Maybe.

Почти ничего не изменилось. Разве что Аонунг больше не разговаривал с ней. На любые попытки вывести его из себя Зулкан получала только: «Замолчи». Было яснее дня, что он её ненавидит. Он всегда входил внутрь напряжённый, готовый к очередной атаке. Но помимо всего прочего была в его выражении какая-то озадаченность. Зулкан отвечала ему тем же, с той же ненавистью. Она нарочно ела медленно, с преувеличенной брезгливостью, выплёвывая кости ему почти под ноги. В один из таких дней, с утра, он остановился на входе, поставив посуду на пол, и устремил взгляд на океан. Зулкан есть не стала – рыба была гадостной. – Ты так и будешь стоять там, как камень? – спросила она громко в тишине. – Или твой отец запретил тебе разговаривать со мной? Он не ответил и не повернулся. Но она увидела, как сжались его плечи. Так легко было вызвать эмоции, всего лишь упоминая родителей! – Интересно, – продолжила она, размышляя вслух, ковыряя брошенную рыбу. – Ты боишься, что я снова нападу? Или что снова установлю связь? Это возымело эффект – он резко обернулся. Его лицо было искажено отвращением, смешанным с вынужденным признанием. – Замолчи, – опять это слово. – Ты не имеешь права говорить об этом. – То, что ты увидел, испугало тебя? – она подняла глаза, выискивая в его натянутой позе хоть какой-то ответ. Он снова молчал, сжал кулаки, но теперь смотрел на неё. – Знаешь что, сын Тоновари? Может, твоя священная связь – это всего лишь предрассудки. Ведь никто не в состоянии на самом деле понять и принять другого. Она замолчала, откинувшись назад. Её слова повисли в воздухе. Аонунг стоял, глядя на неё, его первоначальный гнев куда-то ушёл, сменившись глубокой, тяжёлой задумчивостью. Затем он молча подобрал пустую посуду и ушёл. Но на следующий день он принёс другую еду. Аонунг молча поставил плошку с запеченым мясом, скрестил руки на груди и уставился на стену, явно демонстрируя, что даже смотреть на неё не желает. Зулкан насторожилась, ожидая худшего от этого вкусно пахнущего куска. В итоге всё же откусила и сунула в рот, и с удивлением обнаружила, что вкус нормальный. Аонунг услышал, уголок его рта дёрнулся. – Что, пепел на зубах не скрипит? – бросил он надменно. – Как бы ты не извалял его в углях, это лучше рыбы, – ответила она. Тем же вечером он пришёл ещё раз, и, не разрывая зрительного контакта, сел рядом на корточки. – Лучше тебе не пытаться дёргаться, – с этими словами он ножом разрезал верёвки на запястьях, аккуратно стаскивая их со стертой до крови кожи. Приложил какую-то слизь. От неожиданности Зулкан сидела, не шевелясь, смотрела то на свои руки, то на Аонунга, который не поднимал взгляд. Жжение прошло. Позже, когда он ушёл, она неверящими глазами осматривала запястья и убедилась, что совершенно не понимает этого глупого на'ви. В долгие дневные часы Зулкан сидела или лежала, изнывая от скуки без движения, и думала о своём клане. Придут они за ней вообще? Давно спалили бы всю деревню и забрали её домой. Она здесь уже больше недели, а до сих пор не видела ничего кроме океана. Ну и деревни чуть дальше вдоль пляжа – если в редкие моменты могла высунуть голову наружу. Это было ужасно скучно, ладно хоть этот Аонунг приходил исправно. Так прошло наверное, больше месяца, а Зулкан оставалась в плену, полностью зависящая от одного единственного смотрителя, ну и охраны, караулившей на входе, когда он уходил. Один только Аонунг приносил ей еду, перевязывал верёвки, чаще всего молча. Зулкан не предпринимала попытки сбежать – за время пребывания здесь она поняла, что её клан не собирается её спасать. И хотя говорили о том, что Варанг даже отправляла «посыльных» для переговоров, чем они закончились – неизвестно. Да и постепенно стало неинтересно. Зулкан терпеть не могла приставленного к ней наследника вождя, но вынуждена была ждать его прихода, чтобы хоть что-то менялось в этой круглой тюрьме. Когда он приходил, внутри разгоралось привычное чувство неприязни, хотелось говорить что-то, от чего его кулаки сжимались бы и взгляд становился жёстче, это доставляло хоть какие-то эмоции. Один раз приходил Тоновари. Он не зашёл внутрь, стоял у входа и разговаривал на языке жестов со стражей. Через несколько дней после этого (а было несомненно ясно, что именно этот случай повлиял), ей развязали ноги, но по-прежнему связанные руки привязали длинной верёвкой к столбу размером в потолок так, чтобы она не могла выходить за пределы хижины. Теперь Зулкан все дни ходила либо туда-сюда, либо кругами, и ненавидела своих пленителей ещё больше за то, что была вынуждена радоваться такому базовому действию. Каждый раз, когда заходил Аонунг, он заставал её двигающейся по всему пространству, пинающей песок ногами, даже дергающей верёвку, которой была подвязана за руки. Правда, последнее она делала только при нём, так как уже убедилась, что в этом нет никакого проку. Чем дольше это происходило, тем меньше терпения было у пленницы. Она носилась по своему кругу, как разъярённый хищник. Песок вылетал из-под её ног. Скрип верёвки по дереву не переставал звучать, а на запястьях появлялись все новые красные полосы. Аонунг в первые дни такого шоу лишь стискивал челюсть и ставил еду, стараясь не попасть в радиус её бешеного кружения. Но однажды, он наклонился, чтобы поставить кувшин, и она нарочно задела его плечом, да так, чтобы он отшатнулся. – Хочешь, чтобы тебе снова связали ноги? – его голос был низким, он медленно выпрямился с вспыхнувшим взглядом. – Для вашего жалкого племени это единственный способ восстановить порядок? – Зулкан остановилась напротив него, грудь вздымалась от быстрого дыхания. Её верёвка натянулась между ними, как тетива. – Бешеного зверя лучше убить, чем связать. Аонунг не ответил, сделал шаг вперёд, и теперь они были в шаге друг от друга. Он был выше, крупнее, и его тень накрыла её. – Ты не бешеная, – сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза. – Твоя ярость просто утомительна. Её губы задрожали от злости. Зулкан дёрнула верёвку снова, но теперь Аонунг был слишком близко. Движение только сильнее натянуло её руки между ними. – Утомительна? – прошипела она. Она рванула вперёд всем телом, как таран, целиком в его грудь, пытаясь опрокинуть его. Он принял удар, лишь отшатнувшись, и его руки инстинктивно схватили её за бока, чтобы удержать равновесие. И в этот момент оба замерли. Её тело, оказалось прижато к его, её связанные руки между ними, её лицо, задранное к его лицу, дышало гневом. Пальцы Аонунга впились в кожу выше талии, чувствуя под тонкой мышечной тканью напряжение. На мгновение оба перестали дышать. Зулкан чувствовала жар его ладоней, зрачки сузились, несмотря на темноту, и она ударила замком из ладоней по его груди, отталкиваясь от чужого тела, как раз в то же мгновение, когда Аонунг толкнул её от себя. Девушка отшатнулась на пару метров, тут же снова вставая в полный рост – недопустимо было оставаться в полусогнутом положении. – Не делай так больше, – сказал он тихо, но твёрдо. Его собственное дыхание сбилось. Он поправил повязку на бедре, не глядя на неё. – Или я лично попрошу отца вернуть старые порядки. Когда он уходил, его шаги были не такими уж твёрдыми. Зулкан осталась стоять посреди хижины, странно вздрагивая. Она нервно усмехнулась, подавляя желание безумно засмеяться. Гнев выветрился, оставив после себя пустоту и воспоминание о том, как его большие, сильные руки обхватили её. Она медленно опустилась на циновку, глядя на свои запястья. Боль от верёвки была острой, но её рёбра будто бы все ещё пылали после прикосновения. Чтобы избавиться от этого, она резко стунула со всей силы по песку, потом стала локтями бить по бокам, не переставая скалиться. Зулкан вдруг с ужасом поняла, что в следующий раз, когда он войдёт, она будет ждать. А уходящий Аонунг, уже за поворотом тропы, остановился, прислонившись ладонью к стволу пальмы. Он сжал кулак, разжал, снова сжал, как будто пытаясь стряхнуть с пальцев память о том, как её тело оказалось у него в руках. Он не мог выкинуть из головы её яростный взгляд так близко. И тот факт, что в его теле, вопреки всему разуму и долгу, на этот взгляд отозвалось не только отвращением. Ещё до этого момента пленница не казалось для него такой уж страшной, она просто была отвратительна. Эта женщина не заботилась о своей внешности так, как привычные ему девушки из его клана, которые выглядели утонченно и красиво. Но даже при этом, она была действительно красивой, это он отметил ещё в начале. Но это ничего не значило перед её поступками и её характером – он ненавидел её, презирал и долго не хотел принимать на себя ответственность следить за ней, но отец был непреклонен. Всё изменилось, когда случилась тсахейлу. Тогда ненависть, как огонь, разожглась по его телу со страшной силой. Она совершила кощунство хуже всего того, что видел до этого Аонунг (конечно, он не видел разоренных деревень). Мысль о том, что теперь, после тсахейлу, именно эта женщина стала его единственным «выбором», партнёром по жизни, ужасала. А ведь он её не выбирал! И никогда бы не выбрал! Он молился Эйве каждый вечер, умоляя сжалиться над его судьбой и позволить ему выбрать другую жену в будущем, но сейчас он никак не мог проверить, позволила ли богиня сделать это. И эта же связь повлияла на то, что пленница завладела его мыслями, и днем он постоянно думал о том, как не захочет идти к ней вечером. Всё это было настолько ужасно, что Аонунг был готов исчезнуть в океане навсегда – он был одинок со своими мыслями, даже не думая о том, чтобы рассказать кому-то о такой постыдной, случайной связи. Его разум играл с ним злую шутку, показывая самые ужасные картины одинокого будущего. Поэтому ненависть к Зулкан была сильнее всего остального, сколько бы не пытался он с ней справиться. Ведь в ненависти уподобляешься злодеям, отступникам. А он не хотел таким быть. Но это всё он думал до сегодняшнего вечера. Сейчас, прислонившись к пальме и кусая губы, он испытывал странные чувства и боялся того, куда они его приведут. Сейчас в голову ему пришли мысли рассказать наконец о случившемся хоть кому-то, если не самому отцу. Но нет, исключено. Сам справится. Да поможет ему Эйва. Если бы он знал, что случится позже, он счел бы, что Эйва его либо бросила, либо посмеялась, а ведь ей ни то, ни другое не свойственно. Напряжение достигло точки кипения. Аонунг вошёл в хижину, и его взгляд сразу же притянулся к её ногам, потом поднялся на её лицо и резко отвёл глаза, но было поздно. Она заметила этот взгляд, ответив тёмным, настораживающим выражением лица. Он молча поставил еду. Она не стала подходить, а сидела, прислонившись к столбу, и смотрела на него, медленно проводя связанными запястьями по голому бедру, стряхивая песок. – Надоело смотреть, как я наматываю круги? – её голос был низким, хриплым от редкого использования. – Или надоело притворяться, что тебе всё равно? – Заткнись, – бросил он, не глядя. – Просто поешь. – Это что, просьба? – она приподнялась на колени, верёвка натянулась. Он резко обернулся. Его лицо было искажено не просто гневом, а чем-то гораздо хуже и сложнее. Эта игра последние две недели, если не весь месяц, сводила его с ума. – Я ничего от тебя не прошу, пепельная тварь. Ты здесь, чтобы сидеть тихо и ждать решения о своей судьбе. – А ты здесь для чего? Какая скучная судьба для сына великого Тоновари. Должен был быть наследником, а стал сторожем «твари». – Она поднялась на ноги, не сводя с него горящих жёлтых глаз. Её движение было похоже на движение хищницы, подбирающейся к добыче. Это переполнило чашу. Негодование и подавление ярости вырвались наружу. Аонунг рванулся вперёд, сбив её с ног. Они грузно рухнули на песок, его тело прижало её, руки вцепились в её запястья, прижимая их к земле над головой. Верёвка впилась в кожу, но боль была лишь фоном. – Ты хочешь увидеть мою судьбу? – прошипел он в лицо напротив, дыхание было горячим и прерывистым. – Ты хочешь знать, на что я способен? И прежде чем она успела что-то выкрикнуть, его правая рука резко, без тени сомнения, вцепилась в её длинную косу и притянула к своей. Левая по-прежнему держала её запястья, сильно вдавив их в песок, когда вспыхнула связь. Зулкан пыталась вырваться всего несколько мгновений, до тех пор, пока не почувствовала в связи что-то особенное. Её взгляд, метнувшийся в глаза напротив, застыл. Её ноги обвили его бёдра, чтобы сбросить, но притянули ближе, позволяя ощутить мышечный рельеф его живота. Он издал сдавленный звук, что-то между стоном и рычанием, и его рот нашёл её шею, кусая. Острота боли смешалась со вспышкой удовольствия, которая прокатилась по ним обоим через окрепшую связь тсахейлу. Его рука рванула вниз, к её набедренной повязке, сдвигая. Холод ночного воздуха коснулся её кожи, но тут же был вытеснен жаром его ладоней. Пальцы Аонунга впивались в чужие бёдра, оставляя следы, поднимались по рёбрам, снова спускались, исследуя худое тело под ним. Верёвка всё ещё связывала запястья между собой, но руеэки Зулкан вцепились в его волосы, оттягивая голову, чтобы поймать чужие губы своими. Поцелуй был солёным и диким, языки постоянно сталкивались с зубами, не давая друг другу пройти дальше. Рука Аонунга была между ними, и палец коснулся её входа, вызывая дрожь. Он, не медля, ввёл его внутрь, словно спешил, а Зулкан только продолжала царапать его шею, её тело иногда непроизвольно подкидыалось под ним, выгибаясь в спине. Набедренная повязка Аонунга исчезла, и он резко вошёл в неё, без предупреждения, заполняя одним движением. Она вскрикнула и зашипела, впиваясь зубами в его плечо. Боль была острой, почти неотличимой от наслаждения. А через связь тсахейлу эта боль ударила и в него, заставив его вздрогнуть и застонать, но не остановиться. Наоборот, это подстегнуло его, сделало движения ещё более яростными. Песок прилипал к их вспотевшим телам, к её спине и к его коленям. Воздух был наполнен их тяжёлым, хриплым дыханием, приглушёнными стонами и тихим звуками из соединения. Связь тсахейлу превратила это в невыносимо интенсивный опыт. Зулкан чувствовала его наслаждение, ярость, его растерянность от силы собственных ощущений. Он чувствовал каждую её судорогу не только руками, но и изнутри, затем изменил ритм, подняв её бёдра выше, войдя ещё глубже. Её крик был почти беззвучным, Зулкан неотрывно смотрела на лицо над собой, с его затуманенным взглядом, намокшими волосами на лбу и приоткрытыми губами. Всё закончилось почти так же резко, как и началось. Сознание почти отключилось, и связь оборвалась. Аонунг опустился на её тело, тяжело восстанавливая дыхание. Пока их тела не остыли, они лежали вдвоём. Затем Аонунг первым пошевелился, с трудом оторвавшись от неё, нащупал свою повязку и натянул её. Потом встал с слегка дрожащими ногами. Она поднялась, оставшись в полусидячем положении, их взгляды снова пересеклись на длительные секунды, а затем, не сказав ни слова, вышел.

Вот уж спасибо, Эйва!