. Сексуальная — именно так, как бывает сексуальна девушка, которая не знает, что она сексуальна, или не придаёт этому значения. Она заметила его взгляд. — Что? — спросила, чуть прищурившись. — Ничего, — ответил Драко. Голос охрип. Она улыбнулась — краешком губ, с лёгкой насмешкой, — и шагнула к воде, покачивая бёдрами. Не нарочно. Или нарочно? Драко перестал понимать. — Ну что, лондонец, — сказала она, стоя уже по щиколотку в воде и глядя на него через плечо. — Идёшь или так и будешь стоять с открытым ртом? — Иду. Он шагнул за ней. Вода была тёплой — тёмная, спокойная, пахнущая тиной и водорослями. Джессика зашла по пояс, обернулась. Драко следом. Левая рука в шине опустилась в воду — он даже не подумал её поднимать. Бинты намокли, шина стала скользкой. Ему было всё равно. Она подплыла ближе. Встала напротив. Вода доходила ей до плеч, ему — чуть ниже груди. Она была не намного ниже его — где-то по подбородок, так что смотреть на неё приходилось чуть сверху вниз, но совсем чуть-чуть. — Ты не боишься? — спросила она. — Чего? — Утонуть. С одной рукой. — Ты же обещала меня спасти. — Это ты правильно сказал. Она шагнула вперёд. Обхватила его за шею обеими руками. Прижалась всем телом — мокрая, тёплая, пахнущая рекой и солнцем. Его сломанная левая рука беспомощно повисла в воде, но правая — здоровая — обняла её за талию, притягивая ближе. Она была маленькой и лёгкой — помещалась в его руке целиком. Он чувствовал, как бьётся её сердце — часто, как у пойманной птицы. — Джессика... — прошептал он. — Тише, — сказала она. Она встала на цыпочки и поцеловала его. Поцелуй был нежным. Медленным. Она пахла рекой и летом, её губы были мягкими, чуть солоноватыми от воды. Драко притянул её ближе, чувствуя, как её тело прижимается к нему, как её пальцы гладят его затылок. Вода покачивала их обоих, тёплая и ласковая. Она снова поцеловала его — на этот раз крепче, увереннее. Драко ответил. Её губы раскрылись под его, и он почувствовал её дыхание — тёплое, сладкое, своё. Рука скользнула по её спине, пальцы впились в мокрую ткань футболки. Она тихо вздохнула — или застонала, он не понял, но звук этот ударил ему в пах, в грудь, в голову. — Ты... — прошептал он между поцелуями, — ты сводишь меня с ума. Она отстранилась, но не отпустила. Смотрела на него, улыбаясь, с мокрыми ресницами, с каплями воды на губах. — Хорошее безумие? — спросила она. — Лучшее в моей жизни. Она снова поцеловала его — легко, коротко, и упёрлась лбом в его лоб. — Плыви, лондонец. А то мы так и будем стоять до вечера. — А что в этом плохого? Она рассмеялась — тихо, счастливо — и оттолкнулась от него, поплыла в сторону. Драко смотрел ей вслед, чувствуя на губах привкус её поцелуя, на коже — тепло её рук. Он поплыл следом. Неуклюже, тяжело, одной рукой — но с улыбкой, которую не мог сдержать.

𓆙𓆙𓆙

Они вернулись с речки, когда солнце уже село. Небо над фермой было тёмно-синим, почти фиолетовым, и первые звёзды зажигались одна за другой. Трава под ногами была мокрой от росы, воздух пах свежестью, рекой и чем-то сладким — может быть, ночными цветами. Они шли молча. Драко нёс свою мокрую рубашку в здоровой руке. Шина намокла, бинты отяжелели, вода стекала по пальцам левой руки, но он почти не замечал этого — только смотрел на Джессику. Она шла впереди, босая, лёгкая. Мокрый сарафан прилип к её спине, к бёдрам, к ногам, и в темноте она казалась почти прозрачной — не человек, а тень, которую ветер вот-вот унесёт. Дома их уже ждали. Из окон лился тёплый жёлтый свет, на крыльце горела лампа, пахло ужином — жареной картошкой, луком и свежим хлебом. Элизабет выглянула в дверь, увидела их — мокрых, босых. — Вы где пропадали? Мы ужинать садимся. — Купались, мам, — ответила Джессика. — Мы сейчас, переоденемся. Драко прошёл на чердак. Снял мокрые штаны, натянул сухие — серые, хлопковые, те, что дал мистер Хилл. Шину снимать не стал: бинты , но кость болела меньше, чем утром. Он проверил повязку — держится, ничего не разошлось. Спустился вниз. На кухне было шумно и тесно. Близнецы спорили о чём-то своём, перебивая друг друга, Лили стучала ложкой по столу, Элизабет разливала суп по тарелкам. Мистер Хилл сидел во главе стола, молча жуя хлеб. Джессика помогала матери — ставила тарелки, раскладывала ложки. Драко сел на своё место — у окна, напротив неё. И не мог отвести взгляда. Она двигалась по кухне легко, привычно, как будто танец, который она танцевала тысячи раз. Вот взяла со стола тарелку, пальцы скользнули по фаянсу. Вот обернулась, чтобы что-то сказать близнецам, и свет от лампы упал на её шею, на ключицы, на влажные волосы, которые она собрала в небрежный пучок. — Ты будешь есть или смотреть? — спросил мистер Хилл, не поднимая головы. Драко моргнул. Понял, что пялится. Взял ложку. Но есть не мог. Он смотрел на неё. На то, как она подносит ложку ко рту, как облизывает губы, как поправляет прядь, выбившуюся из пучка. На её пальцы — длинные, тонкие. Ей шло всё — и этот старый свитер, и веснушки, и то, как она хмурилась, когда брат рассказывал очередную глупость. Драко опустил взгляд в тарелку. Суп остыл. Он сделал усилие, отправил ложку в рот. Не почувствовал вкуса. — Томас, — сказала Элизабет. — Ты какой-то задумчивый. — Всё в порядке, — ответил он. — Просто устал. Он поднял глаза. Джессика смотрела на него. Прямо. Открыто. Без смущения. И чуть заметно улыбнулась — только уголками губ, так, что никто, кроме него, не заметил. Он не улыбнулся в ответ. Не мог. Внутри всё сжалось — не от боли, от чего-то другого. От того, что он хотел её. Не просто хотел — он хотел быть рядом с ней. Дышать одним воздухом. Смотреть, как она режет хлеб. Чувствовать, как она проходит мимо, и от неё пахнет яблоками. Он ненавидел себя за это. Джессика протянула ему через стол хлеб, их пальцы встретились на секунду. Её — тёплые, чуть шершавые. Его — холодные, с заживающими ссадинами. И эта секунда длилась вечность. Она не отдёрнула руку. Он — тоже. — Спасибо, — сказал он. Голос охрип. — Не за что, — ответила она. И улыбнулась. На этот раз — не уголками губ, а всем лицом. Светлая, открытая, невозможная. Джессика отвернулась, помогала Лили, которая пролила компот. Драко смотрел на её руки — как она вытирает лужу, как гладит малышку по голове. И думал о том, что если бы он мог — остался бы здесь навсегда. Но он не мог. Ужин закончился. Элизабет мыла посуду, напевая что-то тихое под нос. Близнецы убежали наверх, громко топая по лестнице, Лили уже спала, уткнувшись носом в плечо матери. Драко вышел на улицу. Сел в плетёное кресло на крыльце, рядом с небольшим деревянным столиком, на котором стояла кружка с остывшим чаем. Ночь была тёплой, звёздной, где-то в траве стрекотали сверчки. Дверь скрипнула. Вышел мистер Хилл. Молча сел в соседнее кресло. Достал из кармана помятую пачку сигарет, протянул Драко. — Куришь? — Иногда, — сказал Драко и взял сигарету. Мистер Хилл дал ему зажигалку. Драко прикурил, затянулся — горло обожгло, но привычно, почти приятно. Выдохнул дым в звёздное небо. Сидели молча. Дым тянулся вверх, растворяясь в темноте. — Я завтра вечером уйду, — сказал Драко. Мистер Хилл кивнул. Не удивился. — Могу отвезти в Лондон. Или в ближайший город, сядешь на поезд. — Не нужно. Я пройдусь. Спасибо. — Дело хозяйское. Пауза. Драко затянулся снова. — Вы мне очень помогли, — сказал он. — Больше, чем заслуживают такие, как я. — Такие, как ты — это какие? — спросил мистер Хилл, не глядя на него. Драко молчал. Смотрел на огонёк сигареты, тлеющий в темноте. — Такие, которые попадают в неприятности, — сказал он наконец. Мистер Хилл хмыкнул. Докурил, затушил окурок о подошву ботинка. — Моя жена считает, что ты хороший парень. Она редко ошибается. — Миссис Хилл очень добра ко мне. — Она добра ко всем. Но ты ей нравишься. Это редкость. Мистер Хилл поднялся. Положил руку на здоровое плечо Драко — тяжело, по-отцовски. — Если захочешь остаться — оставайся. Работа найдётся. Драко поднял голову. Посмотрел на него — в темноте лица почти не видно, только блеск глаз. — Спасибо, — сказал он. — Но я не могу. Мистер Хилл кивнул. Убрал руку. — Как знаешь. Он уже взялся за дверную ручку, когда дверь открылась изнутри. На пороге стояла Джессика. Она смотрела на Драко. В свете лампы из коридора её лицо было бледным, глаза блестели. — Ты завтра уезжаешь? — спросила она. Голос ровный, но Драко услышал — в нём что-то треснуло. — Да. Она ждала. Может быть, надеялась, что он скажет «нет». Или хотя бы что-нибудь — что угодно, кроме этого короткого, сухого «да». Но он молчал. — Спокойной ночи, — сказала Джессика. Развернулась и ушла. Драко остался сидеть в кресле. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Он не заметил. Он смотрел на дверь, за которой она скрылась. — Иди спать, парень, — сказал мистер Хилл. — Утро вечера мудренее. Драко кивнул. Поднялся. Прошёл в дом. У двери в её комнату, он замер на секунду. Слышал тишину. Он не стал стучать. Прошёл дальше. Лёг на чердаке, уставился в потолок. Пахло сеном и ею — этот запах, кажется, уже въелся в одежду, в кожу, в лёгкие. Он не спал в ту ночь. Смотрел на тёмные балки и думал. О том, что завтра уйдёт. Что, возможно, никогда не вернётся. Что она — самое светлое, что было в его жизни, — останется здесь, на этой ферме, среди коров и овец и деревянных игрушек. А он вернётся в свою жизнь. «Так правильно», — сказал он себе. — «Она не должна быть частью этого». Заснул под утро, когда небо за окном начало сереть.

𓆙𓆙𓆙

Драко спустился с чердака, когда на кухне уже гремели тарелками. Элизабет стояла у плиты, мистер Хилл читал газету, близнецы возились на полу с машинками. Джессика сидела на табуретке у окна, кружку с чаем обхватила ладонями. — Доброе утро, — сказал Драко. Элизабет обернулась, улыбнулась. Мистер Хилл кивнул. Джессика подняла глаза — спокойно, без напряжения. Драко подошёл к ней. Остановился рядом. — Джессика. Она вопросительно подняла бровь. Он обнял её. При всех. При её матери, при отце, при близнецах, которые на секунду замерли, глядя на них. Просто прижал к себе здоровой рукой, уткнулся носом в её макушку. Она пахла яблоками. Мистер Хилл откашлялся. Элизабет отвела взгляд, помешивая кашу. — Простите, — сказал Драко, не отпуская её. — Ничего, — сказал мистер Хилл после паузы. — Ничего, парень. Драко отстранился. Взял её за руку — сжал пальцы. — Проведи со мной сегодняшний день, — сказал он. — Ты передумал уходить? — спросила Джессика. — Нет. Мне нужно уйти. Но это будет позже. Она посмотрела на него. Кивнула. — Хорошо. Элизабет поставила перед ними тарелки с кашей. — Ешьте, — сказала она. Они ели молча. Джессика сидела рядом. Мистер Хилл дочитал газету, сложил её. — Ты сегодня не работаешь, — сказал он Джессике. — Спасибо, пап. Он вышел. Элизабет забрала близнецов, вышла следом. На кухне остались только они. — И что будем делать? — спросила Джессика. — Покажешь мне то, что не показала в прошлые дни. — А ты расскажешь мне правду о себе? Драко помолчал. Посмотрел на неё. — Часть правды. Она кивнула. Встала, потянула его за руку к выходу. Они вышли во двор, когда солнце уже поднялось над крышей амбара. Джессика вела его по тропинке, которую он ещё не видел — в противоположную сторону от речки, к старому фруктовому саду. — Здесь уже пару лет никто не ухаживает за землей, — сказала она, пригибаясь под низкой веткой. — Дедушка посадил, а после него руки не дошли. Яблони росли криво, переплетаясь ветвями, создавая зелёный шатёр. Сквозь листья пробивались солнечные лучи, падая на траву пятнами света. Пахло дикими яблоками — кислыми, мелкими, усыпавшими землю. — Красиво, — сказал Драко. — Да. Я сюда прихожу, когда хочу побыть одна. Она села на поваленный ствол, похлопала рядом. Драко сел. Сломанная рука лежала на коленях, здоровая — на стволе, между ними. — Рассказывай, — сказала она. — По-настоящему. Мы ведь больше не увидимся. Драко повернулся к ней. Она не смотрела на него — смотрела на яблони, на свет, на траву. Говорила спокойно, без надрыва. Он молчал. Она была права. — Я не вернусь, — сказал он. — Тогда рассказывай. Всё. Что можешь. Драко сорвал травинку, покрутил в пальцах. — Я из Лондона. Вырос в очень богатой семье. Мой отец... он был частью одной организации. Нелегальной. И меня готовили стать таким же. — Бандиты? — спросила Джессика. Драко усмехнулся. Бандиты. Да, пожалуй, для неё это слово звучало именно так. — Не совсем. Но близко. Мы занимались... разными вещами. Некоторым людям причиняли боль. — Убивал? Он помолчал. Смотрел на травинку, которую вертел в пальцах. — Да, — сказал он тихо. — Приходилось. Джессика не замерла, не побледнела. Просто кивнула. — И поэтому ты сбежал? — Не поэтому. Я сбежал, потому что понял: это не моя война. Меня использовали. А когда я отказался... меня решили убрать. Вот так я оказался в вашем амбаре — весь в крови, с переломанной рукой, без копейки денег, без надежды. Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза. — А сейчас у тебя есть надежда? — Нет. Но есть желание выжить. Это другое. Она взяла его за руку, сжала пальцы. — Ты когда-нибудь жалел о том, что сделал? — Каждый день. — Тогда, может быть, ты не безнадёжен. Драко посмотрел на неё. На веснушки, на растрёпанные волосы, на спокойные глаза. — Ты слишком хорошего мнения обо мне. — А ты слишком плохого. Может быть, мы оба ошибаемся. Они сидели в яблоневом саду, говорили о разном. Джессика рассказывала, как научилась доить корову — потому что мама была занята с младшими — Лили тогда ещё не было, но близнецы уже ползали по полу и требовали внимания, а дедушка просто поставил перед ней ведро и сказал: «Садись и делай, я рядом». И она села. И сделала. — С первого раза получилось? — спросил Драко. — Нет. Корова была старая и нервная. Она меня чуть не лягнула. Но дедушка сказал: «Если не сейчас, то никогда». И я попробовала ещё раз. — Получилось? — Через три попытки. Зато теперь я дою любую корову быстрее мамы. Она улыбнулась — гордо, по-детски, и Драко поймал себя на том, что улыбается в ответ. — А ты? — спросила она. — Что ты умеешь лучше всех? Драко задумался. Летать на метле. Ловить снитч. Быть лучшим в школе — хотя бы в этом. — В детстве меня заставляли быть первым. В школе. Отец говорил: «Если ты не лучший, ты никто». Я выигрывал соревнования. Почти быстрее всех бегал по полю. Ловил мяч, который никто не мог поймать. — И что, ты всегда выигрывал? — Почти всегда. Один раз проиграл. Врагу. Он поймал мяч за секунду до меня. Отец не разговаривал со мной две недели. — Из-за мяча?, — спросила Джессика. — Из-за того, что я оказался не лучшим. Для моего отца это было хуже, чем проиграть войну. Она посмотрела на него. В её глазах не было жалости — было что-то другое. Понимание, может быть. Или принятие. — Если бы ты мог остаться, — сказала она тихо. — Прямо сейчас. Не думая ни о чём. Остался бы? — Да. — Насовсем? — На всю жизнь. Она отвела взгляд, посмотрела на яблони, на свет, пробивающийся сквозь листья. — А я бы осталась с тобой, — сказала она. — Не здесь. Не на ферме. А где угодно. В Лондоне. В лесу. В городе, где еду подают маленькими порциями и называют искусством. Мне всё равно. Лишь бы с тобой. Драко смотрел на неё. На её профиль — веснушки на скуле, лёгкий изгиб шеи, золотые волосы, падающие на плечо. — Скажи мне что-нибудь, — попросила она. — Что я запомню навсегда. Драко помолчал. Смотрел на неё — на её глаза, в которых уже темнел вечер. — Ты — самое светлое, что было в моей жизни, — сказал он. — Я знаю тебя три дня. Но я никогда не забуду, как пахнут твои волосы. Как ты улыбаешься, когда врёшь, что не боишься. Как ты смотришь на меня, будто я человек, а не то, кем я стал. — А кто ты стал? — Сломанный человек, который полз по земле и молился, чтобы его нашли. Меня нашла ты. Она придвинулась ближе. Совсем близко. Он чувствовал её дыхание на своей щеке. — Я тебя не отпущу, — сказала она. — Даже когда ты уйдёшь. Я буду держать тебя вот так — в памяти, в сердце, где-то глубоко. И никто не заберёт. — Я тоже. Она поцеловала его. Легко, коротко, почти невесомо — в уголок губ. — Пойдём, — сказала она, вставая. — Мама будет ругаться, что мы опоздали к ужину. Драко поднялся. Они пошли к дому — через яблоневый сад, через поле, через двор. Рука в руке. В темноте их пальцы переплетались, и он старался запомнить это ощущение — её ладонь в своей. Навсегда. Ужин прошёл в полумраке — за окнами уже стемнело, и Элизабет зажгла свечи на столе. Близнецы вели себя тихо, чувствуя, что происходит что-то важное. Лили, проснувшись, сидела на коленях у матери и сонно моргала. Драко поднялся из-за стола. — Мне пора переодеться, — сказал он. Он поднялся на чердак. Его одежда — та, в которой он пришёл, — лежала аккуратно сложенной на стуле. Элизабет постирала и зашила её. Чёрная мантия больше не была разорвана, рубашка стала чистой, хотя следы крови вывести до конца не удалось — остались бледные, желтоватые пятна на груди и рукавах. Он переоделся. Чужая, тёплая, пахнущая деревом и табаком одежда мистера Хилла осталась лежать на кровати. Драко провёл пальцами по грубой ткани — клетчатой рубашке, серым штанам. Вдохнул запах этого дома в последний раз. Спустился вниз. Элизабет стояла у порога, вытирая руки о фартук. Увидела его в чёрном — и что-то дрогнуло в её лице, но она ничего не сказала. — Спасибо вам, — сказал Драко, глядя ей в глаза. — За всё. За кров, за еду, за то, что приняли. — Господь с тобой, — ответила Элизабет. — Ты всегда можешь вернуться. Двери открыты. Она перекрестила его — быстро, по-матерински, коснувшись лба, плеча, плеча. Драко не был верующим, но от этого жеста стало теплее. Мистер Хилл подошёл первым. Протянул руку, Драко пожал. Крепко, не спеша. — Ты крепкий парень, — сказал мистер Хилл. — Я в тебя верю. — Спасибо, — ответил Драко. Близнецы стояли рядом. Сэм сжимал в кулаке деревянную машинку, Тедди кусал губу. Драко присел перед ними на корточки — левая рука беспомощно повисла, но он всё равно попытался. — Вы молодцы, — сказал он. — Помогайте маме, слушайтесь папу. И не деритесь слишком сильно. — Мы не дерёмся, — сказал Тедди, шмыгая носом. — Врёт, — сказал Сэм. — Мы дерёмся. Но теперь будем меньше. Драко улыбнулся. Потрепал обоих по макушкам — мягко, неловко. — Договорились. Он поднялся. Лили проснулась и смотрела на него большими голубыми глазами. Драко взял её маленькую ручку в свою, осторожно пожал. — Прощай, Лили. Расти большой. Девочка улыбнулась беззубым ртом и спрятала лицо в плече матери. Элизабет вытерла уголок глаза фартуком. — Иди, — сказала она. — А то мы тебя сейчас сами не отпустим. Драко кивнул. Обвёл взглядом кухню — старые половицы, вытертый ковёр, клетчатые шторы. Треснувшую кружку на столе. Букет полевых цветов в банке. Всё это он уносил с собой. — До свидания, — сказал он. И вышел. На крыльце его ждала Джессика. Она уже надела свой вязаный кардиган — тот самый, в котором он увидел её в первый раз. Волосы распущены, бледная, но спокойная. В руках — маленький узелок. — Это тебе, — сказала она, протягивая. — Бутерброды. В дорогу. — Спасибо. — Провожу до дороги. Они пошли молча. Луна только начинала подниматься над лесом, разливая бледный свет по полю. Трава под ногами была мокрой от росы. Джессика шла рядом, иногда касаясь его плеча своим — случайно или нарочно, он не понял. У деревянных ворот, на границе фермы, она остановилась. — Дальше я не пойду, — сказала она. Драко повернулся к ней. В лунном свете её лицо казалось почти прозрачным — веснушки, брови, ресницы. Она смотрела на него серьёзно, спокойно, без слёз. — Ты всегда будешь здесь, — сказала она, коснувшись пальцами своей груди — там, где сердце. — Я тебя запомнила. Навсегда. — И я тебя, — сказал Драко. Она шагнула вперёд. Обняла его — сначала осторожно, боясь задеть сломанную руку, потом сильнее, прижалась всем телом. Драко обнял её здоровой рукой, притянул к себе, уткнулся носом в её волосы. Яблоки и сено. И что-то ещё — тёплое, родное, чего у него никогда не было. — Я бы остался, — прошептал он. — Ты знаешь. — Знаю. Она отстранилась чуть-чуть — ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Поднялась на цыпочки. Поцеловала его. Поцелуй был долгим, почти невесомым — как последний выдох перед тем, как нырнуть под воду. Драко закрыл глаза и запоминал всё: мягкость её губ, тепло её дыхания, лёгкое прикосновение её пальцев к его щеке. Когда она отстранилась, в глазах у неё блеснула влага, но она не заплакала. — Иди, — сказала она. — Джессика... — Иди, пожалуйста. Он кивнул. Развернулся. Сделал первый шаг — к дороге, которая уходила в темноту. Второй. Третий. На середине пути обернулся. Она стояла у ворот, маленькая, светлая в лунном свете. Подняла руку — помахала ему. Он поднял руку в ответ. Посмотрел на фермерский дом — тёплый, с золотыми окнами, на сарай, на силуэты деревьев. Запомнил. Потом развернулся и пошёл дальше. Не оборачивался больше. За поворотом, когда дом скрылся за деревьями, он остановился. Выдохнул. Достал палочку из кармана. — Блейз, — сказал одними губами. Трансгрессия подхватила его — резкий рывок, темнота, звон в ушах. Он открыл глаза. Высокие кованые ворота поместья Забини. Тяжёлая бронзовая ручка в виде змеи. Луна светила сквозь прутья, отбрасывая тени на дорожку. Драко шагнул вперёд, коснулся ворот кончиками пальцев. Металл был холодным, но — живым. Магия крови сработала мгновенно: створки бесшумно поехали в стороны, открывая путь. Он вошёл. Прошёл по гравийной дорожке, мимо стриженых кустов, мимо фонтана, который давно не работал, к парадному входу. Дверь отворилась сама. В холле горел камин. Тёплый свет, запах дорогого виски и старой кожи. — Драко? — Блейз вышел из гостиной, опустив бокал. — Какого хрена? Драко поднял голову. В глазах — усталость, боль, и что-то ещё. То, чего Блейз никогда там не видел. — Расскажешь? — спросил Блейз, подходя ближе. — Расскажу, — сказал Драко. — Но не сейчас. Он прошёл мимо Блейза в гостиную, опустился в кресло у камина. Уставился на огонь. На губах — привкус яблок и лета. В груди — пустота и свет одновременно. Он не знал, вернётся ли когда-нибудь. Но знал, что эту ночь не забудет никогда.

𓆙𓆙𓆙

Possibility — Lykke Li

Дни складывались в недели. Ощущение пустоты усиливалось, разрасталось внутри, как чёрная дыра, которую ничем нельзя было заткнуть — ни виски Блейза, ни его гостеприимством, ни даже Тео, который пытался вытащить его в Лондон, в пабы, в шумные компании. Драко отказывался. Терпеливо, молча, каждый раз. Самое глупое случилось вчера. Он трансгрессировал на дорогу — ту самую, за поворотом, где в последний раз скрылся от её глаз. Спрятался среди деревьев, за голыми стволами, и смотрел. Джессика загоняла овец в загон. Солнце уже садилось, золотило её волосы, её плечи, её быстрые движения. Она свистнула, крикнула что-то — он не разобрал слов, только звук её голоса, от которого внутри всё перевернулось. На секунду она остановилась. Повернулась в его сторону — не глядя, просто замерла, как будто почувствовала что-то. Чужой взгляд. Тень среди деревьев. Он не дышал. Она стояла так долго — может быть, минуту, может быть, вечность. Потом покачала головой и вернулась к овцам. Драко скрылся в темноте. Трансгрессировал обратно, не дожидаясь, пока она обернётся снова. Не хотел шума, не хотел смеха, не хотел смотреть, как кто-то пытается быть счастливым, когда его собственная жизнь разделилась на «до» и «после». Он много пил — один, в своей комнате у Блейза, или в саду, под дождём, когда никто не видел. Молча прогуливался по дорожкам, сжимая в кармане палочку. Смотрел на чёрные стволы деревьев и думал о яблонях. Он никому не рассказал. И не планировал. Тео спрашивал. Блейз — нет, он был умнее, просто иногда оставлял на столе полную бутылку и уходил. Драко благодарил его молчаливым взглядом. Слов не требовалось. Он существовал — между вылазками, между перестрелками, между побегами. Адреналин, страх, кровь — единственное, что хотя бы на мгновение возвращало его в тело. Однажды пришло письмо от матери. Длинное, на плотной пергаментной бумаге, пахнущее Малфой-мэнором — пудрой и кофе, холодным, сухим запахом большого дома, где никогда не пахло едой, где окна редко открывали, где воздух стоял неподвижно, как в склепе. Драко развернул, пробежал глазами. Отец оправдан. Восстанавливается в министерстве. Мать пишет, что он может вернуться домой, что его ждут, что всё будет как прежде. Он порвал письмо. Сжёг клочки в камине, глядя, как пепел поднимается вверх, кружится, исчезает. Как прежде не будет. И не надо. Ему было плевать. На отца, на министерство, на вылазки, на новые штабы — сейчас они прятались в старом районе Бостона, в каком-то заброшенном складе, где пахло сыростью и гнилым деревом. Всё происходящее не имело значения. Имели значение только сны. Там была девушка с золотыми волосами. Она держала его за руку. И он не хотел просыпаться. Наступил декабрь. Улицы помрачнели, небо висело низкое, серое, давило на плечи. Драко снова был там — на дороге, за поворотом, среди голых деревьев. Ферма выглядела иначе: крыша в снегу, замёрзшие лужи на дворе, стога сена под брезентом. Но окна всё так же горели жёлтым, тёплым, домашним. Мистер Хилл курил на веранде. Один. Выдыхал дым в морозный воздух, смотрел на поле, на лес, на дорогу. Драко стоял в тени, сжимая палочку в кармане. Постоял ещё немного — и растворился в темноте, бесшумно, как тень. Трансгрессировал, даже не вздохнув. В поместье Забини было темно. Блейз не ждал его — уехал в Лондон по делам. Закрыл глаза. Ему снилась Джессика — в яблоневом саду, среди падающих листьев, с улыбкой, от которой у него перехватывало дыхание. Он проснулся под утро. Один. В чужом доме, в чужой постели, с пустотой в груди, которая становилась привычной. Он больше не ходил на ту дорогу. Не смотрел на ферму. Не искал её тень среди деревьев. Но каждую ночь, закрывая глаза, он возвращался в яблоневый сад. И она всегда была там. И этого было достаточно. И этого было слишком мало.

𓆙𓆙𓆙

Утром 25 декабря Джессика вышла на порог веранды и замерла. Снег падал крупными хлопьями, укрывая перила, ступеньки, землю белым, пушистым одеялом. А на снегу — коробки. Много коробок. Больших и маленьких, квадратных и вытянутых, перетянутых красными и зелёными лентами, с бантами и веточками остролиста. Но Джессика даже не посмотрела на них. Она обошла коробки — босиком, в ночной рубашке, накинув на плечи вязаный кардиган — и выбежала с веранды. Снег обжёг ноги, но она не чувствовала. Она оглядывала двор, дорожку к калитке, деревья за забором, лес вдалеке. Искала его. Томаса. Следы на снегу. Хотя бы что-то. — Томас! — крикнула она. Тишина. Только снег падал. Она оббежала дом, заглянула за сарай, к старой груше. Пусто. — Джессика? — в дверях стояла Элизабет, кутаясь в халат. — Ты чего на морозе? Босиком? — Он был здесь, мам, — сказала Джессика, не оборачиваясь. — Я знаю. Он приходил. Элизабет вышла на крыльцо, глянула на коробки, на снег, на дочь. Покачала головой. — Заносим в дом, — сказал мистер Хилл, появляясь следом. — Нечего женщинам на холоде стоять. Мужчины, за работу. Они начали перетаскивать коробки в дом. Джессика хотела помогать, но мистер Хилл отправил её в гостиную — ноги греть. Она сидела на диване, завернувшись в плед, и смотрела, как мать с отцом и близнецы заносят коробки одну за другой. Когда всё оказалось в доме, наступила тишина. Все стояли посреди гостиной, окружённые ворохом лент, коробок, упаковочной бумаги. — Ну, — сказал мистер Хилл. — Давайте смотреть. Они начали открывать коробки. Медленно, с оглядкой, не веря своим глазам. Для мистера Хилла — коллекционные напитки в деревянных ящиках, инструменты, пять сёдел с полной амуницией. Для Элизабет — платье из ткани, переливающейся жемчугом, и новая кухонная утварь. Для Лили — коляска с кружевами, люлька с балдахином, мягкие игрушки, одежда на два года вперёд. Для двойняшек — два велосипеда, красный и синий, конструкторы, поезда, машинки, книги с картинками, сладости в блестящих фантиках. Потом нашли конверт. Элизабет открыла его, вытащила пачку голубых купюр. На конверте была приписка: «Здесь 50 000. Можете не пересчитывать». — Господи, — сказала она. Мистер Хилл молчал, сжимая в руке бутылку виски. Джессика открыла свои коробки. Серьги, браслеты, свитера, бельё, купальники, косметика. И книга — «Руководство по уходу за фруктовыми деревьями». Старое издание, с гравюрами. Она пролистала её, задержалась на середине. Что-то мелькнуло между страниц — уголок конверта. Она не стала вытаскивать его при всех. Просто закрыла книгу и положила сверху. Потом она найдёт это письмо. Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас — семья пила горячий чай с печеньем. Близнецы уже катались на велосипедах по коридору, Лили хлопала в ладоши, глядя на коляску. Элизабет гладила платье, которое переливалось в свете камина. Мистер Хилл сидел в кресле, держал на коленях седло и молча качал головой. Джессика смотрела на них, на снег за окном, на книгу, лежащую на столике. — Счастливого Рождества, — сказала она тихо. И никто не спросил, к кому это она. А в поместье Забини, Драко Малфой сидел у камина. В руке — стакан огневиски. Он смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, и ни о чём не думал. Выпил. Поставил стакан на каминную полку. Закрыл глаза. Рождество. У всех — Рождество. У него — тоже.

𓆙𓆙𓆙

P.S.

«Прости, что не вручил подарки лично. Если бы я увидел тебя ещё раз — я бы не смог уйти снова. А остаться не могу. Я скучаю. Я задыхаюсь без тебя. Я помню каждую твою веснушку, твои руки, твой смех. Твой запах. Я не знаю, встретимся ли мы. Но если есть что-то после этой жизни — я буду тебя искать. В любом мире. В любой темноте. Я узнаю тебя по веснушкам. По рукам. По тому, как ты смеёшься. Ты заслуживаешь лучшей жизни, чем та, которую я могу тебе дать. У тебя будет большой, шумный дом. С детьми, с собакой, с твоими родителями за одним столом. Я буду знать об этом — и мне будет легче. Живи, Джессика. Будь счастлива. Пожалуйста. Это единственное, о чём я прошу. Я люблю тебя. Не сказал тогда — говорю сейчас. Прощай. Томас»