Билет в один конец.

​В каждом из нас живет Ангел, шепчущий о свете, и Демон, поющий о бездне. Самое страшное — не когда они сражаются, а когда они начинают танцевать. Этот танец — изящное па на раскаленных углях человеческой души, где каждый шаг обжигает до костей, но музыка греха настолько сладка, что остановиться невозможно. Философия падения проста: Ангел не падает в грязь мгновенно. Он спускается туда по золотым ступеням, которые заботливо подставляет чья-то чужая, расчетливая рука. Сначала он просто хочет посмотреть. Потом — коснуться. А в конце он обнаруживает, что его белоснежные крылья обуглились и превратились в тяжелый пепел, который больше не дает взлететь. Мы называем это свободой, но на самом деле это лишь право выбирать, в каком именно аду нам гореть. Утро в частном терминале Внуково-3 было серым и холодным, но внутри бизнес-джета, летящего курсом на Ниццу, атмосфера была накалена до предела. Шмидт сидел в широком кожаном кресле, идеально выбритый, в темно-синем костюме, который сидел на нем как броня. Перед ним стоял бокал ледяной воды и раскрытый ноутбук. Римма сидела напротив. На ней был элегантный черный костюм и широкополая шляпа, которую она не сняла даже в салоне — истинная Шапокляк, только вместо рогатки в её сумочке теперь лежали компроматы и ключи от чужих судеб. ​— Смотри сюда, — Александр развернул экран к ней. На мониторе была та самая анкета с сайта «Секс-Сити». Алина на фоне закатного солнца Монако в вызывающем белье. Никнейм: Angel_V. — Она сейчас в отеле «Hotel de Paris». Вечером у неё запланирован «выход» в казино. Сутенёрша внимательно посмотрела на экран, поправляя перчатку. Её взгляд был холодным, профессиональным. — Angel_V… Креативно. Саша, ты понимаешь, что если мы просто ворвемся туда и начнем кричать «домой», она сбежит? Елена хорошо её обработала. Для неё мы сейчас — враги, которые хотят лишить её «свободы». ​— Мне плевать, кем она меня считает, — отрезал Мэджик, и в его голосе прорезался тот самый «Волшебник», который не знает отказов. — Я заберу её оттуда, даже если мне придется сжечь всё Монако. ​— Не суди её, Саша, — тихо произнесла собеседница. — Ты сам учил этот город, что у каждого есть цена. Алина просто оказалась способной ученицей. Кстати, какой у нас план? Она достала из сумочки маленький золотой портсигар — привычка, оставшаяся с тех времен, когда она была «шоколадной королевой», но теперь в её движениях было больше властности. — Всё банально и просто. В этом бизнесе нет ничего честнее, чем прямая сделка. Блондинка вопросительно приподняла бровь, наблюдая, как его пальцы уверенно залетают по клавиатуре. ​— Я сам «куплю» её, — отрезал мужчина. — Прямо сейчас, через этот проклятый сайт. Напишу ей под видом анонимного клиента. Богатого, пресыщенного, готового сорить деньгами. Забронирую лучший люкс в «Hotel de Paris» на всю ночь. Предложу двойной, тройной тариф. ​Римма медленно кивнула, осознавая жестокую иронию этого плана. — Ты хочешь, чтобы она сама пришла в твою ловушку, думая, что идет на очередную прибыльную сделку? Саша, это удар под дых. Когда она откроет дверь номера и увидит тебя вместо «щедрого анонима»… её мир перевернется. ​— Мой мир уже перевернулся, — Шмидт нажал клавишу «Enter», отправляя сообщение. — Теперь её очередь. В номере не будет лишних ушей, не будет охраны. Только я и она. Глаз на глаз. Отец и дочь, которые вдруг оказались по разные стороны одного мира. Самолет коснулся взлетной полосы, и Александр, не дожидаясь полной остановки джета, закрыл ноутбук. Его лицо превратилось в неподвижную маску, из-под которой на свет пробивался холодный расчет «Волшебника». ​— Римма, ты останешься в холле. Если кто-нибудь из охраны попробует вмешаться — Рыбак ими займется. А мне нужно… — он запнулся, и на мгновение в его взгляде промелькнула человеческая мука. — Мне нужно понять, когда моя маленькая девочка научилась так профессионально врать. Женщина поднялась вслед за ним, поправила свою шляпку и коснулась его руки. — Будь осторожен, Саша. Правда иногда ранит сильнее, чем ложь. Особенно когда за неё заплачено по двойному тарифу. ​Монако встретило их ослепительным солнцем и запахом дорогих духов. Шмидт уже получил подтверждение. «Angel_V» приняла заказ. Встреча назначена на десять вечера в номере 402. Вечер опустился на Монако, словно тяжелый бархатный занавес, расшитый мириадами бриллиантовых огней. Лазурный берег в этот час казался декорацией к самому дорогому фильму в мире: Средиземное море лениво лизало борта белоснежных яхт, пришвартованных в порту Эркюль, а воздух был пропитан коктейлем из морской соли, цветущих олеандров и выхлопных газов «Феррари». Город дышал азартом и пороком, скрытым под тонким слоем безупречных манер и баснословных денег. Здесь всё имело свою цену, и каждый вечер на этих скалах совершались сделки, о которых не принято говорить вслух. ​В номере 402 отеля «Hotel de Paris» царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом кондиционера. Интерьер в стиле Belle Époque — позолота, тяжелые портьеры и хрустальные люстры — сейчас казался Шмидту безвкусным склепом. Шмидт сидел в глубоком кресле в тени, подальше от света ламп. В его руке был тяжелый стакан с виски, лед в котором давно растаял, разбавив янтарную жидкость до цвета осенней лужи. Его мысли были похожи на этот разбавленный виски: мутные и холодные. Он смотрел на дверь, и в каждом ударе пульса в висках слышалось одно и то же слово: «Зачем?». Волшебник вспоминал, как вел дочурку в первый класс, как покупал ей огромных медведей, как обещал защитить от всего мира… Оказалось, защищать её нужно было от него самого. От того мира, который он выстроил и в который она вошла с черного хода. Щелчок электронного замка прозвучал как выстрел в упор. ​Дверь медленно отворилась, и в номер вошла Алина. На ней не было вызывающего латекса или перьев. Напротив, она выглядела пугающе элегантно: облегающее шелковое платье цвета «пыльной розы», туфли на тонкой шпильке и маленькая сумочка на цепочке. Её волосы были уложены мягкими волнами, а на лице играла та самая профессиональная, вежливая полуулыбка, которой она обычно встречала его дома после университета. ​— Добрый вечер, — негромко произнесла девушка, закрывая за собой дверь и еще не видя его лица в тени. — Мне сказали, что гость предпочитает конфиденциальность. Надеюсь, я не заставила вас жд… Она осеклась на полуслове, когда Шмидт медленно подался вперед, и свет торшера выхватил из темноты его лицо — осунувшееся, с глазами, полными невыносимой боли и застывшей ярости. Алина замерла. Сумочка выпала из её пальцев, с глухим стуком ударившись о дорогой ковер. Маска профессиональной спутницы сползла, обнажив мертвенную бледность. Её губы дрогнули, и в звенящей тишине люкса, где ещё секунду назад она готовилась исполнять роль дорогой игрушки, сорвалось едва слышное, детское: ​— Пап… Юную эскортницу охватил ледяной, парализующий ужас — не тот, что бывает перед физической расправой, а тот, что рождается из осознания абсолютного, финального краха. Всё, что она строила — её тайный мир, её мнимая независимость и яркая жизнь сперва в Москве, затем в Монако — превратилось в груду вонючего мусора прямо здесь, под тяжелым взглядом отца. Александр Иванович не вскочил, не закричал. Он даже не поставил стакан на стол. Его спокойствие было страшнее любой истерики. Он просто смотрел на неё, и в этом взгляде Алина видела, как в его глазах умирает та маленькая девочка, которую он знал. ​— Садись, — негромко сказал Шмидт. Это не было просьбой, но и не было приказом — скорее констатацией факта. Разговор должен был состояться. ​Алина на ватных ногах дошла до края кровати и опустилась на него, сжимая коленями подол шелкового платья. ​— Ну? — Мэджик поднял на неё тяжелый, пустой взгляд. — Так и будем в молчанку играть? Он сделал паузу, давая этому вопросу повиснуть между ними, как гильотине. ​— Или ты всё-таки расскажешь мне, как проходят твои «каникулы»? Клиент ждет. Алина вздрогнула от этого слова — «клиент». Оно полоснуло её сильнее, чем если бы он её ударил. Но в глазах её уже начинала закипать та самая защитная реакция — смесь жгучего стыда и отчаянной дерзости. ​— Я не знала, что это ты… — прошептала девушка, глядя куда-то в позолоту плинтуса. ​— Конечно, не знала, — хмыкнул Александр, и в этом звуке было больше боли, чем иронии. — Ты ведь ждала анонима с тугим кошельком. Так вот он я. Давай, Алина, начинай. С самого начала. Как ты дошла до этого всего? Дочка Шмидта сглотнула ком в горле. Чувство вины боролось в ней с желанием защититься, выставить колючки, чтобы не было так больно. Она начала говорить тихо, почти монотонно, кусая губы между фразами. ​— С первым клиентом меня познакомила Лена… Еще там, в Москве. Она сказала, что ты слишком сильно меня опекаешь, что я живу в золотой клетке и никогда не узнаю вкуса настоящих денег. Лена предложила попробовать один раз. Всего один. Я тогда пообещала себе: если мне не понравится, если будет противно — я тут же всё брошу. Закроюсь и забуду как страшный сон. Но… папа… — она замолчала на секунду, подбирая слова. — Оказалось, что мне это нравится. Не сам секс, а власть. Ощущение, что эти важные, богатые люди ползают передо мной на коленях. Пока меня всё устраивает. Здесь, в Монако, меня никто не знает как «дочь Шмидта». Я здесь сама по себе. Саша слушал её, и каждый звук её голоса превращался в свинец в его желудке. Она не плакала. Она не просила прощения. Она просто констатировала факт своего падения, считая его взлетом. ​— «Устраивает», — эхом отозвался он. — Значит, Лена оказалась лучшим учителем, чем я. Я строил для тебя замок, а она просто открыла дверь в эскорт, и ты вошла туда даже не оглянувшись. ​— В этом бизнесе, папа, всё честно, — вдруг огрызнулась Алина, и в её чертах проступила та самая фирменная жесткость Шмидта. — Здесь хотя бы сразу говорят цену. А в твоем мире все врут. И ты врал мне больше всех. Слова девушки падали между ними, как осколки разбитого зеркала — острые и ранящие. Она больше не сжималась на краю кровати, она выпрямилась, и в её позе читалась холодная, почти циничная уверенность. ​— Значит, ты знаешь, чем я на самом деле занимаюсь? — спросил Волшебник, прищурился, глядя на дочь. ​— Знаю. И об этом мне тоже рассказала Лена. Я в курсе, что ты сутенёр, папа. Видишь, у каждого свои тайны и своя жизнь. Да, то, чем я занимаюсь, нельзя назвать благим делом, но и ты не святой. Ты лгал мне всю жизнь… ​— Я взялся в своё время за этот бизнес, чтобы обеспечить тебя! — голос Александра Ивановича впервые дрогнул от сдерживаемой ярости. — Чтобы ты не знала ни в чём нужды, чтобы училась в лучших местах, носила лучшее. А не говорил, потому что хотел оградить тебя от этой грязи! Алина горько усмехнулась, поправляя выбившуюся прядь. — Ну, не получилось… Знаешь, когда я узнала правду о твоём бизнесе, я сначала хотела всё бросить. А потом решила продолжить тебе назло. Хотела посмотреть, каково это — быть частью твоей империи, только с другой стороны. А потом как-то отпустило. Стало всё равно. ​— Значит, ты выбрала свой путь? — тихо спросил он. — Ты в Москву собираешься возвращаться? ​— Да. Через два дня, — она ответила обыденно, словно речь шла о расписании лекций. — Но в институт я больше не пойду. Меня позвал на содержание к себе бизнесмен Градов. Шмидт замер. Градов. Александр знал его как человека, меняющего любовниц чаще, чем иномарки. — Содержание? ​— Да. Условия мы уже обсудили. Буду жить в его доме, сопровождать на всякие мероприятия, ну и секс, само собой. Это выгодная сделка, папа. Всё как ты любишь. ​— Вот как… — выдохнул сутенёр, чувствуя, как внутри него что-то окончательно умирает. ​В этот момент дверь люкса мягко открылась. В номер вошла Римма. Она выглядела безупречно: строгий силуэт, ироничный изгиб губ и тот самый острый взгляд, который видел людей насквозь. Она не стала дожидаться приглашения, оценив обстановку за секунду. Блондинка мягко закрыла за собой дверь и прошла в центр комнаты. Она не выглядела удивленной — скорее, разочарованной, как учительница, поймавшая талантливую ученицу на глупой шпаргалке. Алина мгновенно узнала её. Та самая эффектная женщина из ресторана, «коллега» отца, которая тогда показалась ей образцом стиля и выдержки. ​— Римма Анатольевна? А Вы что здесь делаете? — девушка вскинула подбородок, пытаясь скрыть за дерзостью дрожь в руках. — Решили составить папе компанию в воспитательной беседе? Сутенёрша остановилась у окна, глядя на огни казино Монте-Карло, и лишь затем повернулась к дочке Шмидта. В её взгляде не было ни тени родительского поучения, только холодная, деловая прямота. ​— Здравствуй, Алина, — спокойно произнесла Римма, проигнорировав колкость юной эскортницы. — Нет, воспитывать я тебя не собираюсь. Ты девочка уже взрослая, да и я, по факту, тебе никто, чтобы давать какие-то советы или читать морали. «Шапокляк» сделала небольшую паузу, снимая одну перчатку и аккуратно расправляя её на ладони. Мэджик в это время сидел в тени, не вмешиваясь, чувствуя, что сейчас время для другого калибра. — Я просто сейчас кое-что скажу про твоего нового клиента — Градова. А прислушиваться к моим словам или нет — тебе решать. У тебя своя жизнь, у меня своя, — Римма чуть прищурилась, и её голос стал похож на лезвие скальпеля. — Градов — это не просто богатый покровитель. Да, он щедр. Да, он любит играть в «долгие отношения» и создавать иллюзию семьи. Но у него есть одна особенность, о которой не пишут в светской хронике. Алина скрестила руки на груди, демонстрируя полное недоверие. — И какая же? Он превращается в оборотня в полнолуние? ​— Хуже, — сутенёрша сделала шаг к ней, и её голос упал до доверительного, почти пугающего шепота. — Как только девочка ему надоедает или начинает требовать слишком многого, он отправляет её «на отдых» за границу. На закрытые виллы в Латинской Америке. И знаешь, что самое интересное? После этого их никто не может найти. Ни родственники, ни друзья. Соцсети затихают навсегда, телефоны отключаются. Ты просто стираешься из реальности, Алина. Ты для него — одноразовый проект в красивой упаковке. ​— Какая чушь, — выдохнула девица, хотя её зрачки расширились от подсознательного страха. — Вы просто спелись с папой, чтобы запугать меня. Он просто бизнесмен, а вы строите из него маньяка. ​​— Я строю факты, дорогая, — Римма иронично вскинула бровь. — Моё дело — предупредить. Твоё — проверить это на собственной шкуре. ​Алина, ничего не ответив, резко развернулась и направилась к выходу. Её шпильки яростно цокали по паркету. Уже у самой двери она на секунду замерла, но не обернулась. ​— Я улетаю через два дня, — бросила она в пустоту номера. — И мне плевать на ваши сказки. ​— Будь осторожна с ним, Алина, — негромко, почти небрежно добавила «Шапокляк» ей в спину. — В доме Градова стены имеют не только уши, но и память. Не забудь это, когда будешь подписывать его «щедрые» контракты. Девушка ничего не ответила и громко хлопнула дверью, оставив Римму и Шмидта в тяжелой, удушливой тишине люкса. Женщина вздохнула и посмотрела на Мэджика. Тот стоял, опустив плечи, глядя на закрытую дверь, за которой только что исчезла его единственная надежда на искупление. ​— Она не поверила, — глухо сказал он. ​— Поверила, Саша. Просто она слишком твоя дочь, чтобы признать это прямо сейчас. Что теперь? Сутенёр не поднял головы. Он медленно выдохнул, и этот звук был похож на хрип раненого зверя, который смирился со своей участью. ​— Ничего. Возвращаемся в столицу. ​— Саш… — она сделала шаг к нему, коснувшись рукой его плеча, пытаясь нащупать хоть какую-то опору, хоть какой-то план. ​— Римма, она свой выбор сделала! — Александр резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнул опасный, сухой блеск. — Я умываю руки. Я лез из кожи вон, я строил стены, я врал, я убивал в себе человека ради её будущего. А она… она прыгнула в ту самую яму, от которой я её спасал, и еще плюнула мне в лицо на прощание. Всё. Хватит. Он встал, рывком поправил пиджак и, не оглядываясь, направился к выходу. Римма видела: это не было равнодушием. Это была высшая точка боли, когда человек просто выгорает дотла и закрывается в ледяном панцире. ​До самого аэропорта они ехали в полном молчании. Монако за окном автомобиля сверкало огнями, смеялось и пило шампанское, но для них этот город стал местом окончательного поражения. Ни в такси, ни в терминале, ни на борту частного джета они не обменялись ни единым словом. ​В салоне самолета Шмидт сразу пристегнулся, откинул кресло и закрыл глаза, делая вид, что спит. Римма сидела напротив, глядя, как земля уходит из-под крыла. Она понимала, что «умываю руки» в устах Волшебника — это ложь. Он не сможет просто смотреть, как его дочь исчезает в недрах империи Градова. Но сейчас ему нужно было это безмолвие, чтобы не сойти с ума. ​Москва встретила их низким свинцовым небом и ледяным дождем, который мгновенно смыл остатки лазурного загара. У трапа их уже ждал черный «Майбах». Витя Рыбак, промокший и хмурый, стоял у открытой двери. ​— С возвращением, Александр Иванович. Римма Анатольевна, — коротко бросил телохранитель, забирая их немногочисленный багаж. Шмидт лишь кивнул и сел на заднее сиденье. Римма опустилась рядом. Машина плавно тронулась, разрезая московские пробки в сторону дома Александра. ​— Саныч, там в «Мэджике» Галина Михайловна новые графики составила… А на Новой Риге, говорят, ресторан открыли отличный, может, заскочим? — Витя ловил взгляд шефа в зеркале заднего вида, но натыкался лишь на ледяную пустоту. — Ну, или можем к парням в зал заехать, грушу поколотить… помогает. ​— Просто вези домой, Витя, — глухо отозвался начальник, не поворачивая головы. Рыбак вздохнул и прибавил звук на радио, где тихо играл какой-то джаз, но даже музыка не могла заглушить тяжелое молчание двоих на заднем сиденье. Через пару часов Римма и Волшебник наконец вошли в квартиру Александра. Дом встретил их непривычной тишиной и запахом дорогого парфюма, который теперь казался чужим. Шмидт, не снимая пальто, прошел в гостиную и замер у панорамного окна, глядя на ночную Москву. Сутенёрша медленно сняла свою шляпку, положила её на комод и подошла к нему. ​— Саш, ты за всё время ни слова не сказал… — тихо начала она, становясь рядом. — Я понимаю тебя как родитель, как мать. Если бы у меня был не сын, а дочь, и она выбрала бы такую профессию… мне тоже было бы нелегко. Но это жизнь, Саша. Её жизнь. Ты имеешь право не одобрять её выбор, но твоя задача как отца — принять это. Принять, чтобы не потерять её окончательно. Хозяин апартаментов молчал долго, прижавшись лбом к холодному стеклу. Потом медленно повернулся к ней. В его серых глазах больше не было ярости — только бесконечная, выжигающая нутро усталость. ​— Римма… — позвал он. ​— М? — она внимательно посмотрела на него. ​— Спой что-нибудь. Блондинка вздрогнула от неожиданности. — Что? ​— Хочу отвлечься, — мужчина сел в кресло, откинув голову на спинку и закрыв глаза. — Тогда в ванной, у себя… ты так пела, что я просто слушал и ни о чем не думал. Впервые за много лет в моей голове была тишина. ​— Но что спеть? — гостья растерянно улыбнулась, перебирая в памяти мелодии. ​— Что угодно. Просто твой голос… Римма присела на подлокотник его кресла. В полумраке гостиной её силуэт казался хрупким и в то же время удивительно сильным. Женщина прикрыла глаза, вспомнила одну старую, щемящую композицию и запела негромко, почти шепотом, вкладывая в каждое слово свою собственную боль и нежность: ​— По садам осыпаются яблони… Спелым светом они налились. Ах, как хочется просто быть слабою… Ах, как хочется просто быть слабою… Просто плыть по течению вниз… Её голос, бархатный и глубокий, наполнил комнату, вытесняя из углов тени Монако и Градова. Она видела, как расслабляются плечи Шмидта, как разжимаются его пальцы, судорожно вцепившиеся в подлокотник. Римма осторожно накрыла его ладонь своей, переплетая их пальцы. ​— И не думать уже, и не каяться, за ошибки себя не корить… И с тобою делить всё, что нравится… И варенье из яблок варить… Сутенёр почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Всю жизнь он был скалой, Волшебником, человеком, который решает проблемы других, но сейчас, под этот голос, он ощутил себя маленьким и уязвимым. Эта простая песня о яблоках и тихом августе резала по живому сильнее, чем пощечина. ​— Пополам кисло-сладкое яблоко режу… Пополам я с тобой разделю, чем владею. Я возьму половину, которая меньше… Потому, что иначе любить не умею. Не умею… Она продолжала петь, и в этом мгновении не было ни эскорта, ни грязи, ни больших денег. Были только двое взрослых, смертельно уставших людей в огромном, холодном городе. ​— Два ведра на крылечке рассохшемся и роса на траве поутру… Разговоры и сплетни полощутся… Как бельё на осеннем ветру. Ах, как хочется сесть и расплакаться, зачеркнуть всё, что было давно… И остаться с тобой в этом августе… И поставить из яблок вино… Пополам кисло-сладкое яблоко режу… Пополам я с тобой разделю, чем владею. Я возьму половину, которая меньше… Потому, что иначе любить не умею. Не умею… Когда затих последний аккорд, в комнате установилась совсем другая тишина — не гнетущая, а исцеляющая. Шмидт не открывал глаз, но Римма почувствовала, как он крепко, до боли сжал её руку, словно боясь, что если отпустит — он снова упадет в бездну. В этой ночной Москве, среди интриг и предательств, они стали друг для друга тем самым «кисло-сладким яблоком», разделенным пополам.