Пробуждение.

Январские морозы медленно сдавали свои позиции, оставляя после себя серые сугробы и липкую, промозглую тишину, которая, казалось, поселилась в самом сердце города. Воздух стал тяжелым, предвещая скорую оттепель, но в мире «Мэджика» всё еще царила вечная мерзлота. ​Прошла неделя с той ночи в офисе бывшего адвоката Мэджика. Целая неделя оглушительной тишины. Александр практически не выходил на связь, превратив свою квартиру в крепость из задернутых штор и пустых бутылок. Он не отвечал Римме, игнорировал звонки по работе и лишь изредка отправлял короткие сообщения Рыбаку, чтобы тот контролировал текучку. ​В агентстве «Мэджик» Галина Михайловна пыталась сохранить видимость порядка. Девочки вернулись к работе, клиенты снова записывались на встречи, но в воздухе висела тревога. Рыбак хмуро курил у окна, ожидая команды, которая всё не поступала. Алина, улетевшая в Монако три дня назад, продолжала играть роль «папиной дочки», присылая солнечные фото и звоня по вечерам. Шмидт отвечал ей, выдавливая из себя сухие фразы, а после звонка часами смотрел в одну точку, чувствуя, как его выжигает изнутри осознание её двойной жизни. Прошло еще два дня. Свинцовое небо над городом окончательно размокло, превращая остатки январских сугроб в серую кашу. Римма сидела в своем кабинете в «Regina», глядя на закрытую дверь за только что ушедшей кандидаткой. Девушка была безупречна: точеные черты лица, длинные ноги и тот самый взгляд — смесь невинности и скрытого вызова, который так ценили статусные клиенты. В другое время Римма бы праздновала удачное пополнение штата, но сейчас она лишь механически поставила подпись на анкете. Внутри у неё что-то перегорело. После десятков безответных звонков и игнорируемых сообщений она приняла решение: хватит. Если Александр Иванович выбрал путь саморазрушения, если ему не нужна рука помощи от женщины, которая ради него рискнула всем, значит, так тому и быть. Она не нанималась в сиделки к человеку, который добровольно заперся в склепе своей обиды. Сутенёрша потянулась к чашке остывшего кофе, когда дверь без стука распахнулась. На пороге стоял Витя Рыбак. Его вид пугал: под глазами черные круги, куртка расстегнута, на лбу выступила испарина. ​— Римма Анатольевна, — выдохнул он, едва переводя дух. — Прошу вас… съездите к нему. Блондинка медленно отставила чашку и сложила руки на столе, смерив мужчину холодным взглядом. — Витя, я не справочное бюро и не служба спасения. Твой шеф ясно дал понять, что видеть меня не желает. Я уважаю его право гнить в одиночестве. У меня агентство, новые девочки, работа. ​— Да какая к черту работа! — Виктор сорвался, ударив кулаком по косяку. — Он за эти дни ни разу не выходил из спальни. Я дежурю под дверью, слышу, как он там мебель крушит, а потом — тишина часами. Он не ест, Римма Анатольевна. Только глушит коньяк литрами. Галя в агенстве уже валерьянку пьет стаканами, клиенты обрывают телефоны, а нам плевать на бизнес! Саныч крайний раз, когда я пытался войти, швырнул в дверь бутылку и орал, что если я не уйду — он застрелится. Римма почувствовала, как по спине пробежал холодок, но лицо осталось неподвижным. — И что ты хочешь от меня? Чтобы я стала очередной мишенью для его бутылок? ​— Вы — единственная, кого он не просто ценит, а… — охранник запнулся, подбирая слова. — Кого он боится потерять по-настоящему. На мои звонки он не отвечает, охрану посылает матом. Но вас он не выгонит. Умоляю, Римма Анатольевна. Если не вы, то завтра я буду вызывать не службу вскрытия замков, а труповозку. Он себя живьем хоронит из-за Алинки… «Шапокляк» молчала долго, глядя на небольшой снегопад за окном. В голове всплыло лицо Шмидта — гордое, властное, и то, каким оно стало в ту ночь: серым и разбитым. ​— У него есть оружие в доме? — спросила она внезапно, вставая и снимая с вешалки пальто. ​— Сейф в кабинете, — быстро ответил Рыбак, в чьих глазах мелькнула надежда. — Но ключи всегда при нем. ​— Поехали, — Римма на ходу бросила Ольге, чтобы та отменила все встречи. — Витя, если он мне не откроет — будешь ломать дверь. А дальше я сама. Когда они подъехали к дому Александра, женщина почувствовала странную смесь гнева и щемящей тоски. Она понимала, что сейчас за этой дверью нет «Волшебника». Там остался только человек, чей мир был построен на лжи, и эта ложь наконец-то его раздавила. Рыбак припарковал машину у высокого зеркального фасада жилого комплекса. Когда охранник дернулся, чтобы выйти вслед за Риммой, она остановила его коротким, властным жестом руки. ​— Сиди здесь, Витя. Если он увидит нас вдвоем, решит, что это заговор, и закроется окончательно. Я пойду одна. Сутенёрша взглянула в зеркало заднего вида. Лицо было бледным, но спокойным. Римма медленно, до идеала поправила выбившуюся прядь своего жемчужного каре, коснулась губ помадой и вышла из машины. Ветер швырнул в лицо холодную изморозь, но она даже не вздрогнула. Меньше минуты в просторном лифте и дама в шляпке наконец-то вышла на пустую лестничную клетку. У двери апартаментов Александра Ивановича пахло… ничем. Тишина была такой плотной, что казалась осязаемой. Римма глубоко вздохнула и решительно нажала на кнопку звонка. Мелодичный звук рассыпался внутри квартиры, но ответа не последовало. Она недолго подождала, глядя в глазок, за которым царил мрак. Нажала второй раз — длинно, требовательно. Тишина. В третий раз она просто прижала палец к кнопке и не отпускала его несколько секунд. ​— Саша, я знаю, что ты там! Открывай, или я прикажу Рыбаку вырвать эту чёртову дверь вместе с петлями! — крикнула, и её голос эхом разлетелся по холлу. Внутри что-то глухо упало. Раздался невнятный звук, похожий на рычание, затем тяжелые, шаркающие шаги. Замок щелкнул с таким надрывом, будто сопротивлялся, и дверь с грохотом распахнулась, ударившись о ограничитель. На пороге стоял хозяин эскорт-агенства. Но от прежнего «Волшебника» — лощеного, уверенного в себе — осталась лишь бледная, изломанная тень. Рубашка, когда-то белоснежная и идеально выглаженная, была расстегнута до середины груди, залита чем-то темным и безбожно измята. Босой, с покрасневшими, воспаленными глазами и густой щетиной, он едва держался на ногах, опираясь рукой о косяк. От него за версту разило дорогим коньяком и застарелым горем. Шмидт сфокусировал взгляд на любовнице, и на его лице отразилась мучительная гримаса — смесь ярости и невыносимого стыда. — Ты… — прохрипел он, и его голос сорвался. — Я же просил… Сказал всем пошли вон. Какого черта тебе здесь надо? Пришла посмотреть на труп? Мэджик пошатнулся, и блондинка инстинктивно шагнула вперед, заходя в квартиру и закрывая за собой дверь. В прихожей царил хаос: разбитая ваза, разбросанные бумаги и тяжелый, спертый воздух человека, который перестал дышать будущим. ​— Труп слишком много пьет и слишком громко хлопает дверьми, Саша, — спокойно ответила она, не отводя глаз от его разбитого лица. — Я пришла не смотреть. Я пришла вытащить тебя из этого дерьма. Сутенёр горько, надрывно рассмеялся, и этот смех перешел в кашель. — Вытащить? Куда? В мир, где моя дочь — товар? Где я — старый дурак, которого обвела вокруг пальца шлюха-адвокат? Уходи, Римма. Пока я не сказал тебе что-то, о чем мы оба будем жалеть. Александр развернулся, собираясь уйти вглубь квартиры, но ноги его подвели. Он зацепился за тумбу и начал медленно оседать на пол. Римма едва успела подставить плечо, когда Шмидт начал заваливаться в сторону. Он был тяжелым, обмякшим, от него исходил жар лихорадочного опьянения. Превозмогая сопротивление его веса, она обхватила мужчину за пояс и, тяжело дыша, потащила вглубь гостиной. Нежданная гостья практически уронила владельца квартиры на широкий кожаный диван. Волшебник рухнул на подушки, закинув голову, и на мгновение закрыл глаза. Римма выпрямилась, пытаясь перевести дух и поправить растерзанное пальто. Она хотела начать тот самый разговор — жесткий, отрезвляющий, который вытащил бы его из этой ямы. Она уже открыла рот, чтобы сказать ему о Рыбаке, о Галине Михайловне, о том, что жизнь не закончилась… Но Саша внезапно открыл глаза. В них не было прежней мудрости «Волшебника», только темный, первобытный хаос. Прежде чем сутенёрша успела отступить, его рука — всё еще сильная, несмотря на запой — мертвой хваткой вцепилась в её запястье и резко дернула на себя. Римма вскрикнула, не удержав равновесия, и упала прямо на него. Шмидт обхватил её за плечи, прижимая к своей горячей груди с такой силой, что у неё перехватило дыхание. ​— Ну раз ты приехала… — прохрипел он ей в самые губы, и в его голосе послышался пугающий, надломленный смех. — То давай вместе сгорим, милая. Ты же так любишь огонь. ​— Саша, отпусти! Ты пьян! — попыталась упереться ладонями в его плечи, но он лишь крепче сжал объятия, вжимаясь лицом в её шею. ​— Пьян? — любовник обдал бархатную кожу блондинки горячим алкогольным дыханием. — Я трезв как никогда. Я наконец-то всё вижу, Римма. Весь этот мир — одна большая панель. И мы на ней — главные лоты. Ты пришла меня спасать? Или пришла стать частью моего падения? «Шапокляк» рванулась, пытаясь высвободиться из его тяжелых, цепких объятий, но Волшебник только плотнее зажал её в тиски. Он был похож на раненого зверя, который вцепился в единственное живое существо рядом. Его пальцы, пахнущие табаком и коньяком, впились в её предплечья. ​— Зачем ты пришла в этот бизнес? — хриплый голос вибрировал у самого её уха. — Твоя шоколадная фабрика в Сочи приносила тебе миллионы. Зачем ты пришла в эту грязь? Римма перестала бороться. Она замерла, глядя в пустоту перед собой, чувствуя, как его бешеное сердце колотится о её лопатки. ​— Стало скучно, — бросила она, и в её голосе прорезался холодный металл. — Захотела чего-то экстремального. Настоящей жизни, а не сахарной глазури. Сутенёр горько усмехнулся, и этот звук больше походил на всхлип. — Интересно… Может, Алине тоже скучно было? Она ведь явно не из-за нужды в деньгах стала шлюхой. Римма, я ей ни в чём не отказывал! Лучшие шмотки, квартира в центре, любая прихоть по щелчку пальцев… Почему она пошла в эту профессию? Что я упустил?! ​— Саша… — Римма Анатольевна медленно повернула голову, встречаясь с его безумным взглядом. — Она не трехлетняя девочка. Ей двадцать. Если это её выбор, ты ничего не сможешь поделать. Смирись. ​— Как смириться?! — взревел он, резко оттолкнув её от себя и вскакивая на ноги. Саша заметался по комнате, опрокинув пустой бокал, который со звоном разлетелся на осколки. — Как смириться с тем, что моя дочь, моя кровь — проститутка? Как мне смотреть на неё и не видеть ценник?! Как мне теперь жить, зная, что каждый встречный кобель может трахать её за деньги?! Хозяйка агенства медленно поднялась с дивана, оправляя измятое пальто. Она стояла среди хаоса его квартиры — бледная, прямая и беспощадная. ​— А как смиряются родители твоих подопечных, Саша? — её слова упали в тишину, как тяжелые камни в болото. — Они ведь ровесницы Алины. У них тоже есть отцы, которые качали их на руках, и матери, которые заплетали им косички. Ты годами продавал чужих дочерей, называя это бизнесом. Ты создавал спрос, ты строил империю на их телах. Чем твоя Алина лучше тех девчонок, которых Рыбак привозит в отели по твоему звонку? Волшебник замер. Он посмотрел на Римму так, словно она ударила его под дых. Его лицо исказилось от ярости, он занес руку, будто хотел смести её со своего пути, но рука бессильно опустилась. ​— Ты жестокая женщина, Римма, — прошептал он, оседая обратно в кресло. ​— Я честная, Саша. Это ты привык жить в иллюзии, что грязь не прилипает к тем, кто её разводит. — Уходи, Римма, — выдохнул Шмидт, не поднимая головы. — Просто уходи. Ты сказала достаточно. Внутри блондинки что-то с оглушительным треском лопнуло. Всё её терпение, все эти бессонные ночи, страх за него и унижение, пережитое в «Олимпе», выплеснулись наружу неудержимой волной. Она не ушла. Она шагнула к нему и наотмашь влепила звонкую, обжигающую пощечину. Звук удара хлестнул по тишине кабинета, заставив голову Мэджика дернуться в сторону. Не давая ему опомниться, она ударила еще раз, уже другой рукой. ​— Ты тряпка, Шмидт! — закричала она, и в её голосе задрожали слезы ярости, которые она так долго сдерживала. — Ты тряпка и чертов эгоист! Я из-за тебя, скотины, согласилась встретиться с Ружинским! Я изображала там из себя благородную сутенершу, позволила этому бизнесмену хренову облапать себя как последнюю шлюху! Александр замер, прижав ладонь к пылающей щеке, и во все глаза смотрел на неё. А Римму уже было не остановить. ​— Я свою гордость растоптала ради тебя, чтобы выведать информацию! Я даже согласилась на пари: если бы я проиграла — я бы переспала с ним! Я тоже не железная, Саша! Но я всё это сделала и вытерпела только ради того, чтобы ты сейчас не гнил в тюрьме! А ты сидишь тут, жалеешь себя и строишь из себя оскорбленную невинность! Сутенёрша резко развернулась, едва не запутавшись в полах длинного пальто. Лихорадочно запахнув его и даже не глядя на Шмидта, Римма почти бегом бросилась к выходу. Гнев душил её, пальцы дрожали, не попадая в пуговицы. ​Но слова про Ружинского подействовали на Мэджика как ушат ледяной воды. Хмель из него выветрился в одно мгновение, сменившись острой, колючей трезвостью. Он рванулся следом и настиг её уже в прихожей, когда она схватилась за ручку входной двери. Шмидт перехватил её руку и с силой прижал Римму к стене. Его лицо было всего в паре сантиметров от её, дыхание стало тяжелым, а взгляд — пугающе ясным и острым. ​— У вас с ним было?.. — прохрипел он, и в этом вопросе было столько ревности и боли, что воздух между ними, казалось, заискрился. ​— Нет! — выплюнула ему в лицо, пытаясь вырваться. — Облапал и только. Потом отпустил. Да и какая разница, Саша? Тебе же плевать на всех, кроме себя и своего уязвленного эго! Тебе плевать, через что я прошла, чтобы спасти твою шкуру! Отпусти меня. Больше я к тебе не приду. Делай что хочешь. Хоть застрелись в этом своем склепе — мне всё равно! Дама в шляпке дернула плечом, стараясь освободиться, но Саша не отпускал. Он долго вглядывался в её лицо, замечая каждую деталь: покрасневшие от слез глаза, закушенную губу и ту неистовую гордость, которая всегда его в ней восхищала. ​— Римма… — его голос внезапно смягчился, утратив хрипоту. Он не разжал хватку, но теперь его руки не удерживали её силой, а скорее поддерживали. — Прости меня. Я… я был слеп. ​— Твои извинения мне не нужны, — она отвернулась, не желая, чтобы он видел её слабость. — Пусти. Дела ждут. ​— Пусть ждут, — отрезал Шмидт. Он осторожно коснулся пальцами её подбородка, заставляя снова посмотреть на него. — Ты права. Я вел себя как последний подонок. Ты ради меня пошла в логово к этому зверю, а я… Бизнес-леди стояла, зажатая между его телом и холодной стеной прихожей, и каждое её слово было пропитано ядом накопленной обиды. Она не хотела смягчаться так быстро. Ей было важно, чтобы Волшебник почувствовал ту пустоту, в которой она задыхалась последнюю неделю. ​— Я все эти дни жила как в каком-то вакууме, — голос её дрожал от с трудом сдерживаемого негодования. — Звонила, писала… Места себе не находила, не знала, жив ты или нет. Думала, может, Зимин до тебя добрался или сердце не выдержало. А ты, оказывается, просто бухал. Жалел себя, пока я разгребала твоё дерьмо. ​— Римма, я… — начал Александр, пытаясь перехватить её взгляд. ​— Что «Римма»? — она вскинула голову, и в зелёных глазах сверкнули злые искры. — Кто я тебе? Как по мне, я тебе никто. Ну, подумаешь, пару раз потрахались и всё. Очередная твоя шл… ​— Замолчи! — Шмидт внезапно рявкнул так, что эхо ударило в потолок. — Не смей этого говорить! Даже не думай называть себя так! ​— А почему нет? — блондинка горько усмехнулась, продолжая больно бить словами по самому живому. — Ты ведь так относишься ко всем женщинам в своей жизни. Даже к собственной дочери. Знаешь, Саша, больше от меня никакой помощи не жди. С этого момента я тебе никто, просто конкурентка по бизнесу. Ты мне не нужен, как и я тебе. И вообще… Она хотела сказать что-то еще, окончательное и бесповоротное, что-то, что навсегда бы поставило точку в их странном, мучительном романе. Но Шмидт не дал ей договорить. Его терпение, истонченное алкоголем и горем, окончательно лопнуло. ​Он резко, почти грубо обхватил её лицо ладонями и вцепился в её губы страстным, сокрушительным поцелуем. Это не было нежностью — это было отчаяние, смешанное с яростным желанием доказать, что она ошибается. Поцелуй отдавал коньяком, горечью и тем первобытным притяжением, которое всегда связывало их крепче любых обязательств. Женщина сначала дернулась, упираясь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть любовника, но уже через секунду её пальцы невольно сжали ткань его измятой рубашки. Обида никуда не ушла, но она на мгновение отступила перед этой мощной, сносящей всё на своем пути волной. Мэджик целовал её так, словно она была его последним шансом на спасение, единственной нитью, связывающей его с реальностью. Он оторвался от желанных губ всего на миллиметр, тяжело дыша их обладательнице в лицо, серые глаза сверкали совсем близко. — Ты мне не никто, Римма. И ты это знаешь. Не смей лгать хотя бы сейчас. Волшебник прижался своим лбом к её, и она почувствовала, как его дрожь передается ей. Гнев всё еще клокотал в груди, но стена, которую Римма так старательно выстраивала, дала глубокую трещину. Так они простояли несколько минут в полумраке прихожей, тяжело и неровно дыша в унисон. Тишина квартиры, еще недавно казавшаяся кладбищенской, теперь наполнилась их общим, живым теплом. Римма чувствовала, как под её ладонями бьется его сердце — загнанно, мощно, словно требуя жизни. Она всё еще злилась, но яд обиды медленно выходил вместе с этим долгим, судорожным выдохом. ​— Саша, ты дурак… — прошептала она, уткнувшись лбом в его плечо. Голос её больше не был стальным, в нем прорезалась та самая женская мягкость, которую она позволяла видеть только ему. ​— Я знаю, — выдохнул Шмидт, зарываясь лицом в её волосы. Его руки, всё еще подрагивающие, теперь обнимали её бережно, словно он боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. — Прости меня. Просто всё так навалилось… Я отталкивал тебя, Витю, всех вокруг. Привык, что я — «Волшебник», что я должен справляться сам. В итоге сам себя закапывал. Глубже некуда. Собеседница отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Она увидела в них не только раскаяние, но и ту решимость, которая когда-то сделала его королем этого бизнеса. ​— Саша, мы справимся, — твердо сказала она, поправляя воротник его измятой рубашки. Александр кивнул, и в этом жесте было больше веса, чем в любых клятвах. Он вдруг понял, что Римма — не просто конкурентка или любовница. Она — единственный человек, который готов был спуститься за ним в самый ад, чтобы дать ему пощечину и вернуть к жизни. ​— Витя внизу? — спросил он, вытирая лицо рукой и приходя в окончательное чувство. ​— Ждет. Он места себе не находил. ​— Хорошо. Пусть заказывает борт на утро. Ницца, а оттуда в Монако. А сейчас… — он взглянул на свои руки. — Сейчас мне нужно смыть с себя этот позор. Римма коснулась его щеки, на которой всё еще алел след от её удара. — Иди в душ. Я сварю тебе кофе и найду что-нибудь съедобное. Нам нужно составить план. Шмидт молча взял её руку и прижал к своим губам. В этот момент в квартире словно включили свет, хотя лампы всё еще не горели. «Волшебник» возвращался, но на этот раз — не один.