...осознаёт всю прелесть корейской косметики

Лежать, уткнувшись лицом в спину Ханджи, гораздо приятнее, чем в холодную подушку — факт, который не требует доказательств. Что уже не так приятно — разблокированные воспоминания из раннего детства, когда он сильно заболел, ничего не делал, целыми днями смотря мультики по телику, а мама периодически вливала в него куриный бульон. Тот факт, что на все попытки сохранить своё достоинство, Ханджи утомлённо говорит «не будь таким капризным» и всё равно делает, что хочет, — не делает ситуацию лучше. Она даже отказалась уезжать домой, несмотря на занятия в университете. Ханджи сказала: «От тебя ехать куда ближе». А потом: «У меня всё равно сделано всё на завтра». В понедельник: «Я заехала домой и забрала ноут для занятий». Во вторник: «У меня выходной». В среду: «Я смогу позаниматься и у тебя». Отправить её обратно мог бы разве что шантаж, но увидев её расстроенное-обиженное лицо, ему бы всё равно пришлось после уговаривать её остаться, так что смириться и принять её заботу — единственный доступный ему вариант. В какой-то момент он внезапно осознал, что вообще не хотел бы, чтобы она куда-то уезжала. Но есть и один крошечный секрет, и как бы Леви ему не противился, отказываясь в этом признаваться, он не мог никак контролировать свои собственные ощущения: пить заботливо приготовленный чай куда приятнее, чем холодную воду из пластиковых бутылок, а имея в желудке наличие хоть какой-то еды, гораздо проще находить силы на какие-то маленькие действия, которые до этого казались восхождением на вершину горы в снегопад. И даже простое отвлечение от бесконечного накручивания мыслей о собственной никчёмности на разговоры с Ханджи, как оказалось, позволяет мозгу отдохнуть, хоть и позже эти мысли возвращаются уже с оттенками стыда, не давая смотреть ей в глаза. Леви ползёт по дивану чуть выше и кладёт подбородок ей на плечо, потираясь носом о щёку.       — Что ты там смотришь? Ещё приятнее — смотреть, как сквозь ткань толстовки появляются очертания сосков, когда он проводит рукой под ней от талии до рёбер и обратно. Ханджи резко оборачивается к нему лицом, чуть не скатываясь с дивана, — Леви едва успевает испуганно схватить и прижать её к себе, хотя чудо, что это помогает ей удержаться: у него с трудом выходит удерживать предметы в руках, не роняя их на пол. Сила адреналина — ещё один факт, который не требует доказательств.       — Ты не спишь? — спрашивает Ханджи, проталкивает руку ему под шею, позволяя лечь к себе на плечо. Не дожидаясь ответа, грустно вздыхает: — Блин, я надеялась, что ты всё же уснул. Леви морщится, молча качая головой вместо ответа. Его рассекреченные проблемы со сном, которые больше не прикрыть особым режимом и специфическим графиком, более удобным для стримов, теперь стали огромной головной болью. «У меня очень плохое предчувствие», — думает Леви, смотря, как её губы растягиваются в тонкую нитку. Такое выражение лица у неё бывает, когда Ханджи решает, сказать что-то или нет. Ханджи всегда выбирает сказать. «Вот что она смотрит», — заодно вспоминает он название сериала.       — Может быть всё-таки… — Ханджи сжимает его прядь у корней между двумя пальцами и мягко тянет наверх, пока она не выскальзывает из них, падая обратно на лицо. Повторяет это ещё раз. — Может… ты всё-таки согласишься сходить к врачу?       — Мы это уже обсуждали, — раздражённо выдыхает Леви, машинально порываясь подняться, — на что Ханджи тут же припечатывает его обратно к себе, крепко обнимая поперёк спины. — Я не собираюсь платить, чтобы кто-то послушал моё нытьё.       — Да причём тут это, — не менее раздражённо начинает объяснять Ханджи, — я же говорила… На экране телевизора начинается какое-то кровавое безумие, как при передозировке экстази, и наверняка это какая-то важная для сюжета сцена, но ему никак не удаётся привлечь Ханджи обратно к просмотру — та только отмахивается и продолжает в который раз пытаться доказать свою точку зрения, будто искренне верит, что существует хоть одна вселенная, где он, роняя портки, поспешит вальяжно растянуться на кресле в маленьком миленьком кабинетике, жалуясь на тяжёлое детство и проблемы с мамочкой. Или чем там занимаются её психотерапевты.       — Уверен, — пробует Леви ещё раз, накручивая на палец шнурок её толстовки, — что ты не хочешь пропускать такую классную сцену.       — Господи, Леви, — выдыхает Ханджи, но уже скорее от бессилия, и щёлкает пультом, ставя сериал на паузу, — это, блин, Нетфликс. Тут можно перемотать и посмотреть её заново.       — Надеялся, что ты не догадаешься. Он скорее рассчитывал, что Ханджи наградит его щипком или чем-то подобным за такое изощренное остроумие, может даже обматерит в сердцах, но она лишь устало обхватывает ладонью его затылок и прижимает к груди в каком-то отчаянном жесте, как обычно прижимают раненных птенцов с переломанными после драки с котами крыльями. От этого сравнения становится только гаже: «Лучше бы и правда ущипнула», — меланхолично думает Леви, обратно утыкаясь ей в ключицы, старается не представлять, сколько насмешливых комментариев мог бы придумать Кенни, увидь он его сейчас.       — Ну как мне… как… — Её тон почти граничит с какой-то обидой. Она вздыхает, и Леви уверен, что прикусывает губу. — Как мне тебя уговорить хотя бы попробовать?       — Ты можешь скорее уговорить меня поиграть в викторину от Гостфейса, — честно говорит Леви. — Давай я начну: кто был оригинальным убийцей в Пятнице 13-го? — Он пытается улыбнуться, чтобы смягчить шутку. На это она — всё же — довольно справедливо тянет его за пряди, вынуждая поднять голову и посмотреть в глаза. Несмотря на нескрываемое недовольство, есть в ней и неприметное на первый взгляд удовлетворение и почти гордость. Леви вопросительно приподнимает бровь, а Ханджи, закатив глаза и покачав головой, говорит:       — Теперь ты хотя бы шутишь. — Она несмело улыбается. — Готова поспорить, что за последние десять минут ты сказал больше слов, чем за последние несколько дней.       — Прекрати, — говорит Леви, отворачиваясь. — Я не… Со мной всё в порядке, — снова настаивает он. С Ханджи это не работает. Но раз уж они продолжают играть в игру «повторяй тоже самое в который раз, зная, что результат не изменится», он тоже хочет принять участие. Говоря честно, в словах Ханджи есть доля правды и довольно увесистая. Ещё вчера вечером ему казалось, что что-то незаметное и неопределимое (описание под стать лавкрафтианским чудовищам, но он сам своего рода лавкрафтианское чудовище) изменилось в лучшую сторону, хотя он на всё это смотрел будто из-под толщи воды. С утра же он даже смог проспать на несколько часов больше, и не так рьяно организм пытался отказывать принимать новый день за реальность. Так, пару единичных мыслей на тему «вот бы закрыть глаза и уснуть обратно на ближайшую неделю», без особой серьёзности и настойчивости, и даже глаза эти самые открылись почти от первого же приказа. Леви колеблется, вслушиваясь в её тихое дыхание и ровное сердцебиение, пытается облечь в слова хоть малую часть чувств, ощущая себя передутым воздушным шариком, перетянутым смирительной рубашкой. «Какая же дурость», — опустошённо думает он: ничего не получается, кажется, что алфавит ни одного из существующих языков не способен на подобное, что вся эта попытка — какая-то насмешка, заранее обречённая на провал, а если и правда попробовать подключить воображение и представить, как он говорит хоть что-то вслух, — это как оказаться вдруг абсолютно обнажённым во время совместной евхаристии. Прийти туда таким самому добровольно. «У всех же как-то получается», — разочарованно думает Леви, приподнимаясь на локтях, вглядывается в её открытое расслабленное лицо, неотрывно следящие за ним глаза и изогнутые в полуулыбке губы — снова искусанные. Хоть бы бальзам какой наносила, в самом деле, они же для этого нужны? Что там есть, Нивея? Ей бы пошёл вишнёвый вкус. Как у Ханджи у самой выходит говорить о чём-то подобном в своих историях, подбирать слова, чтобы их смысл достиг даже посторонних людей, не сходя при этом с ума и не умирая от смущения в процессе. Почему у него не выходит выпаливать что-то подходящее, как у всех её героев в фанфиках с пометкой «флафф» и «развитие отношений»? Он, кажется, умрёт, если просто попытается выдавить безликое «спасибо». Ему не кажется, он уверен, он почти делает это, всего лишь проговаривая слова в голове.       — И чего ты? — спрашивает Ханджи, кладя ладонь ему на щёку. Большим пальцем она гладит под глазом, очерчивая его наверняка возросшие за последнюю неделю синяки, — Леви подавляет желание зажмуриться и опустить голову обратно ей на плечо, в довольно глупой попытке скрыть всё то, что она и так уже видела, — в том числе, гораздо худшее. И чем дольше он смотрит ей в глаза, тем сильнее ощущает, как вся прожитая жизнь обретает смысл всё больше с каждой секундой. Каждый раз и каждую встречу это происходит, словно впервые. Леви бормочет неуверенное «ничего» и тянется к её губам, посылая к чёрту все свои глупые попытки найти новый способ коммуникации, пользуясь проверенным скольжением языков друг об друга — он проглатывает её смазанный удивлённый вздох, и через мгновение Ханджи резко приподнимается до сидячего положения и откидывает на столик очки, сама вжимая его в спинку дивана всем своим телом, цепляясь руками за плечи и шею. Она перекидывает одну ногу через его бедра, усаживаясь на колени, и Леви почти задыхается от напора, с которым она совершает каждое своё движение — от нескольких укусов в нижнюю губу до спускающихся к шее поцелуев, пока Ханджи не упирается носом в плечо, шумно вздыхая запах кожи. Кажется, настала его очередь спрашивать чего она.       — Начинаю верить, — говорит Ханджи после несколько глубоких вздохов и, рассмеявшись, уточняет: — Что тебе лучше. Всё ещё до ужаса стыдно, если говорить честно, Леви старается не отводить взгляд и не кусать внутреннюю сторону щёк, думая о том, с какой силой она сжимает его тело ладонями, натягивает на пальцы одежду, словно боится, что он растворится или рассыпется у неё на глазах, как некачественная голограмма или бредовая галлюцинация. Он кладёт руку ей на живот под толстовку и медленно ведёт до талии, притягивая ближе к себе. Леви думает: «Мне жаль, что тебе приходится терпеть меня», невесело усмехаясь. Скорее всего — единственная в мире, кто на это способен, и единственная — кто этого не заслуживает, но по какой-то причине соглашается.       — То, что ты приехала, очкастая, — говорит он, откашливаясь, и кладёт подбородок ей на плечо. — Ну… мне было легче, правда. Просто… Он качает головой, отмахиваясь, чтобы хотя бы сейчас не вываливать на неё весь свой мысленный поток из дерьма на тему разочарования в самом себе, который она не раз слышала за эту неделю, и которому продолжает сопротивляться, будто бы за них обоих. Ханджи шепчет «я рада» прямо в кожу, Ханджи целует туда же несколько раз, и он обнимает её изо всех сил, в приступе какого-то совершенно неуместного отчаяния, скребущего его изнутри, словно тысячи проглоченных и застрявших посреди горла рыбных костей. На всякий случай, он пытается панически вспомнить, не ели ли они рыбу в последние дни. Не ели. Наверное, что-то кардиологическое. Впервые не находясь в состоянии сводящего с ума сексуального возбуждения с ней у себя на руках, Леви куда осознаннее чувствует всю степень её собственного, и это сводит с ума гораздо сильнее, особенно при подобном контрасте — скачущий пульс, который всё никак не успокоится после нескольких секунд поцелуев, дрожащее горячее тело под ладонями. Её так и хочется начать дразнить, шепча что-то провокационное и успокаивающее одновременно, подло улыбаясь в процессе, и упиваться её желанием, пытаясь в него искренне поверить, её жаждой, пока она точно так же не сорвётся, вжав его изо всех сил в ближайшую поверхность, меняя робкие и осторожные касания на жадные и требующие — от укусов в губы до блуждающих по коже рук. Леви валится обратно на диван вместе с ней, в очередной раз разморённый теплотой и вниманием, как подогретое в микроволновке сливочное масло — можно брать и намазывать на хлеб, не встречая в ответ никакого сопротивления, даже если сверху совершенно аморально положить ломтик авокадо. Укладывает Ханджи у себя на груди и, сам не заметив как, очень быстро засыпает под её рассуждения об ужине и умиротворяющие поглаживания вдоль рёбер. Перед самым пробуждением его тело, кажется, вновь вспоминает, как должно реагировать, имея на себе ту, которую хочется во всех смыслах этого слова до потери сознания. Ещё не успев открыть глаза, Леви чуть не давится воздухом, чувствуя, как руки сжимают её задницу, и её равномерное дыхание где-то в районе шеи, и как будто его резко вытащили из бетонной стены, где он всё это время был замурован. Он воровато сжимает её ещё раз, прежде чем перенести руки на поясницу и обнять ещё крепче, выдохнув практически с тихим стоном от облегчения во всех смыслах этого слова: от давления её перекинутого через него бедра на член, от возможности снова чувствовать что-то кроме пустоты, обгладывающей внутренности подобно чёрной въедливой плесени, и от того, что она не убежала, сверкая пятками, не отвернулась в отвращении, увидев его состояние, а оставалась рядом, сколько бы он не предлагал уйти и как бы настойчиво это не делал, доходя практически до мольбы, хотя и сам дьявол сбежал бы от него от скуки, стыдливо поджав хвост. Надо же, предупреждения и насмешки дядюшки внезапно не оказались правдивыми, но должен ли он быть этому удивлён — хороший вопрос. Какая-то часть его подсознания всё ещё верит всем этим словам и ужасно боится теперь, когда разум не застилает дурманящее безразличие, вновь посмотреть Ханджи в глаза и увидеть в них искренний ответ после такого красноречивого: да, я настолько бесполезен и ущербен, подумай ещё раз, нужен ли я тебе. Вслух такое он, конечно, не решится спрашивать — Ханджи его попросту нахрен придушит, но ещё сильнее он всё равно боится услышать «нет». Ещё сильнее он задыхается, когда «мирное» и «сонное» дыхание внезапно сменяется скольжением языка — от неожиданности не сдерживает куда более отчётливого стона, тут же прикусывая губу, и почти ударяется затылком о подлокотник дивана.       — Ты не спишь, — хрипло говорит Леви, едва выговаривая слова, и переносит руку наверх, зарываясь в её растрёпанные волосы.       — Ну, я спала, — говорит Ханджи, медленно выпрямляясь, — просто чуть раньше проснулась. Теперь она сидит у него на бедрах, опираясь ладонями на грудь, и очертания её фигуры в полной темноте перемешиваются с куда более откровенными образами, которые он не раз представлял у себя в голове — член прямо под ней отзывается на каждую такую картинку ещё активнее, и Леви думает, не переборщил ли господь с трудностями за один день. Она добавляет ужасно довольным голосом:       — Я как раз хотела встать, но… — и скользит ладонями вниз по мышцам живота, — …ты притянул меня обратно с таким недовольным стоном, что я не посмела. Господи, боже. Ханджи слезает с него, и, в целом, Леви и сейчас с радостью бы повторил подобный трюк, грозно топнув ножкой в придачу, но у его спящей версии явно куда больше смелости на честность, чем у него самого.       — Сколько сейчас времени? — спрашивает он, тоже поднимаясь и протирая сонные глаза. Наклонившись, она шарит по полу рукой, а когда находит телефон, Леви тут же жалеет о собственном вопросе — яркий белый свет ужасно слепит, заодно прогоняя все образы из головы, но рад он этому или нет — ещё не разобрался.       — Девятый час, — говорит она, подсвечивая себе путь до выключателя на стене экраном телефона. — Пойдём за кофе?       — Наверное весь режим сбила, — ворчит он, наблюдая, как неуклюже Ханджи пытается не врезаться в столик, телик и кресла, будто на ощупь ступая босыми ногами по полу. — Я тебе сделаю и пойду в душ. Взмахнув рукой и снова ослепляя его другой, щёлкая по выключателю, Ханджи говорит, что быстро сходит умыться, и добавляет, скрываясь в коридоре:       — Плевать, завтра всё равно не с утра, а потом выходные. Леви пытается придумать хоть одну причину, с которой мог бы уговорить её вернуться после универа обратно к нему до понедельника, но не может придумать даже метафоры для своей собственной наглости. С другой стороны — он может аккуратно намекнуть, что был бы рад видеть её, просыпающуюся рядом, каждый божий день — или хотя бы на выходных, — если она, конечно, не заебалась смотреть на его рожу за последние дни. Он бы лично ещё как заебался. Когда она возвращается, Леви как раз заканчивает варить для неё кофе, успев перемыть перед этим лежащую в раковине посуду и протереть стол. Ханджи проскальзывает между ним и столешницей, аккуратно отодвигая в сторону чашку, и прижимается всем телом.       — Замёрзла, — жалуется она, залезая холодными руками под футболку. Леви сочувственно целует её в лоб, поднимаясь на носочки, и натягивает капюшон на мокрые волосы.       — Принести тебе плед? Качая головой, Ханджи несколько раз сжимает его, как плюшевую игрушку, прежде чем отстраниться и забраться с ногами на стул.       — Попей пока кофе, — советует Леви. — Согреешься.       — Разве это не Вурхиз? — спрашивает Ханджи, отхлёбывая из чашки, держась за неё обоими руками. Ненадолго задерживает лицо над паром, прежде чем продолжить: — Но тогда это было бы слишком просто для вопроса, а в нём как будто так и читается какой-то подвох.       — Чего?       — Ну, Вурхиз. — Она поднимает брови, немного опуская подбородок, будто осуждает его непонимание очевидных вещей, но даёт шанс всё же допереть самостоятельно, чтобы не упасть в грязь лицом. Само милосердие во плоти, господи помилуй. — Джейсон. Чувак в хоккейной маске. Он же был в хоккейной? Или это было в Хэллоуине?       — В Хэллоуине был Майкл Майерс, — отвечает Леви, всё ещё хмурясь в надежде, что стимуляция мышц лица как-то поможет его лобным долям. — Ты вообще о чём, очкастая?       — Леви! — Ханджи театрально ахает и ставит чашку на стол. — Кто был убийцей в оригинальной Пятнице 13-го? Христос.       — Миссис Вурхиз, мать Джейсона, — автоматически отвечает он и морщится, вспомнив наконец свою дурацкую викторину. — Блять. Всё, я понял, к чему ты. Нечестный ход. Ханджи расплывается в настолько сладкой улыбке, что Леви тут же прощает ей и этот, и все будущие нечестные ходы авансом, и даже мысленно ставит 1:0 в игре из трёх вопросов в её пользу, хотя по сути, ответил на него самостоятельно. Из него вышел бы крайне паршивый Гостфейс, даже безотносительно роста: это хотя бы можно обыграть каким-то комическим образом. Разве что подойдёт для сценария нового Очень страшного кино, где маньяк не совершает ни одного убийства, потому что его каждый раз обводят вокруг пальца, заставляя проигрывать в собственной викторине…       — Было бы нечестно, если бы я загуглила, а я просто спросила, — справедливо подмечает она, продолжая лукаво улыбаться, и разводит руками, мол нет за мной никаких грехов. — Я не смотрела первую часть.       — Да её никто не смотрел. — Леви потягивается, пытаясь согнать остатки сна. Именно для этого ему нужен был душ. И кофе. И именно в таком порядке, к которому следует приступить как можно скорее. — Типа в этом как раз подвох, очкастая. Ханджи выглядит именно так, как телефонные мошенники в момент осознания, что их собеседник уже давно просёк фишку и всё это время просто издевался. Никаких денежек и микрозаймов. Леви ещё раз сочувственно целует её в лоб, не обещая, что такого больше не повторится, и идёт в ванную под её недовольное «иди уже» и демонстративное вытаскивание телефона из кармана толстовки. Первым делом Леви протирает забрызганное за неделю зеркало над раковиной, стараясь не цокать каждые несколько секунд. Жалеет об этом почти сразу же — теперь отражение, не прячась больше за высохшими каплями воды, куда нагляднее демонстрирует результат его эмоционального запоя: он, кажется, даже похудел ещё сильнее, если верить заострившимся чертам лица. Ну, хотя бы побрился: вид Макконахи из последних серий Настоящего детектива сейчас бы ментально огрёб его по башке. Так он хотя бы похож на сына Макконахи из последних серий Настоящего детектива. Леви аккуратно сдвигает в ровный ряд появившиеся у раковины разноцветные баночки Ханджи, пока чистит зубы, и находит ещё несколько бутыльков на бортике ванны, едва сдерживаясь, чтобы не спереть немного её шампуня. «И среди всего этого многообразия средств для волос, для лица, под глаза, для носа, ещё хер знает для чего, не нашлось ни одного бальзама?» — думает он, пока внезапно не ощущает, с каким трудом приходится делать каждый вздох, в первые секунды даже греша на головокружение от горячей температуры, но… Они так правильно, правильно смотрятся на его ванной, в его доме, будто всегда должны были находиться здесь вместе с ней, будто наконец всё окончательно встало на свои места, и её жизнь начинает по-настоящему вклиниваться в его, вплетаться в его вещи и окружение также незаметно, как незаметно и намертво она сама вплелась в его сердце, и теперь это уже нельзя спихнуть ни на сладкий сон, от которого страшно проснуться, ни на нестабильную психику и галлюцинации, от которых не хочется пить таблетки. Каждая словно кричит: эй, это правда реальность, вау, и у него больше нет ни единого аргумента, чтобы противиться этому пониманию, который мог бы перебить хор её масок для лица и геля для душа. Не хватает только её личного красивого ящика, чтобы не приходилось умещать всё это на маленьких и скользких бортиках. Но это — поправимо.