Глава 6. Весна. Приговор и призрачная дружба

После долгого дня, наполненного зубрежкой к экзаменам и тяжелой, давящей атмосферой в гостиной, мне хотелось тишины иного рода. Тео и Блейз постоянно обсуждали Блэка, кто он, зачем он, искали решения, но меня так утомило даже то неудавшееся расследование с поиском хода, которое ни к чему не привело, что я устала от этих разговоров. Какой смысл постоянно обсуждать то, на что нет ответа? И ноги сами несли меня по знакомому маршруту, туда, где я могла быть самой собой. Дверь в туалет на третьем этаже со скрипом поддалась. Внутри пахло сыростью и едва уловимым ароматом странных духов, которые, как уверяла Полумна, отпугивали каких-то невидимых вонючек. В одной из кабинок тихо всхлипывала Элизабет — сегодня ее расстроила какая-то первокурсница, случайно прошедшая сквозь нее. Полумна сидела на краю самой дальней раковины, раскачивая ногами. «Привет, — сказала она, как будто мы договорились встретиться. — Элизабет сегодня сказала, что если смешать слезы призрака с чернилами, можно писать послания, видимые только при лунном свете. Мы думали попробовать». Из кабинки выплыла Элизабет, утирая прозрачным рукавом слезы: «Мне кажется, я достаточно наплакала для исследования. У кого-то есть чернила?» Полумна была подготовлена, она достала чернильницу. Я прислонилась к прохладной стене, слушая их. Надпись на пергаменте из чернил, смешанных со слезами Миртл, почему-то не исчезала, и призрак начала переживать, что опять ее обманул Толстый Монах. «Ничего, — утешала Полумна, — идея-то была хорошая!» Мы болтали ни о чем. О том, что профессор Трелони на прошлом занятии предсказала гибель целому отряду садовых гномов, о том, что Филч запер в кладовке очередной «шумящий и неприличный» конфискат близнецов Уизли, о странном узоре, который Полумна разглядела в пятнах сырости на потолке и уверяла, что это карта подземных ходов лепреконов. И я думала, что мои родители точно не имели в виду такие вот посиделки, когда просили меня быть осторожнее и благоразумнее. Я делала ровно то, чего они бы не одобрили, и не испытывала никакой вины. В этой прохладной, сырой комнате, в компании двух самых неподходящих, с точки зрения моих родителей, людей, мне было… хорошо. «Астрея? Ты что, заснула стоя?» — голос Полумны вывел меня из раздумий. Я покачала головой, встречаясь с ее большими, искренне заинтересованными глазами. Как удивительно, что именно странная девочка и призрак спасали меня от страха перед всем, что происходило в школе. Однажды, возвращаясь из Хогсмида, мы с Дафной проходили мимо кабинета Снейпа, когда оттуда донесся гневный голос профессора. Мы замедлили шаг, невольно прислушиваясь. «…ваша голова была в Хогсмиде, значит, и вы, весь целиком, там были!» — ясно долетело до нас. «Я все время находился в башне Гриффиндора, как вы мне велели», — услышали мы спокойный, но напряженный голос Поттера. «Кто-нибудь может это подтвердить?» — Молчание в ответ. Снейп язвительно продолжал, что «весь волшебный мир старается уберечь знаменитого Гарри Поттера», а тот «сам себе закон». Потом голос Снейпа стал особенно злобным: «Как вы похожи на своего отца, Поттер! Он тоже был на редкость высокомерен… Так важно разгуливал по школе…» «Заткнитесь!» — вдруг крикнул Поттер с такой яростью, что мы с Дафной переглянулись. Никто не смел так разговаривать с профессором Снейпом. «Что вы сказали, Поттер?» «Я сказал, чтобы вы заткнулись! Вы не смеете так говорить о моем отце! Он спас вашу жизнь! Мне рассказал Дамблдор!» Мы замерли, услышав это. Дафна широко раскрыла глаза. «Если бы не мой отец, вас бы вообще здесь не было!» — это прозвучало как последний аргумент. Наступила пауза, и когда Снейп заговорил снова, голос его стал тихим и ядовитым: «А директор рассказал тебе, при каких обстоятельствах твой отец мне жизнь спас?.. Видно, решил, что подробности для нежных ушей великого Поттера слишком тяжелые». Голос Снейпа снизился до опасного шепота, но мы все равно разобрали отрывки: «…твой драгоценный отец и его друзья устроили мне веселую шутку… она чуть не закончилась для меня смертью…» Тут мы поспешили уйти, пока нас не заметили. В гостиной Слизерина, устроившись в нашем углу, мы не смогли не обсудить услышанное. «Никогда бы не подумала, что Поттер на такое способен, — тихо сказала Дафна. — Кричать на Снейпа…» Я кивала, чувствуя, как под легкой тканью мантии по коже побежали мурашки. Я думала, что мое общение с «неподходящими» девочками — это чуть ли не верх бунта. А Поттер вообще кричал на профессора. На самого Снейпа! Я не могла представить, чтобы у меня хватило духу на такое. «А ты слышала, что он сказал? — прошептала я. — Что его отец спас жизнь Снейпу. И Дамблдор это подтвердил». Дафна покачала головой: «Снейп, наверное, просто ненавидит это вспоминать. Особенно если там была какая-то «шутка», которая чуть его не убила». Я пристально уставилась на языки пламени и думала. Все это показывало и Снейпа, и отца Поттера в новом свете. Интересно, знал ли Люпин об этой истории? Они же учились в одно время. Эта мысль заставила меня поежиться. Неужели это еще одна причина, почему Снейп смотрит на Люпина с такой нескрываемой неприязнью? В гостиную в это время влетел Драко, надувшись от важности. «Хагрид суд проиграл! — объявил он так, чтобы все слышали. — Клювокрыла казнят!» В тот же момент Астория, сидевшая с книгой в углу, резко ее захлопнула, бросила на Драко злой взгляд и убежала в спальню. Он сбился, с недоумением проводив ее глазами, но тут к нему подскочила сияющая Пэнси Паркинсон: «Отлично! Теперь этого урода прикончат. Хагрида тоже надо было давно уволить». Мы с Дафной поднялись в нашу комнату. Астория лежала у себя на кровати, отвернувшись к стене. Одеяло было натянуто почти до самых ушей. Я подошла ближе и увидела, что плечи Астории слегка вздрагивают. Она плакала, стараясь делать это бесшумно. «Астория…» — начала я, но слова застряли в горле. Что можно было сказать? Что все будет хорошо? Это была бы ложь. «Уходите», — прозвучал из-под одеяла глухой, заплаканный голос. Наша сестренка была из тех, кто готов спасать с улицы любого нюхлера. Но гиппогрифа так не вывезти и домой не принести. Мы постояли еще минуту рядом молча, не зная, что делать. Потом Дафна осторожно положила на тумбочку рядом с кроватью Астории плитку сливочного шоколада, который мы привезли ей из Хогсмида. «Она на тумбочке, — тихо сказала Дафна. — Если захочешь». Мы отошли к своим кроватям, стараясь шуметь как можно меньше. Я поймала взгляд Дафны — в ее глазах читалась та же злость, что кипела и во мне. Больше мы ничего не могли сделать. Ни для гиппогрифа, ни для Астории, ни даже для себя. После следующего урока по уходу за магическими существами мы стали свидетелями душераздирающей сцены. Хагрид стоял возле своей хижины и плакал, утираясь огромным платком. Я почувствовала неожиданный приступ сочувствия — он выглядел по-настоящему сломленным. «Эт моя вина, — говорил он, обращаясь к Гарри, Рону и Гермионе. — Я… ить весь онемел. А они таки важны, во всем черном… Чо он сказал, то они и решили». «Ладно, подадим апелляцию! — горячо воскликнул Рон. — Не сдавайся!» «Навряд ли поможет, Рон, — грустно покачал головой Хагрид. — Комиссия у Малфоя в кулаке». Когда он повернулся и поплелся обратно к хижине, спрятав лицо в платок, из главных дверей замка донесся издевательский смех. «Ха-ха-ха! Разревелся! — Малфой с Крэббом и Гойлом стояли в дверях. — Вы видели что-нибудь более жалкое?! И это наш учитель!» И тут произошло невероятное. Прежде чем Гарри и Рон успели среагировать, Гермиона стремительно подошла к Малфою и изо всех сил ударила его по щеке. Хлоп! Звук был на удивление громким. Малфой покачнулся, а Гермиона уже занесла руку для второго удара. «Не смей так говорить о Хагриде, ты, злобная дрянь…» — она уже доставала волшебную палочку. Малфой поспешно отступил, и вся его компания ретировалась в сторону подвалов. Мое уважение к Гермионе Грейнджер в тот момент выросло многократно. Я подумала, что Драко еще легко отделался — она могла ударить его не рукой, а каким-нибудь заклинанием, и он заслуженно превратился бы во что-нибудь неприятное. Я поспешила рассказать Астории об этом происшествии, надеясь, что это ее немного утешит. Вечером в гостиной я с удовольствием наблюдала из своего угла за притихшим Драко. Он сидел, уставившись в огонь, и иногда непроизвольно потирал щеку. Впервые за долгое время в Слизерине стояла блаженная тишина. Позже я услышала, что Гермиона Грейнджер бросила Прорицания, причем со скандалом. Я не удивилась. Мне скорее было непонятно, зачем она вообще на них записалась. Грейнджер, всегда такая умная и логичная, почему-то упорно искала логику там, где ее не было. Я вспомнила ту дурацкую валентинку, которую она по слухам отправила Локхарту в прошлом году. Мне тогда тоже показалось, что Гермиона, при всем своем уме, бывает удивительно наивной. Если бы она сразу поняла, что Прорицания — это не учеба, а сплошная туманная ерунда и кривляния, ей бы не пришлось так расстраиваться — и из-за предмета, и из-за профессора. Все пасхальные каникулы мы провели не отдыхая, а зубря уроки, и сходили в Хогсмид всего один раз. Нас просто завалили домашкой по всем предметам. Драко злился — его верные тени, Крэбб и Гойл, не только не помогали, но и сами норовили у него списать. А ведь команде Слизерина еще нужно было тренироваться перед решающим матчем с Гриффиндором. Не знаю, как он успевал. Драко так ушел в уроки и тренировки, что у него не оставалось времени даже на привычное хвастовство. Это заметила даже Астория, которая как первокурсница была посвободнее и чаще оставалась в гостиной. Я, хоть и была загружена, справлялась с заданиями без особого надрыва. А моим личным «факультативом» по-прежнему были тренировки в туалете Миртл. Элизабет неожиданно оказалась полезной — она кое-что помнила со своих школьных лет и помогала советами и мне, и Полумне. Как-то раз она обмолвилась, что была маглорожденной. Я неожиданно для себя выпалила: «Надо же — ты мой первый друг-маглорожденный!» Элизабет невероятно обрадовалась слову «друг». А я вдруг задумалась — никогда раньше я никого так не называла. Может быть, она вообще мой первый настоящий друг. Матч Гриффиндора со Слизерином был назначен на первое воскресенье после каникул. Мы опережали всех на двести очков, а значит, все решал снитч — кто его поймает, тот и выиграет кубок. Еще никогда атмосфера перед матчем не была такой напряженной. К концу каникул отношения между факультетами накалились до предела. В коридорах то и дело вспыхивали драки, а одна стычка между четверокурсником-гриффиндорцем и шестикурсником-слизеринцем закончилась в больничном крыле — у обоих из ушей торчал лук-порей. Крэбб и Гойл откровенно приставали к Поттеру, пытаясь то подножку подставить, то как-то иначе навредить перед матчем. В итоге Гарри снова стал ходить по замку в окружении однокурсников — видимо, для защиты. Напряжение росло с каждым днем, и все с тревогой ждали воскресной игры. На трибунах перед матчем было море алых шарфов — похоже, все остальные факультеты решили поддержать Гриффиндор. Не в последнюю очередь потому, что Малфой уже всех достал своим поведением. Когда команды вышли на поле, стадион взорвался криками. Три четверти зрителей размахивали красными флагами с львами или растяжками с надписями. На нашей трибуне, зеленых было всего человек двести. В первом ряду, мрачно ухмыляясь, сидел профессор Снейп. Игра началась жестко. Меня бесил комментатор Ли Джордан — даже после окриков профессора МакГонагалл он вел трансляцию крайне предвзято, нахваливая гриффиндорцев и придираясь к каждой нашей ошибке. Играли грязно с обеих сторон, хотя гриффиндорцы потом, конечно, клялись, что они все делали честно. Я следила за полетом Поттера, как вдруг увидела, что Малфой камнем несется вниз — почти у самой земли поблескивал снитч. Поттер рванулся за ним, но Малфой был ближе. То, что случилось дальше, произошло так быстро, что я едва успела сообразить. Поттер, летевший рядом с Малфоем, резко наклонился вперед, оторвав от метлы обе руки. Одной он оттолкнул руку Малфоя, а другой схватил снитч. Стадион взорвался. Поттер взмыл над орущими трибунами, сжимая в кулаке золотой мячик. На поле началась настоящая давка — зрители бросились туда толпой. Вуд обнял Поттера и разрыдался у него на плече. Я сидела на трибуне, чувствуя горькую досаду. Наша команда проиграла, а комментатор всю игру только тем и занимался, что поливал нас грязью. Когда-нибудь справедливость будет на нашей стороне. Но явно не сегодня. Обратный путь в замок был мрачным и тихим. Даже Малфой не нашелся, что сказать — он просто шел, сжав кулаки, с таким выражением лица, будто ему дали пощечину. А потом, будто специально, чтобы добавить соли на рану, начались экзамены. В Хогвартсе почти не было слышно обычного шума и смеха. Повсюду — в гостиных, в библиотеке, на лестничных площадках — студенты сидели, уткнувшись в учебники и конспекты, что-то бубнили про себя или переписывали заново самые сложные формулы. Даже о Блэке никто не думал и не разговаривал. В понедельник после обеда мы выползали из зала после трансфигурации — первого практического экзамена. «У моей черепахи на спине так и осталась ручка от чайника, — жаловался Забини, потирая виски. — Выглядела как полный уродец». «А моя все время пыталась свистеть, когда ползала, — добавила я. — Профессор МакГонагалл так на меня посмотрела…» Наши невеселые размышления прервала Гермиона Грейнджер, которая в сердцах говорила кому-то, что ее черепаха получилась «слишком морской на вид». После наших настоящих проблем ее переживания раздражали. Уже через час мы сдавали заклинания: профессор Флитвик дал нам задание — Веселящие чары. Мы их проходили недавно, так что почти все справились. В тот же день был экзамен по зельеварению — нужно было сварить Морочащую закваску. Тут мне наконец пригодилась моя дополнительная практика по загущению зелий. В отличие от многих, я точно знала, что делать. Профессор Снейп, проходя мимо моего котла, лишь молча кивнул. От него это была высшая похвала. Я отметила про себя, что об этом стоит упомянуть родителям. Похвалу декана они очень ценили. Поздней ночью на самой высокой башне проходил экзамен по астрономии — моему любимому предмету. Я с удовольствием заполняла пергамент. Было здорово просто писать то, что знаешь, без попыток вспомнить сложные движения палочкой. В среду нас ждали два экзамена — история магии и травология. Утром перед первым экзаменом Невилл пробормотал, что в теплице невыносимо жарко и солнечно, спасибо ему за это. Я пришла подготовленной — в зеленой косынке, укрывающей шею и голову. Предпоследним экзаменом в четверг утром была Защита от темных искусств. Профессор Люпин устроил нам настоящее испытание — полосу препятствий. Нужно было перейти вброд заводь с гриндилоу, преодолеть канаву с Красными Шапками, пройти через болото, не поддавшись чарам фонарника, и сразиться с боггартом в дупле старого дуба. Когда я подошла к дуплу, сердце заколотилось. Но в этот раз меня ждал не паук. Из темноты выплыла высокая фигура в рваном плаще — дементор. Ледяной холод попытался схватить меня за горло, но я была готова. Вспомнив советы Полумны и Элизабет, я резко встряхнула палочкой. «Ридикулус!» — выкрикнула я, представляя, как это жуткое существо вдруг надевает нелепый вместо плаща пеньюар с перьями. Боггарт дернулся, преобразился и с хлопком исчез. Не самый изящный образ, но сработало! Я чувствовала себя легко и уверенно, как на обычных уроках Люпина, и в итоге чувствовала, что справилась превосходно. Последним экзаменом стала нумерология. Как и на всех любимых предметах, здесь не было напряжения — только приятное ощущение, что ты можешь просто делиться знаниями, которые действительно понимаешь. Выйдя с экзамена по нумерологии, я подошла к окну в коридоре и увидела, как к хижине Хагрида направляются трое: министр Фадж, какой-то седой волшебник и верзила с топором за плечом. Сердце упало — я сразу поняла, зачем эта процессия. Казнь. Я развернулась и почти бегом пустилась к гостиной Слизерина, но на пороге столкнулась с сияющим Драко. Он уже знал. «Видала? — ехидно спросил он. — Наконец-то восторжествует справедливость». У меня дико заныли пальцы — так захотелось вцепиться ему в эти безупречно уложенные волосы и дергать, пока он не запищит. Я еле сдержалась и прошла мимо, укрывшись в нашей спальне. В комнате было неспокойно. Астория, свернувшись калачиком на кровати, рыдала в подушку, а Дафна сидела рядом, гладя ее по спине. «Они убьют его! — всхлипывала Астория. — Из-за этого… этого Малфоя! Никогда ему не прощу!» Я присела на край своей кровати, глядя на залитое слезами лицо кузины. В горле стоял ком. Сегодня умрет живое существо. Не потому, что оно было опасно, а потому, что мальчику с важным папой нужно было показать, что ему все можно. И самое страшное было то, что мы ничего не могли с этим поделать.