Глава 2. Сентябрь. Страх и уроки Хогвартса

«Хогвартс-Экспресс» уверенно мчался на север, погода за окном портилась с каждой минутой. Ясное небо сменилось тяжелыми тучами, когда за окном поплыли расплывчатые очертания холмов, а вскоре хлынул дождь. Я устроилась в купе с Дафной и ее младшей сестрой Асторией, которая в этом году впервые ехала в Хогвартс. Ее болтовня и широко раскрытые глаза немного отвлекали от мрачных мыслей. Мы с Дафной обменялись понимающими взглядами — она тоже чувствовала напряжение. «Говорят, в соседнем купе едет новый преподаватель, — сообщила Дафна, сортируя свою коллекцию новых заколок. — Выглядит… потрепанно». Я кивнула, глядя в окно. Там же, в соседнем купе, сидели Поттер, Уизли и Грейнджер, но разговаривали тихо, их практически не было слышно. Я начала клевать носом, пока Дафна уделяла все внимание младшей сестре. Спокойную дремоту внезапно нарушили знакомые насмешливые интонации: мимо прошел Драко Малфой в сопровождении своих дружков — Крэбба и Гойла. «Кого я вижу, — лениво протянул он, разговаривая с кем-то в соседнем купе. — Малявка и Лис!» Я поморщилась. За лето я почти забыла, как бесит меня эта его манера. Драко, похоже, решил оторваться за все молчание на каникулах и теперь поливал грязью маму Рона. Но драка не случилась — мы только услышали яростный крик Рона Уизли и какое-то глухое ворчание, то ли Крэбба, то ли Гойла. Потом шаги, похоже Драко с друзьями куда-то ушли. «Какой же он невыносимый, — тихо сказала Астория, широко раскрыв глаза. — Теперь он всегда такой?» «Неисправим», — тихо вздохнула я, встречаясь взглядом с Дафной. Та лишь покачала головой. Конечно, Драко так вел себя не со всеми, мы даже представить не могли, чтобы он хотя бы близко высказался так про наших родителей. Или чтобы он на массовых семейных мероприятиях, где собиралось под сотню дальних родственников, так задирал нос. На таких вечерах детей обычно оставляли в отдельной комнате, полной всевозможных игрушек и сладостей, и мы веселились, пока родители не решали, что пора домой. Мы играли втроем, а когда подросла Астория — вчетвером, и Драко никогда не был таким противным. Может, потому что мы были на равных, и перед нами не нужно было строить из себя крутого. Но в школе его эго раздулось до небес. Астории еще предстояло с этим столкнуться. Я попыталась читать, но не могла сосредоточиться. В вагоне становилось все холоднее. Свет в лампах померк, мигнул и погас, погрузив все в кромешную тьму. Поезд встал. «Что случилось?» — испуганно прошептала Астория, прижавшись к сестре. Я прильнула к холодному стеклу, пытаясь что-нибудь разглядеть. За окном — ни огонька, ни луны, только мрак и нарастающий холод. Сначала он пробирался под мантию, за воротник, заставляя ежиться, потом проник глубже — под кожу, в грудь, вытягивая изнутри все тепло, все радостные воспоминания. Весь ужас прошлого года — кровавые надписи, окаменевшие тела — накатил на меня с новой силой. Чувство полного одиночества в заполненном людьми замке. Пинки со всех сторон. Я снова видела застывшие лица, снова бежала предупредить взрослых, и на этот раз даже надежды не оставалось, только холод и отчаяние. Я слышала, как Астория испуганно всхлипнула, и Дафна прижала ее к себе. Сама я не могла пошевелиться, парализованная страхом. Дверь в наше купе с легким скрипом отъехала. На пороге, заслонив собой все, стояло Существо. Высокое, закутанное в черный, истлевший плащ. Из-под капюшона не было видно лица, но я чувствовала его внимание — голодное, бездушное. Я не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд от этой ужасной фигуры. Мир сузился до этого капюшона и холода, в котором не оставалось ни капли надежды. Я не знаю, сколько это длилось. Возможно, секунды, возможно, вечность. Внезапно в коридоре вспыхнул мягкий свет и раздался спокойный, но твердый мужской голос. «Отойдите. Здесь не на кого охотиться». Фигура в плаще медленно отплыла, и дверь купе закрылась. Холод отступил так же внезапно, как и наступил, оставив после себя дрожь во всем теле и ощущение, будто меня вывернули наизнанку. Я сидела, тяжело дыша, и чувствовала, как по щекам текут слезы, которых я до этого не заметила. Через несколько минут дверь снова открылась. На пороге стоял тот самый новый профессор, он выглядел уставшим, но его глаза были добрыми и внимательными. «Со всеми все в порядке?» — спросил он, обводя нас взглядом. «Вот, съешьте по кусочку. Шоколад помогает». Он протянул мне плитку. Мои руки все еще дрожали, когда я взяла ее. Я машинально отломила кусочек и положила в рот. Сладкий, насыщенный вкус постепенно начал прогонять остатки ледяного онемения. «Что… что это было?» — тихо спросила Астория, все еще прячась за Дафну. «Дементоры, — так же тихо ответил профессор. — Заглянули в несколько купе, но уже ушли. Поезд скоро тронется. Постарайтесь отдохнуть». Он кивнул нам и вышел. Мы слышали, как профессор проверял, все ли в порядке с другими детьми. Я доедала шоколад, глядя на запотевшее окно. Дрожь понемногу отступала, отогреваемая странным ощущением, что кто-то из взрослых наконец-то знает, что делать. Но пустота, которую оставил после себя дементор, еще долго напоминала о себе. С тех пор я всегда ношу с собой шоколад. Поезд добрался до станции. Всю дорогу до замка в каретах мы почти не разговаривали — все были под впечатлением от дементора. Даже Малфой притих. На пиру в Большом зале потолок был затянут черными, тяжелыми тучами, и это зрелище навевало тоску. Я сидела, глядя на преподавательский стол, слушала обсуждения, и не могла отогнать мысль о том, что сама была на волосок от обморока — как Поттер. О нем уже шушукались: говорили, он потерял сознание прямо в своем купе. Драко, довольно быстро оправившись от встречи с дементорами, язвительно это комментировал, а я думала: стал бы он смеяться надо мной так же злорадно? Хагрид пришел с первокурсниками, Шляпа спела что-то свое, во что я даже не вслушивалась, и началось распределение. Астория, разумеется, попала в Слизерин и гордо устроилась рядом с Дафной. Я напомнила старосте, что с этого года мы втроем живем в моей комнате — Пенни и Флора, мои прежние соседки, окончили школу и их места были свободны. «Приветствую всех! — разнесся голос Дамблдора по залу. — И поздравляю с началом нового учебного года! Начну с самого важного, чтобы потом к этому не возвращаться. Новость не из приятных, но зато ужин будет отменный». Дамблдор слегка кашлянул и продолжил: «Как вы уже знаете, в школе теперь есть стражи Азкабана — дементоры. Министерство магии попросило разместить их здесь. Сегодня они обыскали «Хогвартс-экспресс». Они будут охранять все выходы из школы, — сказал он. — И пока они здесь, никто не имеет права уходить с территории без специального разрешения. Дементоров не обманешь ни сменой облика, ни другими уловками. Даже мантия-невидимка не поможет. Они не знают ни жалости, ни прощения. Поэтому я прошу каждого из вас — не давайте им повода вас тронуть. Я уже поговорил со старостами и главами факультетов. Они проследят, чтобы никто не играл с дементорами в опасные игры». Он выдержал паузу, давая словам усвоиться, а затем лицо его просветлело. «А теперь к приятным новостям, — объявил он. — Рад представить двоих новых преподавателей. Во-первых, профессор Люпин, который согласился вести у нас защиту от темных искусств». Раздались не очень громкие аплодисменты. Громче всех хлопали те, кто был с ним в одном вагоне. На фоне других преподавателей в нарядных мантиях Люпин в своей потрепанной одежде выглядел бледно и невзрачно. Но я помнила, каким ярким и пустым был до него Локхарт — тот вряд ли бы побежал проверять детей и раздавать шоколад. Локхарт научил меня не судить по внешности в прошлом году. Теперь Люпин это подтвердил. Я посмотрела на преподавательский стол и задержалась взглядом на профессоре Снейпе. Он смотрел на Люпина с откровенным отвращением, и от этого я на секунду остолбенела. Все знали, что Снейп сам хотел вести этот предмет. Но сейчас на его лице было не просто раздражение – это было что-то личное. «Что касается второго назначения, — продолжил Дамблдор, когда аплодисменты стихли, — вынужден напомнить, что профессор Кеттлберн, наш преподаватель по уходу за магическими существами, ушел в отставку, чтобы уделить внимание своим… уцелевшим конечностям. Поэтому с огромной радостью сообщаю, что его место займет Рубеус Хагрид, который будет совмещать преподавание с должностью лесничего». Аплодисменты теперь были громче, хотя хлопали далеко не все. Хагрид многим нравился, а его любовь ко всяким волшебным тварям была известна всем. Конечно, только он мог порекомендовать такие бешеные учебники. И наверняка только он мог с ними справиться. Начался традиционный первый ужин. Сначала еда казалась мне безвкусной, но постепенно голод победил неприятные воспоминания. После ужина мы побрели к себе. Наконец-то нам удалось поселиться в одной комнате — мне, Дафне и маленькой Астории. Гринграссы держались вместе. Дафна радостно рухнула на кровать: «Никакого больше писка от Пэнси! Какое счастье!» Астория просто радовалась всему, что видела. Я смотрела на ее восторженную мордашку и думала — а я на первый курс приехала с таким же лицом? Вечером перед сном я все же написала родителям о случае в поезде, спросив, почему нам прислали дементоров, если опасность в Хогвартсе никому не грозит. Ночью сон был беспокойным, я несколько раз просыпалась, пока перед рассветом не заснула окончательно, уже понимая, что подъем на уроки будет мучением. Это была не последняя тяжелая ночь. Даже спустя недели после поезда я просыпалась по ночам от собственного всхлипа, зажав ладонью рот, чтобы не разбудить Дафну и Асторию. Дементор не просто напугал меня. Холод стал моим спутником, притаившимся где-то глубоко в памяти. Иногда, проходя по коридору, я ловила себя на том, что рука сама тянется в карман мантии, нащупывая шоколад. Тогда я не знала, что впереди ждут вещи гораздо хуже. Подъем и вправду оказался пыткой. Голова была тяжелой, мысли путались, а за окном плескалось темное озеро, никак не помогая проснуться. Но первым уроком была Нумерология, и одна эта мысль заставила меня кое-как собраться. Кабинет профессора Вектор был таким же строгим и упорядоченным, как сама наука, которой она посвятила жизнь. Столы стояли ровными рядами, на стенах висели схемы с числовыми последовательностями и сложными диаграммами. Профессор Вектор, высокая, подтянутая, посвежевшая за лето, встретила нас беглым, оценивающим взглядом. Ее репутация человека, не терпящего глупостей и лени, была известна всем. Я всегда любила нумерологию. Долго изучала науку сама, по старым книгам из семейной библиотеки, и к третьему курсу знала, пожалуй, даже больше, чем Грейнджер, которая уже сейчас, в начале урока, тянула руку, успев за лето проштудировать все материалы. Да, она знала теорию, но я чувствовала числа, их скрытые связи и резонансы. Немного было предметов, которые кто-то знал лучше Гермионы, но тут я была сильнее. Но что мне действительно нравилось на уроке Вектор — так это то, как она умела укладывать мои разрозненные, хаотичные знания в стройную, логичную систему. Магия чисел была сродни математике — точной, серьезной и не терпящей суеты. И мы как раз начали разбирать одну из основополагающих теорем — Теорему Бриджит Венлок, волшебницы XIII века, которая первой открыла и систематизировала магические свойства числа семь. Я с интересом слушала, как профессор Вектор выводила на доске сложные числовые зависимости, связывающие семь дней недели, семь планет в старой астрономии в магическом их преломлении. Следующим уроком была Трансфигурация. В кабинет вместе с нашей группой с Нумерологии ввалились гриффиндорцы с Прорицаний. Я так и не поняла, куда исчезла Гермиона после нумерологии и как вдруг появилась здесь, с Гарри и Роном. Теперь она выглядела взвинченной, а Поттер — так вообще, будто ему явился призрак. Я выбрала место поближе, тема урока — анимаги — была мне интересна. В нашем роду, среди Гринграссов, был дядюшка-анимаг, умевший превращаться в дикобраза. Но те, кто пришел с Прорицаний, были, мягко говоря, не в себе. Казалось, они вообще не слышали, о чем говорит профессор МакГонагалл. Гарри Поттер устроился на самом последнем ряду, вжимаясь в спинку стула, но, похоже, ему это не помогало. Он будто стоял на сцене под лучом прожектора — то и дело кто-то на него косился. Я сама видела, как он почти не слушал объяснение профессора МакГонагалл об анимагах. И даже не взглянул, когда она на глазах у всего класса превратилась в полосатую кошку с характерными отметинами от очков вокруг глаз. Раздался легкий хлопок, и она снова стояла перед нами, суровая и собранная. «Что сегодня такое со всеми вами? — спросила она, и ее голос прозвучал резче обычного. — Это, разумеется, неважно, но еще никогда не было, чтобы превращение в кошку и обратно не вызвало аплодисментов». В зале повисла тишина. Все снова посмотрели на Гарри. Гермиона, как всегда, первая нарушила молчание, подняв руку. «Дело в том, профессор, что у нас первый урок был прорицание, мы гадали по чаинкам. Ну и…» Я даже моргнула: как она могла гадать по чаинкам, если была со мной на нумерологии? «Ах, вот оно что! Тогда все ясно. — МакГонагалл нахмурилась, ее тон стал ледяным. — Можете, мисс Грейнджер, ничего больше не говорить. Так кто же в этом году должен умереть?» Опять молчание. Я видела, как Поттер съеживается, прежде чем ответить, что это он. «Ну что ж! — Профессор МакГонагалл буравила Гарри взглядом, в котором читалась не столько злость, сколько раздражение. — Так вот знайте, Поттер, профессор Трелони с первого дня появления в школе ежегодно предсказывает скорую смерть одному из студентов. Никто, однако, до сих пор не умер». Она умолкла, и я заметила, что она немного побелела от возмущения. «Прорицание — самая неточная ветвь магических знаний. Не стану от вас скрывать, я к ней отношусь недостаточно терпимо. Настоящие ясновидцы чрезвычайно редки, и профессор Трелони…» МакГонагалл снова замолчала, а затем обратилась к Гарри своим обычным, деловым тоном: «Вы прекрасно выглядите, Поттер. Так что не будьте на меня в обиде, если я не освобожу вас от домашнего задания. Но не сомневайтесь, в случае смерти выполнять его не обязательно». Гермиона фыркнула. Гарри заметно расслабился. Видимо, одно дело — бояться предсказания в душной комнате с ароматом чая, и совсем другое — услышать голос разума при ярком свете дня. Но, судя по всему, не всех успокоили слова профессора. Рон Уизли сидел как на иголках, а Лаванда Браун вдруг сказала: «Но ведь Невилл все-таки разбил чашку! Как это объяснить?» «Вероятность, что Невилл разобьет чашку, математически близка к 100%, тут и предсказывать не надо, извини, Невилл», — сказала я, и он смущенно кивнул, давно привыкнув к своей неуклюжести. Профессор МакГонагалл лишь вздохнула. Урок окончился, и гриффиндорцы понеслись в Большой зал на обед. Я же не спеша собирала вещи и думала. Я никогда не понимала, зачем выбирать Прорицания, если можно взять Нумерологию. Я даже не считала это настоящей наукой. Тут нужен какой-то особый дар, с которым нужно родиться, научиться этому нельзя. Мне этот предмет казался пустой тратой времени, и я ни капли не жалела, что не пошла на него. Мир чисел был гораздо понятнее, честнее и, в конце концов, даже волшебнее. После обеда было приятно выйти на свежий воздух. После вчерашнего дождя небо прояснилось, воздух стал влажным и прохладным. Мы шли через луг на урок по уходу за магическими существами к хижине Хагрида. Учебник, перетянутый ремнями, упорно боролся со мной, пытаясь вырваться из рук, но я не сдавалась и не сбавляла шаг. Я пришла одной из первых, пытаясь быстрой ходьбой стряхнуть остатки вялости. Затем подошел Драко со своими друзьями. Он о чем-то важно разглагольствовал, а Крэбб и Гойл, как всегда, хихикали. Я уже слышала, как он сегодня перед трансфигурацией снова изображал, как Поттер упал в обморок в поезде. Меня это бесило. Хагрид в своей огромной шубе нетерпеливо поманил нас к себе. Он повел нас вдоль опушки леса к просторному загону, где никого не было. Я встала чуть в стороне от всех, надеясь, что сегодняшний урок обойдется без происшествий. «Первым делом — откройте книжки!» — скомандовал Хагрид. «Как это — откройте?» — протянул Малфой, держа свой учебник, перевязанный веревкой. Хагрид выглядел озадаченным. «Надо ее просто погладить». Он взял у Гермионы книгу, сорвал ремни и, когда та попыталась укусить его, провел пальцем по корешку. Учебник тут же успокоился и послушно раскрылся. «Ах, какие мы все глупые! — фыркнул Драко. — Оказывается, всего-то и надо — погладить!» Я тихо вздохнула. Хагрид же, казалось, совсем пал духом. Он что-то пробормотал про то, что книги милые, и поспешил уйти в лес, пообещав привести «самое главное — волшебных существ». Вернулся он с дюжиной созданий, которых я раньше видела только на картинках. Гиппогрифы — у них были тело, задние ноги и хвост лошади, а передние лапы, крылья и голова — как у орла. Хагрид, сияя, объяснил правила общения с ними: нужно поклониться и ждать ответного поклона. Я смотрела на их стальные когти и мощные клювы и не испытывала ни малейшего желания подходить ближе. Первым вызвался Гарри Поттер. Как и велел Хагрид, он поклонился сизому гиппогрифу по имени Клювокрыл и, дождавшись ответного поклона, смог его погладить. Потом Гарри даже полетал на нем над загоном, и все ему хлопали. После его успеха некоторые ученики, воодушевившись, тоже решились подойти к другим гиппогрифам. Я предпочла наблюдать со стороны. Драко, конечно, не мог простить Поттеру успех и пошел к тому же гиппогрифу, что катал Гарри. Со своим обычным высокомерием он обратился к нему так, будто это дворовый пес. Хотя я знаю Драко, он и с псом вежливее разговаривает. «Держу пари, ты совсем не опасен! Ты просто тупой, огромный и уродливый зверь». В следующее мгновение в воздухе мелькнул коготь, Малфой закричал и отшатнулся. Хагрид, белый как полотно, бросился успокаивать гиппогрифа. Драко орал так, будто сейчас умрет. Мы с Дафной сначала подбежали к нему, но потом пригляделись — на руке была всего лишь неглубокая царапина, и облегченно вздохнули. Хагрид же совсем испугался, подхватил Драко на руки и понес в замок. Урок был сорван, мы побрели назад. По дороге Пэнси верещала без остановки, у меня аж в ухе загудело, и Крэбб с Гойлом поддакивали на этот раз уже ей, требуя увольнения Хагрида. Я шла молча. Да, я сама боялась гиппогрифов, но поведение Малфоя было верхом глупости. Ему же говорили, как себя вести, что стоило слушать Хагрида? За что боролся… Позже, встретив его в больничном крыле с забинтованной рукой, я не выдержала. «Хватит ныть и позорить Слизерин, — сказала я ему. — Сам виноват». Но он и не думал успокаиваться. Еще несколько дней он страдал и показывал всем свою перебинтованную руку, как какой-то трофей. Иногда мне хотелось спросить у отца: как его стратегия «переждать бурю» должна работать здесь, в Хогвартсе, где буря имени Драко бушует прямо в стенах твоей гостиной? Отсидеться в стороне, когда твоим однокурсником является Малфой, — все равно, что пытаться остаться сухим в самом центре урагана. Его выходки привлекали всеобщее внимание и втягивали в свою орбиту даже таких, как я, кто предпочитал тишину и наблюдение. Родители учили меня взвешивать риски и пользу, но они не научили меня, как сохранять спокойствие, когда чья-то глупость начинает настолько раздражать. Но спрашивать отца я, конечно, не стала. Подозреваю, его единственным советом, как и в случае с Локхартом, было бы «прояви терпение и благоразумие». История с гиппогрифом всех взбудоражила. Паркинсон со своей свитой громко возмущалась «некомпетентностью» Хагрида и «дикостью» его питомца, бросая сочувственные взгляды на Малфоя, который снова и снова разыгрывал из себя умирающего лебедя. Я молча прошла в угол, где сидели Дафна и Астория. «Тебе не кажется, что он переигрывает?» — тихо спросила Дафна, листая учебник по зельеварению. «Он всегда переигрывает, — так же тихо ответила я. — Но сейчас он нашел, кому жаловаться. Весь Слизерин теперь делится на три группы: те, кто искренне считает его пострадавшим; те, кто втихаря смеется над его глупостью, но молчит, потому что он Малфой; и те, кого вся эта история просто бесит». «А мы к какой группе относимся?» — поинтересовалась Астория, которая как младшая реже с ним пересекалась. «Ко второй и третьей одновременно», — вздохнула я, глядя на огонь. Быть частью этого факультета — значит постоянно балансировать между солидарностью, насмешкой и усталостью от этого спектакля одного актера. За ужином Тео, не отрывая глаз от тарелки, тихо заметил: «Если бы он потратил на изучение гиппогрифа столько же сил, сколько на свои речи, рука была бы цела». Я с ним согласилась. В Слизерине ценят умение выйти сухим из воды, но еще больше — умение не лезть в воду, если не умеешь плавать. Малфой явно пренебрег вторым. В четверг утром у слизеринцев и гриффиндорцев были подряд два урока зельеварения. Малфой явился на второй с видом героя, раненного в жестокой битве: рука забинтована и на перевязи. «Как рука, Драко?» — слащаво спросила Пэнси Паркинсон. — «Болит?» «Болит», — насупился Малфой, подмигнув за ее спиной своим верным дружкам — Крэббу и Гойлу. Я наблюдала за этим, отламывая кусочек шоколада, который теперь всегда носила с собой. Быть любимчиком декана — одно из самых раздражающих негласных привилегий нашей школы. Драко все сходило с рук. Мы проходили новое зелье. Малфой поставил котел на огонь рядом с котлами Гарри и Рона и уселся за стол напротив них. «Сэр, — обратился он к Снейпу, — у меня болит рука, я не могу нарезать коренья маргаритки». «Уизли, нарежьте Малфою», — не взглянув на Рона, приказал Снейп. Рон покраснел до ушей. «Врешь ты все, ничего у тебя не болит!» — прошипел он. Малфой самодовольно ухмыльнулся. «Слышал, что сказал профессор Снейп? Давай, режь». Уизли, конечно, не особо старался, и Драко нажаловался на это учителю. Снейп заставил Рона поменяться своей нарезкой с Драко. Поттер чистил смокву для несчастного пострадавшего. Оба выглядели так, будто хотели покрошить в котел самого Малфоя. Пока Малфой разыгрывал свой спектакль, я перекинулась с Тео Ноттом, сидевшим за соседним котлом, скептическим взглядом. Он едва заметно пожал плечами, его молчаливое «Что поделаешь?» было красноречивее любых слов. «Недолго Хагриду осталось нас учить, — с притворной жалостью вздыхал Малфой. — Папа так беспокоится за меня. Рука-то все не заживает… Он пожаловался попечительскому совету. И в Министерство магии. У него там большие связи, они для него все сделают. Ведь как знать, — опять притворно вздохнул он, — может, я на всю жизнь останусь калекой». Я неподалеку фыркнула так, что у меня чуть было не разлетелись мелко порубленные маргаритки. «Так вот зачем этот маскарад! Ты хочешь, чтобы Хагрида выгнали», — у Гарри от гнева дрогнула рука, и он случайно отрезал голову сушеной гусеницы. «И за этим, Поттер, и еще кое за чем, — прошептал Малфой. — Уизли, порежь-ка мне гусениц». Я отвернулась, разглядывая свой отвар. Вся эта возня была унизительна для всех. Профессор Снейп тем временем накинулся на Невилла Долгопупса. Ему всегда доставалось на уроках зельеварения. Он ненавидел этот предмет, очень боялся Снейпа и от страха всегда все путал. Зелье, которому по рецепту полагалось быть ядовито-зеленым, у Невилла получилось… «Оранжевое, Долгопупс!» — Снейп на глазах всего класса зачерпнул немного зелья, высоко поднял черпак и опрокинул обратно в котел. — «Оранжевое! У вас в одно ухо влетает, в другое — вылетает. Я ведь яснее ясного сказал: одна крысиная селезенка! Две капли пиявочного сока! Когда вы, наконец, станете слушать, что вам говорят?» Мне показалось, что голос декана звучал резче и громче, чем обычно, — не просто язвительно, а с какой-то злостью, будто ошибка Невилла была личным оскорблением. Мальчик покраснел, задрожал от страха, казалось, вот-вот заплачет. «Сэр, — вмешалась Гермиона, — позвольте, я помогу Невиллу исправить зелье». «По-моему, я вас не спрашивал, мисс Грейнджер, и нечего выскакивать», — Снейп напустился на Гермиону, и она тоже залилась краской. — «В конце урока, Долгопупс, мы дадим отведать это зелье вашей жабе. Может, тогда вы поумнеете». — И Снейп отправился дальше. У Невилла от ужаса сперло дыхание, он обернулся к Гермионе и простонал: «Гермиона, помоги». Я поймала взгляд Дафны, и она едва заметно покачала головой. Мы обе знали, что вмешиваться бесполезно. Снейп лишь ужесточил бы наказание. Симус Финниган между тем рассказывал, что неподалеку видели Сириуса Блека. Гриффиндорцы и Малфой внимательно слушали эту новость: «Совсем недалеко отсюда. Его видела одна магла. Она, конечно, приняла его за обычного преступника и позвонила в полицию. Когда из Министерства магии примчались, Блэка и след простыл». Тонкие губы Малфоя скривились в усмешке: «Будь я на твоем месте, Поттер, я уж давно бы его нашел. Или ты струсил? Надеешься, что его поймают дементоры? А я бы на твоем месте отомстил. Сам бы его выследил», — но тут Снейп его перебил, заставив всех убрать свои рабочие места, пока отвар в котлах доходит до нужной кондиции. Все подорвались, и только Невилл судорожно мешал свое зелье. Перед самым концом урока Снейп подошел к нему. «Идите все сюда, — позвал Снейп, поблескивая глазами. — Поглядим, что будет с жабой Долгопупса. Правильно сваренное зелье превратит ее в головастика. Если же Долгопупс испортил варево — а я в этом не сомневаюсь, — его жаба умрет». Снейп взял Тревора, зачерпнул ложечкой каплю уже зеленого зелья и влил жабе в рот. Хлоп — и у него на ладони вертелся головастик. Все захлопали. Снейп вытащил из кармана пузырек, капнул на Тревора какой-то жидкости, и головастик снова стал жабой. «Минус пять очков Гриффиндору, — объявил Снейп. — Мисс Грейнджер, я запретил помогать Долгопупсу. Урок окончен». Я закрыла учебник и вышла, на душе было горько. На выходе из кабинета со мной поравнялся Нотт. «Наглядный урок предвзятости, да?» — бросил он себе под нос, не глядя на меня. «Думаю, это и есть наша скрытая учебная программа, — так же тихо ответила я. — Урок власти: как ее использовать, если ты декан, и как с ней жить, если ты не его любимчик». «Или как ее просто терпеть, если хочешь спокойно варить зелья, — закончил он. — Хорошо, что мы не на виду и нас это не касается, правда?» Мы разошлись в разные стороны. Этот короткий разговор напомнил мне, что я не одна, кому все это не нравится. После той беседы с Тео я никак не могла выкинуть из головы гиппогрифов. Да, я видела их всего раз, и да, они были страшными. Но они же были частью магического мира, которую я совсем не понимала. А всему незнакомому и непонятному, как учили меня родители, нужно учиться. Чтобы перестать бояться. Или хотя бы чтобы бояться не просто так, а по делу. Решив не тратить время на послеобеденный отдых, я отправилась прямиком в библиотеку. Забравшись в свой любимый укромный уголок среди полок о магических существах, я принялась листать толстые книги. Я искала все, что могла найти о гиппогрифах: про их повадки, магические свойства, случаи, когда они встречались с волшебниками. «Фантастические твари и где они обитают» давали только общее представление. Мне нужны были детали: как они себя ведут, как понимать их движения, как их приручали, почему они иногда нападали. Пыльный воздух, пахнущий старым пергаментом и магией, был мне привычнее и уютнее, чем любая гостиная. Я устроилась в своем углу, заваленном книгами по магической зоологии, и углубилась в чтение. «Гиппогриф: гордость и предубеждение» — я выписывала основные правила общения, особенности поведения, как их одомашнивали. Вдруг тень упала на страницу. Я подняла голову и увидела знакомые бледные волосы и огромные, слегка выпуклые глаза. «Полумна!» — я невольно улыбнулась. Мы не виделись с конца прошлого года, с тех самых дней, когда вместе пытались раскрыть тайну Комнаты. «Ты занята? — спросила она, кивнув на книги. — Изучаешь гиппогрифов? Интересно. После случая с Малфоем все их боятся». «И я боюсь, — призналась я. — Но хочу понимать». «Это нормально — бояться того, чего не знаешь, — философски заметила Полумна, садясь на соседний стул. — Гиппогрифы — гордые существа. С ними нужно говорить уважительно. Но с ними можно договориться. А вот с морщерогими кизляками куда сложнее. Они маленькие, но совершенно непредсказуемые». Я привычно кивнула, даже не моргнув. За время нашего знакомства я научилась пропускать мимо ушей ее рассказы о несуществующих, на мой взгляд, существах. Я уже поняла: если не обращать внимания на эти странности, Полумна оказывалась на удивление умной и наблюдательной. «Да, — ответила я, закрывая книгу. — Мы наблюдали их на уроке у Хагрида. Было… интересно». «Я слышала, — сказала Полумна, покачивая одной серьгой-пробкой. — У нас должен был пройти урок после вашего. Но его отменили из-за нападения гиппогрифа на ученика». «Драко сам напросился, — с легким раздражением сказала я. — Но да, правильно отменили. Хагриду сейчас и так несладко». «Мы не видели Миртл с прошлого года, — вдруг сказала Полумна, неожиданно сменив тему. — Она, наверное, скучает. Хочешь навестить ее?» Мысль о призраке-плаксе вызывала у меня смешанные чувства, но я понимала — Полумна права. Миртл была частью нашей странной компании, которая пережила прошлогодний кошмар. «Да, стоит навестить, — согласилась я. — После уроков Защиты от Темных Искусств? Сегодня первый урок у нового профессора. Надеюсь, не с пикси». «Договорились, — кивнула Полумна, ее сережки-пробки закачались. — Интересно, узнает ли она нас. Время для призраков течет по-другому. Иногда они путают вчера и завтра». Я снова просто кивнула. Встреча с Полумной и мысль о визите к Миртл вдруг показались глотком свежего воздуха в этом году, полном дементоров, предвзятости Снейпа и дурацких выходок Малфоя. По крайней мере, с ними можно было быть собой. Наш первый в этом году урок Защиты от Темных Искусств проходил сразу перед гриффиндорцами. Мы вошли в класс, заняли места с тихой вежливостью, избегая лишних разговоров. Я достала учебник, пергамент и перо, разложила их в идеальном порядке, пытаясь подавить легкое нервное ожидание. Хуже Локхарта быть не может, думала я, но хотелось бы знать, чего ждать. Когда профессор Люпин вошел, в классе стало тихо. На нем была та же потрепанная одежда, что в поезде, но выглядел он значительно лучше. «Добрый день, — его голос был спокойным и доброжелательным. — Учебники можете убрать. Сегодня практическое занятие, оставьте только волшебные палочки». Практическое занятие? После того провального урока Локхарта с пикси я к таким заявлениям относилась с опаской. Но любопытство пересилило. Мы быстро убрали книги и бумаги, оставив на партах только палочки. «Ну что, готовы? — Люпин оглядел нас, и в его глазах мелькнула искорка. — Тогда за мной». Мы вышли из класса и пошли за ним по коридору, пока он не свернул к учительской. Просторная комната, отделанная темным деревом, была заставлена старомодными креслами, а в дальнем углу стоял высокий, потрепанный гардероб для мантий. И он… двигался. Изнутри доносился глухой стук, вся конструкция слегка дрожала, а ручка дергалась, будто кто-то пытался вырваться наружу. Некоторые, кто стоял впереди, невольно отшатнулись. «Там обычный боггарт, — успокоил нас Люпин. — Так что бояться нечего. Боггарты любят темноту, — начал объяснять профессор, подходя ближе к дергающемуся гардеробу. — И чаще всего прячутся в гардеробе, под кроватью, в ящике под умывальником… Кто ответит, что такое боггарт?» В классе повисла тихая, напряженная пауза. Поднять руку первым могли счесть за подлизывание. Я видела, как Дафна, сидевшая рядом, едва заметно приподняла бровь, глядя на меня. Я так же едва заметно мотнула головой. Пусть кто-то другой. Наконец тихо, но четко прозвучал голос Теодора Нотта: «Боггарт — это привидение, которое меняет облик. Оно превращается в то, чего человек боится больше всего». «Замечательно, — кивнул Люпин. — Так вот, боггарт в этом шкафу пока ни на что не похож. Он не знает, кого и чем пугать. Как он выглядит — неизвестно, но стоит его выпустить, он тут же станет тем, чего каждый из нас боится больше всего на свете». Я увидела, как даже обычно невозмутимый Забини слегка побледнел. «А это значит, — продолжал профессор, — что у нас перед боггартом огромное преимущество. Нас здесь много. Поэтому с боггартом лучше сражаться вдвоем, втроем — чем вас больше, тем лучше. Он сразу теряется и не может выбрать, в кого ему превратиться. Заклинание против боггарта простое, но требует концентрации. Лучшее оружие против него — смех. Превратите его во что-нибудь смешное и рассмейтесь, он тут же исчезнет. Сперва поучим заклинание без волшебных палочек. Повторяйте за мной: Ридикулус!» Мы повторили, а он нас похвалил. «Но это самая легкая часть. Само по себе заклинание не сработает. Теперь подумайте, чего боитесь больше всего, и придумайте, как превратить это во что-то смешное». И началось. Люпин открыл дверцы гардероба, и боггарт стал менять облик, подстраиваясь под каждого, кто выходил вперед. Миллисента Булстроуд, которая обычно готова к драке по любому поводу, вздрогнула, когда в воздухе загрохотал гром и сверкнули ослепительные молнии. Но, стиснув зубы, она крикнула: «Ридикулус!» — и молнии вдруг превратились в разноцветный конфетти, а гром — в веселые хлопушки. Она отошла, с облегчением вытирая лоб. Драко выступил вперед со своей обычной надменностью. Перед ним возник его отец — лицо искажено яростью. Драко на секунду замер, но затем, стиснув зубы, резко выкрикнул: «Ридикулус!» Вместо изящной черной мантии на Люциусе Малфое вдруг появился потертый, мешковатый пиджак, а в руке вместо гладкой трости оказалась ярко-розовая детская лопатка для песка. По классу прокатился приглушенный смешок. Драко отступил, пунцовый от смущения. Потом подошел Теодор Нотт. Боггарт замер, а затем перед Тео возникла высокая мужская фигура в строгих темных одеждах. Лица не было видно. Мужчина стоял, замахнувшись и готовясь ударить. Тео вздрогнул, и его взгляд на мгновение стал пустым и далеким. Затем он резко, почти беззвучно выдохнул: «Ридикулус!» — и фигура стала клоуном в гигантских ботинках. Тео быстро отошел, не глядя ни на кого, руки его были крепко сжаты в кулаки и спрятаны в карманы. Дафна застыла, увидев перед собой парящий в воздухе пергамент с огромной, жирной, кроваво-красной буквой «Т» — «Тролль». Она, с трудом переводя дыхание, прошептала заклинание, и буква вдруг превратилась в сияющую золотом «П» за «Превосходно», которая тут же упала и прилипла к носу ухмыляющегося призрачного профессора. Очередь менялась, приближалась, а я стояла и паниковала. Я боялась пауков, но представить себе не могла, как сделать их смешными. Переодеть во что-то? Но это не скроет ужасного вида, эти волосатые лапы и множественные глаза… А потом я вспомнила дементора. Холод в поезде, чувство полной безысходности. Что, если выйдет он? Что я смогу сделать с пустотой, что высасывает всю радость? Паника сжимала горло, а вокруг все смеялись над побежденными страхами, и мне казалось, что сейчас я опозорюсь на глазах у всего факультета. Но, слава Мерлину, до меня дойти не успели. Прозвенел звонок, и урок был окончен. «Домашнее задание: прочитать в учебнике о боггартах, законспектировать и сдать в понедельник, — объявил Люпин, и раздал всем отвечавшим и уничтожавшим боггарта баллы. — Отличная работа сегодня». Мне стало невероятно легко. Я не должна была сражаться со своим страхом сегодня. Я выдохнула, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу проходит, и поспешила уйти из класса. Ноги сами понесли меня по знакомой дороге — к туалету на третьем этаже, где ждали Полумна и Миртл. Как только дверь закрылась, я сползла по холодной кафельной стене на пол и выложила все, что накопилось: про пауков, про дементоров, про панику и ужас опозориться на глазах у всех. Полумна слушала, не перебивая, ее большие глаза были полны понимания. «Мы можем вместе придумать, как справиться с твоими страхами, — сказала она, когда я закончила. — С пауком можно много чего сделать. Например, представить, что он в гигантских солнечных очках и еще в туфлях на каждой лапке. Мы что-нибудь придумаем, не волнуйся!» Ее спокойные, хоть и немного странные, предложения действовали умиротворяюще. Она все понимала, и с ней было легко. Из кабинки выплыла Миртл. «О, вы про боггартов! — всхлипнула она. — Я их всегда боялась. А больше всего я боялась Оливии Хорнби, которая вечно дразнила меня из-за очков! — Она на секунду перестала плакать, и в ее глазах мелькнула злорадная искорка. — И знаете, что я для боггарта придумала? Я представляла ее в огромных, как донышки от бутылок, очках и в лохматом парике! Это было очень смешно!» «А она… Оливия… знала, что ты ее так боишься?» — не удержалась я от вопроса. Миртл фыркнула. «Конечно, нет! Если бы она знала, что стала чьим-то главным страхом, она бы просто добила меня! — Она снова всхлипнула, но теперь скорее для виду. — А так… меня убил куда более важный волшебник!» Мы с Полумной не выдержали и рассмеялись. Я смотрела на них и чувствовала, как последние остатки напряжения уходят. Здесь, в этом душном туалете, среди призраков и странных подруг, мне не нужно было казаться идеальной Гринграсс. К чести слизеринцев, ни один страх одноклассников не просочился с урока в Большой зал. Никто не узнал ни про то, как Драко боится отца, ни про Нотта. Все, что было на уроке, осталось на уроке. Зато про главный страх Невилла — Снейпа — узнали все, и это, конечно, совсем не обрадовало нашего декана, он стал смотреть на профессора Люпина с еще большей неприязнью. Да и мы тоже не радовались хихиканью гриффиндорцев за спиной у Снейпа. Да, он бывал несправедлив. Но он был наш декан, и превращать его в посмешище с помощью какого-то старого платья было неправильно. Позже, уже в гостиной, Тео Нотт тихо заметил: «Интересно, что бы сказал профессор Снейп, если бы боггарт какого-нибудь гриффиндорца принял облик Люпина? Думаешь, он тоже предложил бы нарядить его в женские тряпки?» Пэнси Паркинсон возмущалась, что «этот Люпин совсем распустил гриффиндорцев, они теперь везде будут ржать», и я ловила себя на том, что мне это неприятно. Учитель дал разрешение смеяться над другим учителем, разве так должно быть? Но все равно профессор Люпин был другим, не таким, как все. Он знал, как увлечь нас, интересно рассказывал и давал много практики. В первый раз за три года мы на самом деле чему-то учились, и ради этого я была готова забыть те неприятные уроки. Благодаря советам Полумны и Миртл у меня даже получилось справиться с боггартом, я была счастлива. Люпин нравился практически всем. Даже вечно недовольные Малфой и компания, хоть и шептались за его спиной: «Смотри, прямо как наш домашний эльф в лохмотьях!» — на уроках вели себя прилично. Да, одежда у него была потрепанной, но это не шло ни в какое сравнение с тем, чему он нас учил. Он был первым настоящим учителем Защиты. Люпин научил нас справляться с боггартами, объяснил, как отогнать свирепых красных колпаков. Мы постоянно практиковались. И я помнила, как он спас нас в поезде — своим спокойным голосом прогнал дементора и раздал шоколад. Воспоминания о его доброте и уме вызывали во мне жуткую внутреннюю борьбу. Потому что я не могла не заметить очевидного. Он выглядел очень больным. Первое полнолуние после нашего приезда было 30 сентября — я отметила его в своем астрономическом календаре. В тот день урок отменили, а на следующее утро Люпин вернулся в класс еще бледнее и истощеннее, будто ночь высосала из него все силы. Полнолуние было и 1 сентября, в день приезда в Хогвартс, и тогда он тоже выглядел нездорово. Еще с прошлого года, когда я читала про магических существ, которые могут нападать на людей, я натыкалась на информацию об оборотнях. От их укуса не каменеют, но сам укушенный становится оборотнем. И да, они опасны и нападают на людей. Теперь эти знания всплыли в памяти. Все сходилось: истощение, привязанное к лунному циклу. Либо он пьет зелье, либо… каждую ночь полнолуния превращается. Но как же он тогда окончил Хогвартс? Может, заразился уже после? Мои родители пришли бы в ужас. Их прагматизм, их правило «переждать бурю в стороне» не оставляло места для таких рисков, как учитель-оборотень. «Благоразумие — прежде всего», — сказали бы они. И чем больше я читала про ликантропию, про неконтролируемую ярость и опасность, тем страшнее мне становилось. Я понимала эту угрозу по книгам. Я закрывала книгу по ликантропии, потом снова открывала ее, перечитывая одни и те же абзацы, будто в них могло появиться что-то новое. Мне отчаянно хотелось ошибиться. Чтобы все это оказалось совпадением, натянутой логикой, моей мнительностью. Я ловила себя на том, что ищу оправдание. Хоть какую-то лазейку, за которую можно было бы зацепиться и сказать себе: я не обязана ничего делать. Если он и правда оборотень — разве я не должна рассказать об этом? А если промолчу, а потом что-то случится? Эта мысль возвращалась снова и снова, и от нее не становилось легче. Я чувствовала себя трусливой, но в то же время боялась ошибиться. И мне не хотелось становиться такой, как Драко, который жаловался даже там, где в этом не было необходимости. К тому же я помнила о доброте к нам, о том, как здорово он вел уроки, и что он был единственным взрослым в том поезде, кто знал, что делать с дементорами. И я отчаянно надеялась, что после прошлогодних событий у Дамблдора хватило ума не подпускать к нам смертельную угрозу специально. Не может же быть, чтобы он сознательно нанял оборотня. Я цеплялась за эту мысль, лихорадочно ища в книгах хоть какое-то опровержение. Возможно, я ошибалась. Может, я видела закономерности там, где их не было. Это ведь всего лишь подозрения, не доказательства. И я решила, что буду наблюдать, проверять себя, ждать ясности. Так казалось честнее. Потому что точно я знала только одно: он был хорошим учителем.