Цена одиночества

Неожиданность нагрянула сама собой — в виде белоснежной коробочки, аккуратно сложенной в ровный квадрат. Обнаруживаете вы её не сразу, а лишь когда заходите в другую комнату, к своему привычному столу. Собираясь присесть, вы замечаете то, чего раньше здесь не было. Это подарок. Понимаете это по идеально уложенным лентам, огибающим каждую сторону коробки. На ощупь она приятная, совсем не шероховатая — можно даже забыть о содержимом и просто любоваться упаковкой, разглядывать переливающиеся золотые ленты, ловящие любой свет. Под включённой настольной лампой золото и вовсе начинает сиять. Взяв коробочку в руки, вы аккуратно вертите её, проводите ногтем по поверхности, по ленте, разок вдыхаете запах — необычно свежий, с лёгкой ванильной сладостью. Откуда там ваниль, неясно, но это один из ваших любимых ароматов. Лёгкие запахи всегда вас пленяли, и кто-то явно об этом знал — и явно неплохо этим воспользовался. Вы не можете сдержаться, и этот «разок» повторяется снова и снова. Наконец наигравшись с ароматом, вы намерены перейти к содержимому. От неожиданных подарков у вас всегда будто пробегает ток через сердце — так будоражит. Вы намеренно растягиваете момент развязывания ленты, лишь ради этого чувства. Слегка встряхиваете коробку — осторожно, но ощутимо, чтобы содержимое коснулось стенок изнутри. Там определённо что-то есть, и не одно: что-то, возможно, книжное; что-то очень лёгкое, болтающееся даже без встряски; и ещё один предмет, который вы не разобрали, уловив лишь два разных звука. Вы не назвали бы себя большим любителем чтения, но не спешите с выводами, даже не увидев, что внутри. В любом случае вы благодарны за такой сюрприз — каким бы он ни оказался. Чтобы открывать подарок было удобнее, вы садитесь в кресло и машинально берётесь за лежащий рядом телефон — сразу записываете голосовые нескольким друзьям, пару раз фотографируете коробку и отправляете тем же людям. И лишь спустя время, отложив наконец телефон, неспешно тянете за край ленты, ослабляя узел и позволяя шёлковой ткани мягко соскользнуть. Лента падает на край стола, пока вы взволнованно постукиваете пальцами по крышке коробки, встряхнув её в последний раз. Подарок неспешно раскрывается, показывая содержимое. Взгляд поначалу теряется — куда смотреть в первую очередь, чему радоваться сильнее? Некоторые предметы сразу цепляют внимание, вы растерянно оглядываете всё подряд, попутно делая пару фото для дальнейшей рассылки. С самого верха вы достаёте мягкую прозрачную упаковку, сквозь которую просматривается цепочка. Не сразу осознаёте, что это одно из самых желанных вами украшений — то самое, на которое не хватало денег. Оставалось лишь тихо смириться с этим — но кто-то решил проблему за вас. Осознав это до конца, вы аккуратно, но быстро распаковываете подвеску, удерживаете её на пальцах, рассматривая в свете лампы: как она переливается, как вспыхивают камешки, как завораживает взгляд. Второй рукой ощупываете нижнюю часть — красивый чёрный полумесяц, обшитый по бокам золотистой полосой. Вы тут же примеряете украшение — и оно сидит как родное. Убеждаетесь в этом, подскочив к ближайшему зеркалу: будто создано специально для вас. По дороге обратно в голове крутятся всего два имени — те, кто мог это сделать. Следом вы замечаете пару небольших фигурок — таких, что легко умещаются в ладони, но качества от этого не теряют. Миниатюрность лишь добавляет им очарования: два маленьких белых козла и чёрная змея. К чему тут козлы, вы не понимаете, но змей любите — особенно чёрных. Хотя, справедливости ради, козлы вас тоже всегда веселили, и при встрече вживую вы охотно проявляли к ним интерес — особенно из-за их боданий. Но суть не в этом. Вы рассматриваете каждую фигурку по очереди, выстраиваете их в ряд, фотографируете и уже прикидываете, куда поставите их на полке. Тихо хихикнув напоследок от сдерживаемой радости и погладив одного из козлов, вы возвращаетесь к подарку. Насчёт книги вы оказались правы — кажется, это и есть последний предмет. Подарок небольшой, да, но какой продуманный. Стоит достать последний предмет, как вы сразу понимаете, кто был дарителем. «ОХ БОЖЕ, ГАВРИИЛ! ТЫ...» — вы несколько раз проводите пальцами по обложке, которая оказывается Библией. Вы, конечно, знали о её существовании и даже держали в руках пару раз — всё же вы сосуществуете с настоящим архангелом. Но эта была другой. Не новой, но и не потрёпанной — вы понимаете это по нескольким золотистым закладкам сверху, с указанием каких-то цифр. Страниц? Непонятно. Из любопытства открываете одну из закладок, посмеиваясь над этой одновременно ожидаемой и странной выходкой ангела, что-то бормоча себе под нос от нахлынувших чувств. На открытой странице — текст, аккуратно выделенный карандашом: «Он, будучи образом Божиим... уничижил Себя Самого, приняв образ раба... смирил Себя, быв послушным даже до смерти». «Наверняка его Библия, только зачем ты мне её вообще отдал...» — бормочете вы под нос, так и не уловив смысла. И всё же перечитываете строки не один раз. Листаете дальше, время от времени натыкаясь на такие же выделенные фрагменты, по-прежнему вам непонятные. Пробегаете глазами ещё один из таких отрывков: «16 Но из-за твоей обширной торговли внутренность твоя наполнилась жестокостью, и ты согрешил. Поэтому Я низринул тебя, как нечистого, с горы Божьей, и Я изгнал тебя, херувим-хранитель, из среды огненных камней. 17 От твоего красотой исполненного вида возгордилось сердце твоё, от твоего блеска ты погубил мудрость свою. За это Я повергнул тебя на землю, пред царями отдам тебя на позор». Вы чешете голову и бережно закрываете Библию. Хотя необходимости в этом нет и раньше вы в ней не нуждались, всё равно обращаетесь с ней уважительно, помня, кому она принадлежит. И всё же остаётся неясным: почему одни отрывки помечены закладками, а другие — например, тот, что вы только что прочли, — нет. Во всяком случае, подарок оказался очень приятным — особенно украшение, стоившее, возможно, целую зарплату. Только после Библии вы начинаете связывать остальные детали с Гавриилом: даже бело-золотистая коробочка напоминает его броню и любимые цвета. Возможно, именно этими оттенками он и намекал на себя, но вы были слишком отвлечены самим фактом подарка. Он знал и о ваших маленьких слабостях — например, о том, что вы обожаете фигурки и статуэтки животных. На этом фоне Библия уже не выбивается из общей картины, а лишь дополняет её. Вы определённо сохраните её и поставите на полку. Внутри упаковки всё ещё пахло сладко — лёгкий, тягучий аромат, к которому вы то и дело наклонялись, чтобы вдохнуть его снова. Выбрасывать коробку, пусть уже пустую, не хотелось — это казалось почти неуважением к подарку, сделанному специально для вас. Поэтому вы отложили её в свободный угол стола, а ленту аккуратно сложили внутрь: сами вы такие красивые размашистые узлы завязывать не умеете. Всё это время вы проговаривали мысли вслух — или просто рассуждали сами с собой. Такое с вами случается часто, порой без всякой причины, будто само собой разумеющееся. Причём выглядело это так эмоционально, будто перед вами стоял настоящий собеседник: активная жестикуляция, смех, оправдания. Но иногда вы вдруг представляли, как смотритесь со стороны, и тут же замолкали, становились тише. И всё же снова и снова в тишине что-то срывалось с губ. На этот раз — чистое счастье и благодарность Высшему. С лёгкой усмешкой вы говорите себе, что всё же прощаете его за долгую пятидневную пропажу. Одновременно снова зажимаете между пальцами свисающий полумесяц — чёрная полировка и золотистые вкрапления поблёскивают при повороте. Слова вырываются скорее от самой неожиданности подарка — будто вы просто шутите с другом. Можно было бы принять всё как есть, но что-то не даёт покоя. Цена изделия, что сейчас красиво покоится на шее, царапает изнутри и всё же прорывается наружу. Получать такие дорогие подарки непривычно. На миг закрадывается мысль о неискренности — будто это жест снисхождения. Но вы отбрасываете её так же быстро, не позволяя себе обесценить его старания даже мысленно. Даже без его присутствия тревожные мысли иногда всё ещё накрывают, но сейчас куда спокойнее, чем раньше. С другими... а с ним? Вы вспоминаете похожий паттерн из прошлого — с одним из близких друзей, которого считали своей сияющей вселенной, кому хотелось отдавать всё время, внимание, подарки. И всё это обернулось тем, что вас начали стесняться перед другими, общаться неохотно — ваше «я», ваше доверие, вашу искренность будто использовали и отбросили. А в ответ однажды прозвучало лишь сухое: «Ладно, думаю, тебе пора домой» — когда вы пришли к ним в гости. На миг вы ловите в себе это чувство — разочарование пополам со злостью. Похоже на то, будто голодного человека угостили самым желанным блюдом, а потом при нём же размазали его по столу вместе с грязью и выбросили в мусор. Вы кладёте полумесяц на ладонь, вглядываясь в детали, слегка поворачивая его в разные стороны. Но быстро приходите в себя — вскидываете голову, снова сосредотачиваясь на подарке. Улыбка возвращается. Тишина снова нарушается. «Оххх, ну дорогой, тут-то ты встрял, правда...» — выдыхаете вы, поднимая взгляд на коробку. «Чем же мне тебе так же дорого ответить...» — отпускаете подвеску, встаёте с кресла и поднимаете взгляд к полкам над собой. Глаза пробегают по вещам в поисках чего-то подходящего для него — столь же качественного и душевного, особенно с учётом отданной Библии. Тем временем вы открываете ближайший шкафчик, где храните деньги в прозрачном пакетике. Именно за ними вы и тянетесь, доставая и быстро пересчитывая в уме все сбережения. На какой-то ответный, недешёвый подарок вроде бы хватает. Может, подвесной крест? Он ведь оценит всё, что связано с религией? Или у него и так достаточно подобных украшений. Тогда, может, что-то мирское, что могло бы с ним резонировать — что-то, что напоминало бы о вас? Или просто душевный подарок от себя — но вы не уверены, нужно ли ему вообще что-то практическое. А вдруг это покажется странным или навязчивым. Вы снова, уже машинально, пересчитываете деньги, перебирая те же мысли. Это запас на чёрный день, потратить всё нельзя — хотя очень хочется. Ведь даже если подарок выйдет примерно равным по стоимости его сюрпризу, вам всё равно покажется, что это слабый и дешёвый ответ. В последний раз оглядев полку, вы вдруг решаете написать ему большую открытку с благодарностью — вложить её позже к общему подарку, уже складывающемуся в голове. Пока не ушло вдохновение, вы достаёте из стопки лист А4, линейку — чтобы расположить текст ровно — и, конечно, ручку. Вы любите писать эмоционально насыщенные тексты — так же, как обычно пишете друзьям, пусть и не всегда всерьёз. Именно в такой манере вы чаще всего и выплёскиваете внутреннее напряжение. Поэтому это, вероятно, станет удачным решением — одновременно написать развёрнутую благодарность и напомнить, насколько вы на самом деле просты в своей искренней радости. Так вы вновь устраиваетесь в кресле, направив свет на лист, с ручкой в руке. Слова льются без раздумий — будто прямиком из души. «Кажется, пришел мой час и… я пишу тебе это письмо~ Однако я очень надеюсь, что тебе понравится это читать, или что ты получишь ту благодарность, которую ты мог ожидать за твой НЕВЕРОЯТНО ПРИЯТНЫЙ И МОЙ ЛЮБИМЫЙ сюрприз!!!  И Я СРАЗУ ЖЕ хочу начать с того, насколько же я неожидала этого. То есть знаешь, мне не часто делают подарки, А ЗДЕСЬ НЕ ТО ЧТОБЫ СЛОВНО ЧУДОМ, НО ТАК ЕЩЕ И ОТ ТЕБЯ!!  Ох черт… я только щас поняла, что я думала о том, что мне могли это подарить близкие друзья лол,  но ведь они бы даже не вошли ко мне домой без моего разрешения. Я ИМЕЮ В ВИДУ ЧТО МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ ЧТО Я СРАЗУ НЕ ПОДУМАЛА ПРО ТЕБЯ!!!!  Это черт возьми невероятно и я так долго сидела над ним, я даже от самой коробки в восторге ОНА ПАХНЕТ ТАК ВКУСНО ОТКУДА ТЫ ВООБЩЕ ПОМНИШЬ МОИ ЛЮБИМЫЕ ЗАПАХИ. Я даже не знаю как передать словами, что я так благодарна тебе за это я просто готова целовать твои руки… КХМ ТО ЕСТЬ ТЫ ПОПЛАТИШЬСЯ ТЫ ПОНЯЛ?!!?? Не думай что ты останешься без ответа. Я уже думаю что тебе подарить, правда еще не совсем решила.. НО Я ОБЕЩАЮ! Такой милый ангелочек как ты заслуживает лучшего и ДОРОГОГО ПОДАРКА!! Как ты вообще посмел мне подарить столь  дорогое. Я была бы счастлива даже обычной записке или чему нибудь одному, даже будь это конфетка от тебя, НО ЦЕПОЧКА? ОНА ВЕДЬ БЕЗУМНО ДОРОГАЯ!  Она безусловно красивая, и теперь она будет часто на мне~ НО ЭТО БЫЛО НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО!!! Еще и милые фигурки животных, которые обязательно окажутся на моей любимой полке. И тебе тем более не стоило давать свою или… чья бы не была библия. Нет я не отвергаю подарок хорошо??!?? Я просто вижу, что возможно, это очень личный дар и мне даже неловко, но и одновременно радостно, что это я. И я тоже сохраню ее у себя!! И я надеюсь, что когда ты откроешь этот подарок и прочтешь эту записку, тебе правда все понравится, но в любом случае я буду рада даже тому, что это все окажешься в твоих руках!! ЕЩЕ РАЗ ОГРОМНОЕ СПАСИБО ТЫ ОЧЕНЬ МЕНЯ СМУЩАЕШЬ.» Вы ещё несколько раз перечитываете записку, размышляя, стоит ли переписать её заново. Некоторые формулировки и реакции кажутся вам слишком гиперболизированными, будто вы ведёте себя странно. Ведь читать это будет именно он. А как он вообще отреагирует? Такую записку от вас он получает впервые. Пока вы бьётесь над этим нерешаемым вопросом, кто-то смотрит прямо на вашу спину. Но, полностью погружённая в дело, вы этого совершенно не замечаете. Вы снова поднимаете лист перед собой и в который раз перечитываете написанное. Отдельные фразы проговариваете вслух — то приторно тихо, бубня себе под нос, то с насмешкой над собой. Что-то всё равно не устраивает. Вы ломаете голову, издаёте странные скулящие звуки, тяжело выдыхаете. «Сука», — бурчите вы, и получается куда громче, чем планировалось. Рука хлопает по столу рядом с ручкой — следом за вырвавшимся матом раздаётся глухой стук. Голова нервно покачивается, а раззадоренное тело внезапно требует стакан воды. Что ж, возможно, повод проветрить излишне критичные мозги, — думаете вы, произнося это вслух. Упираетесь ладонями в край стола и отталкиваетесь вместе с креслом назад. И стоит начать разворачиваться, как краем глаза вы замечаете что-то странное. В комнате кто-то есть. «БЛЯТЬ!» — вырывается у вас, когда вы вздрагиваете, а внутри включается режим «бей или беги». Одна рука взлетает к ключице, будто инстинктивно ищет защитную позицию, другая упирается в стол — вы почти наваливаетесь на него. Сердце за считаные секунды начинает колотиться как бешеное. Обычно вы стараетесь избегать мата, особенно перед архангелом, но сейчас он вырывается на чистом рефлексе. Гавриил стоит у стены как ни в чём не бывало, скрестив руки на груди. Указательный палец одной из них лениво постукивает по предплечью. «ГАВРИИЛ! КАКОГО ХЕРА! ПОЧЕМУ ТЫ... ТАК ВНЕЗАПНО ПОЯВЛЯЕШЬСЯ! ДА ЕЩЁ И МОЛЧИШЬ!» — бурчите вы, скорее не от злости, а от нервов, пробежавших по телу из-за этой неожиданности — куда более личной, чем просто испуг. Вы слабо хлопаете ладонью по лицу и выдыхаете, будто напоминая себе: это свой человек. Свой… Краем глаза вы смотрите на стол — и в ту же секунду вспоминаете всё сказанное вслух: и ругательства, и письмо, на миг вылетевшее из головы. Вы мгновенно спохватываетесь, меняя позу на суетливую. Ручка слетает со стола, письмо мнётся несколько раз, пока с третьей попытки вы наконец не хватаете его как следует. То и дело откашливаетесь, бесшумно сглатываете. Спинка кресла, к счастью, прикрывает большую часть происходящего на столе. «И давно ты вообще здесь?!» — бумага прижата текстом к телу, чтобы никто не смог ничего разглядеть. Сами вы почти не двигаетесь, будто застыв за спинкой кресла, прокручивая в голове, что только что произошло — и с какой скоростью. Вы даже не замечаете, как появляется лёгкая одышка, хотя изо всех сил стараетесь не выдать волнение. «С того момента, как ты начала что-то писать с особым энтузиазмом», — звучит его привычный тон. В другой ситуации вы бы обрадовались, услышав его голос спустя почти неделю молчания, но сейчас эти слова бьют только сильнее. Осознание того, что он всё это время наблюдал за вашим уязвимым, возможно, нелепым писательским процессом — как вы зачитывали отрывки вслух, советовались с пустотой, жестикулировали в воздух, — заставляет хотеть провалиться сквозь землю. «И, кстати, вот, держи. Ты уронила», — Гавриил оказывается прямо рядом, протягивая упавшую ручку. Вы даже не услышали, как он подошёл и поднял её. Из оцепенения вы выходите не сразу — сначала смотрите на него, потом на ручку, недоумённо хмуря брови. По крайней мере, так это выглядело для Гавриила. На деле же это был просто привычный жест раздражения, напряжения и настороженности. Смотреть ему в шлем стыдно, поэтому вы молча, не поднимая головы, забираете ручку и тут же отходите в сторону, чтобы удобнее смять в руке письмо. Гавриил, стоя рядом, успевает полностью убедиться, что подарок распакован: фигурки и Библия лежат на столе, а уже надетое украшение пробуждает в нём странное, удовлетворяющее чувство — что-то вроде выполненного долга. Открытым остаётся лишь вопрос про остальное содержимое стола. «Как я погляжу, кто-то сделал тебе весьма необычный сюрприз», — произносит ангел, прислонившись к столу и лениво проводя пальцем по обложке книги. Палец задерживается дольше, чем он рассчитывал, — и, отдёрнув руку, он безучастно потирает указательный и большой пальцы, будто стряхивая соль. Как будто это вовсе не его Библия. Как будто не он подарил всё, что лежит на столе. Взгляда он не поднимает — смотрит только на письмо. «Удивительно, насколько он оказался дорогим», — подмечаете вы, уже окончательно смяв бумажку, но всё ещё с колотящимся сердцем от его признания. Комок бумаги быстро отправляется в карман и на время забывается. «И не только в денежном смысле», — он по-прежнему не отвлекается от Библии. Из-за шлема и отсутствия привычных глаз не понять, на что именно сейчас смотрит архангел. «Откуда же у дарителя такие деньги», — произносите вы скорее утвердительно, чем вопросительно, отступая ещё на шаг и меняя позу. «Может, они ему и не понадобились», — ответ следует сразу. Высший неторопливо выпрямляет плечи и осанку, переводя взгляд на вас. «Ты писала письмо для дарителя?» — вопрос звучит прежде, чем вы успеваете сменить тему. По сути, ответ он и так знает — но ему важно услышать подтверждение из ваших уст. Его поза не давит — скорее бытовая, почти человечная, несмотря на его габариты. Но на вас это всё равно действует. Особенно сейчас. «Я... Ну...» — вы мешкаетесь, вспоминая, что он, по сути, и так всё знает. Вопрос кажется глупым и слегка навязчивым, но об этом вы подумаете позже. «Я... Ну слушай, я не дописала, и...» «Там было много? Зачем же ты смяла весь свой труд? Могла бы оставить и дописать мысли в подходящий момент», — перебивает он, продолжая говорить о «ком-то таинственном», кому всё это якобы предназначалось. Обсуждать самого себя со стороны его даже забавляет, поэтому он намеренно держится с абсурдным спокойствием. «Ну же! Ты...» — бурчите вы, переступая на другую ногу и опуская взгляд на пустую коробку — ближайший предмет под рукой. «Ты ведёшь себя так, будто совсем не в курсе». Краем глаза вы следите за его силуэтом. Поддерживать эту игру было бы проще, если бы он не видел вас минуту назад — растерянной, разговаривающей саму с собой, ещё не принявшей решения. «Ну, справедливое замечание», — отмечает он, кивнув и слегка дёрнув плечом, будто вы озвучили нечто давно скрытое. Вы продолжаете наблюдать за его микрожестами боковым зрением. Слишком уж он расслаблен для того, кто минут пятнадцать втихую следил за вами, — думаете вы. И всё же по-настоящему разозлиться не получается: его подарок всё ещё у вас на шее. От этого поза сама собой смягчается. «Я всё понимаю, Гавриил, но ты так внезапно появляешься. Да ещё и молча наблюдаешь». — Фраза «Считай, что тебя то нет, то есть — и наоборот» чуть не срывается с губ, но вы её удерживаете. Не упоминаете и о том, как надолго он пропадал — неловко поднимать это, когда ангел только вернулся, да ещё не с пустыми руками. Чтобы подчеркнуть не упрёк, а простое наблюдение, вы берёте обеими руками пустую коробку, разглядываете ленту изнутри, вертите упаковку, перекладываете её из ладони в ладонь. Ангел улавливает ваш настрой, но своего не меняет. «Само так получилось. Не хотел тебя отвлекать, когда ты так удачно поймала слог», — оправдывается он, хотя внутри у него растёт едва заметное недовольство. Впрочем, оно быстро отступает — повезло, что архангел сегодня в благодушном настроении. В этот раз вы хотите быть осторожнее. Точнее, не уверены, как всё обернётся, но постараетесь. Чтобы сдержать это внутреннее, безмолвное обещание, вы переключаетесь с щекотливой темы на более простую — пусть и неловкую — благодарность за сюрприз. «Мне так, чёрт возьми, неудобно, что ты сделал такой подарок, и...» — временно опустив коробку на стол, вы снова кладёте полумесяц на ладонь, другой рукой проводите по сверкающим камням подвески, будто подчёркивая ещё не высказанные мысли. «ЭТО ЖЕ ТАК ДОРОГО. Я ВЕДЬ ТЕПЕРЬ ТЕБЕ ДОЛЖНА! Я не могу просто взять и оставить это себе...» — восклицаете вы мягко, с оттенком «да как ты посмел», но с явной шутливостью. Наконец поднимаете на него взгляд, будто ища ответ по реакции, — и почти сразу возвращаете внимание к украшению, покачивая раскрытой ладонью. «Да ещё и такие качественные фигурки. Где ты вообще всё это нашёл?!» — переводите взгляд на стоящих животных, бережно сжимая полумесяц в кулаке, как особенно ценную вещь. Гавриил в этом не признается, но ваше внимание к подарку — то, как вы о нём говорите, как прикасаетесь, — слегка его очаровывает. На это можно было бы просто смотреть молча. «Рад, что тебе понравилось», — отвечает он не на сами вопросы, а на вашу общую реакцию. За этой короткой фразой скрывается гораздо больше, но вам это кажется просто привычной сдержанностью. Он замечает, как вы избегаете темы Библии, почти не глядя в её сторону. В целом он понимает почему — но это всё равно оставляет какой-то отпечаток. Переживание? Можно ли вообще применить это слово к архангелу? «И я к тому, что правда очень благодарна за всё это! Ты даже учёл мой любимый запах — такой мягкий, приятный, а главное сладкий». — В подтверждение слов вы поднимаете пустую коробку, на миг даже подносите её к нему, но тут же прижимаете к груди. Рука с цепочкой позволяет ей свободно повиснуть, другая привычно тянется к затылку — но не чешет его, будто забыв зачем, и медленно скользит вниз, к шее. «Я правда тебе благодарна. Мне давно никто не делал такого — с таким вниманием к мелочам». — Вы пересиливаете смущение и смотрите на него дольше обычного, искренне. Было бы неправильно не сказать, как сильно это подпитывает архангела — вызывает тот самый ком в горле, будто его погладили по самым сокровенным желаниям или похвалили за безупречно выполненную работу. Но всё это надёжно прячется за его невозмутимостью, и в голосе ничего не отражается. Разве что голова слегка наклоняется вбок — внимательнее к вам. От потока тёплых слов Гавриил отталкивается от стола, будто разминая тело, застывшее в одной позе. Рука невольно тянется к воротнику футболки, слегка пощипывая ткань между пальцами. На фоне такой благодарности ему даже хочется подойти ближе и сделать... что? «Ну, раз мы закончили с подарком, может, перейдём к чему-нибудь другому?» — величественно, с приподнятой головой произносит он, натянув край воротника и отпустив его так, что ткань мягко хлопает о шею. Затем с выверенной неспешностью заводит руки за спину, сцепляя их вместе, — жест ещё сильнее выпрямляет спину, делая силуэт почти исполинским. Сам он до конца не понимает, что имеет в виду под «чем-нибудь другим». Вероятно, фраза вырвалась на волне самодовольства от ваших слов. «Ох, ну... если бы было ещё чем заняться», — негромко замечаете вы, не спеша отходить от стола. «По сути, мне скоро уходить — уже вечер на дворе. Подруга позвала прогуляться в парке». Вы почти сразу выкладываете планы, пока руки заняты уборкой — расставляют фигурки по новым местам. Не обходите стороной и книгу — берёте её с особой осторожностью и ставите на полку между другими томами. Гавриил внимательно следит за тем, как вы убираетесь, особенно за тем, как Библия оказывается среди остальных книг. Не этого он ожидал. Заметив это, его плечи едва заметно опускаются вместе с долгим, тяжёлым, но бесшумным выдохом. «С той, что с твоего двора?» — на октаву ниже прежнего, с наигранным интересом спрашивает он. Осанка при этом остаётся безупречной. Он понимает, что, скорее всего, прав — как вы сами говорили, в реальности у вас всего одна близкая подруга, с которой иногда гуляете. Не то чтобы Гавриилу есть до этого дело. …было. «Ох, да, она самая. Ты же знаешь, мне больше не с кем гулять», — соглашаетесь вы, не находя в вопросе ничего странного. Заодно доводите уборку до конца, а коробку ставите на видное место — прислонив к стене ближе к свету фонаря. «Неловко ей внезапно отказывать, когда встреча запланирована уже пару дней», — завершив уборку, вы удовлетворённо оглядываете чистый стол. Архангел стоит на прежнем месте, будто застыв. Со стороны это выглядит совершенно естественно — словно он просто внимательно слушает. «Я знаю довольно неплохие, уединённые места здесь, в твоём городе. Конечно, телепортация в другие, более живописные страны была бы увлекательнее...» Вы оборачиваетесь к нему с лёгкой, немного неуверенной улыбкой — так обычно бывает, когда не до конца понимаете смысл сказанного, но спрашивать напрямую кажется слишком резким. «Так рассказать тебе, где можно прогуляться с самым свежим воздухом? Иначе куда ни глянь — везде смрад от машин и мусора», — добавляет он, заметив вашу реакцию. Вы не видите, что происходит у него за спиной — как он скребёт ногтем по коже другой ладони. Забавно, что при этом вся остальная поза остаётся абсолютно спокойной и обыденной. «Да мы так, просто в наш парк прогуляться. Там машины не ездят, да и зелени много», — мягко напоминаете вы, что сегодня не планируете целое путешествие к тем самым местам. Улыбка не сходит с лица. «Но ты всё равно можешь рассказать о них. Я люблю природное спокойствие и уединение». Для Гавриила эти слова звучат неожиданно созвучно чему-то внутри. Он перебирает пальцами за спиной, на мгновение опускает взгляд, обдумывая услышанное. «Наблюдая за скоротечным миром смертных, я не раз замечал, насколько обделены горы вашего города», — поднимает взгляд, сначала в сторону, затем на вас. «Возможно, ты даже не знаешь путей, ведущих к этим местам. Но если бы кто-то показал дорогу — было бы куда проще. Под вечер или ночью туда лучше не соваться без проводника, легко потеряться. Да и мир ваш грешен тем, что полон дурных мыслей», — говорит он так, будто смотрит прямо в душу. Хотя на деле его внимание зацепилось за то, как на вас лежит цепочка и как она едва заметно покачивается при каждом движении. «Есть и места попроще — например, побережье вашего городского озера с видом на огни противоположного берега. Но даже туда вам, двум девушкам, ночью лучше не ходить». Руки наконец расцепляются за спиной, чтобы скреститься на груди, а сам он прислоняется к стене — в той же позе, в которой недавно молча наблюдал за вами. Слушая его, вы улавливаете не столько описание прекрасных мест, сколько предостережение — куда идти не стоит. Это ожидаемо, и ничего иного вы и не ждали от архангела, ежедневно сталкивающегося с людскими и не только чудовищами. Улыбка от этого не пропадает — напротив, вызывает тихий смешок. Не насмешливый, а мягкий, почти умилённый. «Ведь смертные так хрупки», — добавляете вы к его словам, опускаясь в кресло, но разворачиваясь к нему лицом. Гавриил недовольно постукивает пальцем по предплечью, считывая ваш комментарий, будто вы обесцениваете реальность. «Да. Особенно вы», — бурчит он, упирая одну ногу в стену и принимая более непринуждённую позу. «Вам хватит одной пули в голову или лезвия у горла». После этих слов вы опускаете голову и полностью откидываетесь на спинку кресла. Спорить и правда не с чем — вы сами когда-то сталкивались с несправедливостью и жуткими событиями прямо у себя на глазах. «Ну, тут ничего не скажешь. К сожалению, правда», — тихо добавляете вы, проводя ладонью по подлокотнику. Ангел наклоняет голову на несколько градусов вбок, слегка приподнимая остриё шлема вверх — привычный для вас жест, до конца так и не разгаданный. «Так значит, нам бы понадобился кто-то, кто смог бы защитить, не так ли?» — в вашем голосе звучит игривый намёк. Вы не отказываете себе в удовольствии взглянуть на него, хотя всерьёз ничего не предлагаете. И, кажется, вы не прогадали — замечание заставляет статного архангела едва заметно поёрзать. Всего пара секунд, почти незаметная смена позы — но вам этого достаточно. «Нам?» — повторяет он, безошибочно выделяя слово. «А разве вам не нужен общий знакомый — тот, кого твоя подруга не испугается?» — парирует он неопределённым тоном. Вы, оценивая аргумент, киваете и отводите взгляд к кровати. Вы помните, что не можете говорить о нём — о том, что рядом с вами архангел. И не только из-за собственного решения, но и по взаимному молчаливому согласию: вы оба понимаете, какой поднимется шум, если правда всплывёт. Вас не просто станут сторониться — вас запишут в сумасшедшие. Со стороны Гавриила — невозможность появляться рядом с людьми без лишних вопросов, которые неизбежно обрушатся на вас. А сам он не хочет подобной шумихи ни вокруг себя, ни вокруг вас — как бы ни любил демонстрировать собственное величие. Именно из-за этого сама идея прогуляться вместе — даже не в людном месте — кажется абсурдной. Но раз уж начали, вы продолжаете эту игру. «Эх-х, и даже не прогуляться где всем...» — притворно делаете грустное лицо. Со стороны видно, что вы просто дурачитесь. По-щенячьи опускаете взгляд на свои ноги. «Я уже предложил особые места», — ваше «щенячье» кокетство он считывает немного иначе, чем вы рассчитывали. «И чтобы избежать конфликта и лишних вопросов, было бы уместно избавиться от лишнего свидетеля», — постукивает пальцами по плечу. Вы вдруг тихо всхлипываете от подступившего смеха, сдерживая его — плечи едва заметно подрагивают. Смотреть на него вы всё ещё не решаетесь. Но одно ясно: вы поняли, к чему он клонит. Сопоставив это с его прежними словами о прогулке, вы лишь укрепляетесь в своей догадке. Смех этот не злой — не насмешка над нелепостью происходящего, а реакция на что-то неожиданно милое и одновременно забавное. Один из тех редких случаев, когда сдержаться не получилось. «Да не волнуйся ты, я ведь ненадолго. Время для нас ещё будет — успеем погулять, как ты хочешь», — звучите вы естественно и мягко, без нажима. Но что-то в этих словах явно оказывается ошибкой. «Я не... грх», — он сбивается, теряя мысль, крепче сжимая руки на груди. «Я не хочу. Просто не могу допустить, чтобы тяжкий грех совершался у тебя на глазах. Или с тобой», — отвечает он с ноткой раздражения, переводя разговор в плоскость долга и собственной природы. При этом Гавриил держится достойно, не вспыхивает — во многом потому, что не хочет показаться тем, кого эта тема действительно задевает. «Обещаю, что не буду ходить по тёмным улицам, хорошо?» — привычно поднимаете взгляд, наивно полагая, что речь только о безопасности. «Мы и так не собирались уходить далеко. Так, под фонарями пройтись, в кафе заглянуть. Ты же знаешь — там полно людей». Зачем-то вы выбираете тактику успокоить его заверениями, что никуда далеко не пойдёте. «Не стоит быть таким параноико...» — вы осекаетесь, откашливаетесь, внезапно вспомнив, что говорите это архангелу, а не подруге. Замешательство накрывает мгновенно — рука ложится на лоб, вы наклоняетесь вперёд, будто просто прочищаете горло. Этот жест он замечает сразу и делает глубокий, уже слышимый вдох. «Докашляйся. Я дослушаю, что ты хотела сказать», — язвит он, отрывая ногу от стены и возвращаясь к прежней ровной стойке. Вы не отвечаете, продолжая покашливать, но одновременно протягиваете к нему руку, машете ею — жест с подтекстом «нет-нет, погоди, я не это хотела сказать». Гавриил намеренно молчит, позволяя вашему спектаклю с раздражённым горлом продолжаться, лишь постукивая пальцем по предплечью — будто отсчитывая секунды. Это молчание давит сильнее самой оговорки. Продолжать кашлять было бы ещё неловчее, поэтому вы быстро сдаётесь, убираете руку от лица и нервно мотаете головой. Но никаких слов от него не следует. Он продолжает смотреть на вас так, будто перед ним провинившийся грешник. «Это я про себя, если что... не про тебя», — оправдываетесь вы, глядя на руки, аккуратно сложенные на коленях. Пальцы машинально поглаживают ладонь. «Ах, так значит про себя?» — поза его не меняется, тон тоже. Вы понимаете: дешёвая отговорка не сработала. И, если честно, не знаете, что сказать, чтобы разбавить это молчаливое отчитывание взглядом. «Да эти глупые грешники просто испугаются меня, когда я появлюсь на их пути! Вот прям убегут... сразу же...» Гавриил по-прежнему не двигается ни на миллиметр. Вы сглатываете, откидываете сгорбленную спину на спинку кресла, но руки с колен не убираете. Опасаясь заполнить тишину новой глупостью, вы оба молчите секунд десять — может, двадцать. Взгляд мечется от рук к стенам и обратно. Наконец одна рука возвращается к подвеске, перекатывая полумесяц между пальцами. «Да уж... паранойя — неприятная штука...» — ничего лучше и безопаснее вы придумать не можете, так и не поднимая на него глаз. «Определённо неприятная. Особенно когда уже пережил подобное в прошлом — и отголоски всё ещё остаются, не так ли?» — отвечает он, выждав пару секунд. Рука с цепочки медленно перемещается к плечу и незаметно сжимает его — сильнее, чем нужно, ногти едва впиваются в кожу. Движение неконтролируемое. Теперь вы выглядите как отчитываемый ребёнок — сжавшийся, лишённый слов. «Ты говоришь и ведёшь себя так, будто не знаешь, каково это — терять родную душу у себя на глазах». Внутри всё замирает. Вы делаете лишние микродвижения, хмурите брови, взгляд становится рассеянным. Вы не думали, что он решится затронуть эту тему сейчас. Значит, вы всё ещё плохо его знаете? Возможно, стоило этого ожидать, но разговор шёл слишком легко. Ясно одно: продолжать эту тему не хочется. Не хочется снова чувствовать в груди ту особую тяжесть, не похожую на все остальные. Лучший способ погасить его пыл — признать правоту сказанного. «Ладно. Я сказала глупость. Знаю, что при твоём служении ты видишь много кошмаров — и не только людских. Это объяснимо. Просто не подумала», — смиренно произносите вы, опустив голову, без попытки выглядеть иначе. «Если хочешь, я правда могу пойти с тобой туда, куда сочтёшь нужным. Хоть сейчас». — «Хоть сейчас» вырывается случайно. Мысленно это звучит как прощание с уже обещанной прогулкой с подругой. Отменять встречу не хотелось, но будто приходится выбирать. Архангел получает ответ, которого ждал. Шлем слегка откидывается назад, упираясь в стену. Он вновь принимает вид надменного спокойствия. Но даже так понимает: это лишь предложение заменить одну встречу другой. Вроде бы именно этого он и добивался — но выбор изначально был не в его пользу. «Иди уже. Я найду более подходящий день», — вредно произносит он, и даже этот ответ вас немного успокаивает. «И в какой же час вы собираетесь выйти?» — добавляет он, уже с наигранным интересом, переводя напряжение в бытовое русло. «Да так, может, через час или два. Сейчас...» — вы разворачиваетесь, берёте телефон со стола и возвращаетесь обратно. «...семь вечера». Выключаете экран, но не кладёте телефон на стол, а опускаете себе на колени экраном вниз. «Не переживай, для парка это не поздно. В такое время там как раз много людей — все просто гуляют». Архангел всё равно считает такие прогулки странными, даже с учётом людей вокруг. Но в этот раз мнение остаётся при нём. Единственный отголосок — сдержанный выдох. Очень хотелось запретить. Пока он молчит, обдумывая услышанное, вы пересиливаете себя и поднимаетесь с кресла. На секунду замираете, окинув его взглядом, но быстро направляетесь к кровати в той же комнате — довольно большой, вы не любите односпальные. Всё ради того, чтобы пересесть с кресла на кровать и тут же схватить одну из длинных игрушек — кота-батона. Руки автоматически мнут плюшевую мордочку, гладят глаза, носик, миниатюрные ушки. Вы подносите игрушку к лицу, вдыхаете запах и просто утыкаетесь в неё — как делаете всегда. Даже присутствие Гавриила не становится поводом отказаться от привычки. Впрочем, надолго вы не увлекаетесь — опускаете плюшевого кота на колени, откидываясь на подушки. Архангел внимательно следит за вами, оставаясь безмолвным в этот момент вашей человеческой уязвимости. Затем отталкивается от стены и направляется к вам, но до кровати не доходит — останавливается посреди комнаты. Руки всё ещё сложены на груди, но уже расслабленнее, почти расцепляясь. Взгляд мечется от вас к игрушке и обратно — уже без прежнего осуждения. Вы замечаете, что он приблизился, хоть и не до конца. Спокойно отодвигаете длинного кота, освобождая участок заправленного одеяла — молчаливое приглашение. Но Гавриил не реагирует, продолжая стоять. «Ну и ладно», — думаете вы, ничем этого не выдавая. Вместо этого продолжаете тискать плюшку, почёсывая её по голове. Со стороны заметно, что он смотрит именно на то, как вы обращаетесь с игрушкой. Не сразу это уловив, вы берёте другую — покороче, пухлую и плотную. Ещё один кот, только чёрный. И именно в этот момент замечаете направленный на вас взгляд. Подметив сходство цвета игрушки и ангела, вы с улыбкой протягиваете кота ему, слегка покачивая, чтобы привлечь внимание. «Во, на. Дарю тебе его — будете очень похожи друг на друга!» — восклицаете вы, вновь становясь легкомысленно игривой. Плюшевый кот развёрнут мордочкой к ангелу — чтобы тот оценил вышитую мордашку. «У него ещё и глазки такие зелёные... Кто знает, может, у тебя тоже зелёные под шлемом — и будете один в один!» — добавляете вы, будто пытаясь сделать предложение заманчивее. Гавриил не отказывается взглянуть на игрушку. Возможно, даже мелькает мысль — взять? Но после короткой паузы он сухо качает головой, оставаясь в той же позе. Обычно вы восприняли бы это как очередной знак собственной вины — отказ от контакта в любом его проявлении. Но сейчас ощущается иначе, почти не задевает. Мягкие тактильные игрушки будто берут часть напряжения на себя. Кровать почти завалена ими — их семь штук, и вы умудряетесь спать со всеми, не убирая ни одну на пол. И всё же отпечаток разговора о прогулке остаётся на плечах. Вы сейчас в самом уязвимом физическом месте — в личном, интимном пространстве. Гавриил видел вашу кровать и раньше — стыдиться нечего. Но вы всегда замечали одно: он никогда на неё не садился, даже когда предлагали — ни лёжа, ни сидя. И сегодняшняя попытка тоже не удалась. Даже если сами вы сидите на кровати, он либо стоит, либо выбирает другое место — например, рабочее кресло. Вы почему-то каждый раз забываете об этом и продолжаете предлагать — будто это уже свой ритуал. В любом случае, отказ получен: ни присесть, ни принять милый подарок он не захотел. «Ну, хорошо, тогда я положу его прямо здесь», — вы откатываетесь чуть в сторону и кладёте чёрного кота на самое видное место кровати, отдельно от остальных игрушек. «На случай, если всё же передумаешь». Мягко похлопываете его по спинке. «Моя кровать тебя никогда не укусит и не съест», — с улыбкой смотрите на ангела, принимая более расслабленную позу. Вы почти лежите — корпус слегка приподнят за счёт подушек и игрушек за спиной. Раз он не принял приглашение присесть, ноги можно вытянуть свободно. На животе снова устроился прежний кот-батон, которого вы время от времени поглаживаете по спинке. Гавриил по-прежнему не двигается с места и со стороны выглядит предельно подозрительным и недовольным. На деле же внутри у него царит куда большее спокойствие, чем обычно.  Видеть вас такой ему доводится нечасто. Он слушает, всё замечает и одновременно анализирует — в своей неподвижной, почти статуйной манере. В голове у вас выстраивается догадка: может, он всё ещё думает о безопасности на улице, выжидая момент добавить недосказанное. А может, это просто молчаливое недовольство по той же причине. Пытаясь перестать себя накручивать, вы возвращаетесь к коту на животе. Его мордочка почти у самого лица. Будто игрушка живая, вы устраиваете с ней игру в гляделки: каждый раз, моргнув, награждаете кота недовольным похлопыванием по хвосту и надутыми губами. Так повторяется несколько раз. Когда продолжать становится неловко, вы просто прижимаете плюшку к груди и смотрите в потолок — белый, ничем не примечательный. Честно говоря, вы не знаете, что ещё сказать. Какую глупость выдать, какую тему поднять. Не хочется ошибиться — и одновременно хочется отвести этот безглазый, но вполне ощутимый взгляд. Вы то и дело колеблетесь, боковым зрением улавливая его неподвижное наблюдение. «Ты так смотришь... значит, точно хочешь лечь сюда. Кровать-то двуспальная», — без смешка, но с очевидным намёком произносите вы. И, кажется, попадаете в цель. После этих слов он словно оживает — отрывает от вас долгий взгляд, разворачивается спиной и делает пару шагов к столу, за которым вы недавно сидели. Внимание переключается на предметы: свет лампы на поверхности, пустую коробку. При этом он не подходит вплотную и не упирается в стол — стоит на расстоянии вытянутой руки, повернувшись боком, будто просто отвёл голову для размышлений. Ваши слова остаются без ответа. Вы приподнимаете брови, замечая перемену, и провожаете его взглядом. Ощущается это как молчаливая перепалка, которую вы до конца не понимаете, даже пытаясь что-то сказать. «А тебе больше нравятся болтушки или молчушки?» — медленно спрашиваете вы, сохраняя шутливый тон, но уже с более искренним интересом. Вдруг что-то поймёте для себя. На удивление, ангел реагирует. Размеренно, вполоборота, ещё раз оглядывает вас через плечо, затем двигается к окну. Тёмные занавески поглощают свет — он слегка отодвигает ткань, открывая узкую щель, чтобы взглянуть на улицу. А может, не только на улицу. Теперь вы видите его лишь частично — занавес и стул перекрывают обзор. «Разглядываешь темнеющую улицу? Ох да, я тоже люблю это делать», — заполняете вы паузу, уже теряясь, о чём говорить дальше. «Не даёшь ангелу насладиться тишиной момента?» — его слова звучат обычно оценочно, но сейчас — буднично, без упрёка. Почти как признание. «Какой ещё тишиной момента?» — думаете вы, приподнимаясь из почти лежачей позы, слегка сбитая с толку. Пока вы копошитесь, архангел выходит из-за занавеса, аккуратно возвращает ткань на место и нарочито медленно разворачивается к вам. «Я? Я же...» — вы колеблетесь, жмурите глаза, сглатываете. С тем же выражением лица решаете не продолжать оправдание, тихо шикнув себе под нос и опустив взгляд к плюшевому коту. Ваше молчание он никак не комментирует. Руки снова складываются на груди. Провоцирует ли он вас, или вы просто неправильно поняли тон, — непонятно. Жаль, что телефона нет под рукой — можно было бы отвлечься, скоротать время до выхода. К тому же он на беззвучном. А если подруга позвонит? Вы ведь не услышите ни звука, ни вибрации. Казалось бы, просто встать и взять его со стола. Но история будто повторяется: в прошлый раз реакция на такую попытку была неоднозначной. А сейчас он стоит слишком близко — почти закрывая доступ. Гавриил замечает, как ваш взгляд мечется между ним и телефоном. Раньше он держался на расстоянии, но теперь прислонился к столу — прямо там, где лежит устройство. Ему достаточно опустить руку, чтобы взять его. Он этого не делает. Пока. Но безмолвный посыл ощутим. Тело уже почти готово подняться с кровати, но вы не рискуете, предпочитая остаться на месте. Единственная реакция — ладони, сцепленные в замок поверх спинки плюшевого кота. Ангел медленно разводит руки, скрещённые на груди, — почти как предвестие действия. Одна ладонь опускается на столешницу, в паре сантиметров от телефона. Другая покоится на боку. Вы внимательно следите за этим движением. Из-за ракурса самого телефона не видно, но вы точно знаете, где он. Даже если брать его Гавриил не собирается, внутри поднимается настойчивое желание самой забрать устройство и держать в руках. Вы никогда не позволяли никому просто так пользоваться вашим телефоном — разве что для обычного звонка, да и тогда следили за каждым движением. Даже родителям не давали спуску. Телефон всегда оставался при вас. А сейчас рядом не просто человек, а существо, которому не так-то просто возразить или что-то не отдать. Разве что он сам позволит. Поэтому вы делаете максимально расслабленный, беззаботный вид — будто вас совсем не тревожит его близость к телефону. Не хочется, чтобы он уловил напряжение и правда взял его в руки. И дело не в том, что вам есть что скрывать, — разве что странные заметки, обычные переписки, соцсети. Но, возможно, именно эта открытость и пугает — когда она пересекается с архангелом. Или вообще с кем угодно. Даже страх пропустить звонок постепенно притупляется. Ангел снова смотрит на вас, будто пытаясь выловить в поведении что-то лишнее. А может, просто забавляется — той шуткой, что смешна только ему. «Жаль, я не могу принести тебе что-нибудь вкусное с прогулки», — произносите вы в тишине. Руки по-прежнему сомкнуты, время от времени сильнее сжимают игрушку — но это не выглядит странно: вы часто тискаете плюшки играючи, почти бессознательно. «Представляю, как часто я бы тебе что-нибудь покупала, не будь этого ограничения». Есть или перекусывать при нём и правда неловко. Даже предложить разделить угощение невозможно. Да и странно это, учитывая его статус: как вы помните из давнего разговора, человеческой едой он не питается. Не может. Не по-ангельски это. «Вот знал бы ты вкус той же пиццы, суши… О чёрт, простых домашних блюд… того же фастфуда. У пиццы сотни вариаций, начинок, ох. Было бы круто заказать её на днях…» — монолог постепенно уходит в сторону, как это обычно бывает, когда вы говорите вслух, будто наедине с собой. «Но суши вкуснее… Да, определённо. Только не эти дурацкие, с кучей рыбы, кроме той красной, ну как её… Ладно. Пицца тоже ничего. А вообще есть бургеры. Охохо…» Погружённая в собственную болтовню, вы, разумеется, не замечаете, как его рука аккуратно обхватывает телефон. Он не поднимает его сразу, не смотрит — просто держит. «Ну бургеры вообще так себе. У меня даже рот не такой большой, чтобы нормально откусить. Мне кажется, если бы высшие заинтересовались нашей едой, их было бы не оторвать — воровали бы всё со стола. А мы, смертные, уже привыкли к этим вкусам», — киваете себе. «Ну да, капризные мы. Те ещё». Тело само тянется потянуться. Обычно вы делаете это довольно выразительно, но сейчас сдерживаетесь — лишь плечи, ноги, немного поясница. Глаза не закрываете. Именно в этот момент ангел опускает взгляд на телефон. Вы сразу это замечаете. Потягивание обрывается. «Уведомление?» — приподнимаетесь на локте, будто готовы подойти. Гавриил качает головой, но взгляд не поднимает. Болтовня не спасает. Напряжение возвращается, а его склонённая голова давит ещё сильнее. Вы окончательно поднимаетесь с кровати, садитесь на край, готовые в любой момент встать. Плюшку откладываете в сторону. Судья не слеп — краем глаза замечает ваше движение и отрывается от экрана, но лишь взглядом. Рука по-прежнему держит телефон. И именно это не даёт вам покоя. «Было бы забавно, будь я телепортировался прямо с ним», — ехидно произносит он, поднимая телефон и вертя его перед собой. «Что вы вообще находите в нём столь интересного? Посмотри на себя — как ты напряглась из-за обычной железки», — добавляет, слегка ткнув устройством в вашу сторону. Вам не смешно. То, чего вы так не хотели, всё-таки произошло. Вы встаёте окончательно и делаете шаг ближе. «Мне стоило этого ожидать, да?» — бурчите, переминаясь с ноги на ногу. Стоит увидеть, как он снова включает экран, — внутри что-то колет. Вы сокращаете дистанцию до вытянутой руки. Он замечает, но вместо уступки продолжает. Что это вообще — игра? Большой палец что-то нажимает на экране. Вы подходите ближе, но не переступаете черту. «Можно отдать?» — последняя попытка решить всё мирно. Он будто не слышит. «Вижу, тебе тут кто-то пишет. Какую-то похабщину и странные видео шлёт. Вот чем ты занимаешься в свободное время?» Сердце сжимается, паника прокатывается волной. Тело действует само — вы тянетесь за телефоном. Именно этого он и добивался. «Ну-ну, сейчас зайдём в чат. Тут даже паролей нет». Вы начинаете раздражённо бубнить, ойкать, эйкать. Он легко уходит от рук, не отрывая взгляда от экрана. В какой-то момент вы почти достаёте — даже подпрыгиваете. Но ему достаточно просто поднять руку выше — и всё, не дотянуться. Вы кружите вокруг, пытаясь заглянуть в экран, тихо скуля и возмущаясь, стараясь при этом случайно его не коснуться. Он спокоен. Даже слишком. И вдруг — звонок. Беззвучный, но экран видят оба. Подруга со двора. «Ну-ну, вот же она», — спокойно комментирует он. Пока он говорит, вы начинаете двигаться активнее, будто просчитывая план. Бесполезный план. «Ну всё, Гавриил, отдавай, мне же...» Вы не договариваете — прыжок, попытка достать. Безрезультатно. Раздражение кипит, но направлено не на него. «Она-то и уведёт тебя отсюда, да? А вдруг она киллер под прикрытием», — всё тем же ровным тоном. И он принимает звонок. Из телефона раздаётся голос подруги. «ДА, ДА, ПРИВЕТ! Я... МОЖЕШЬ ВЫХОДИТЬ! Я ПЕРЕОДЕНУСЬ И ВЫЙДУ!» — выпаливаете вы быстро. Он буквально заставляет вас говорить перед ним, стоя вплотную. К счастью, подруга торопит и сама сбрасывает звонок. «Отдаёшь этот дом во владение архангела?» — в последний раз ехидничает он, прежде чем опустить руку. Вы мгновенно выхватываете телефон. Не продолжая разговор, вы выбегаете из комнаты, скрываетесь в другой и закрываете дверь на ключ. Нужно быстро переодеться и не заставлять ждать. Ангел остаётся один — с послевкусием этой телефонной игры. Даже странно называть это просто глупостью. Никто не мешает вам переодеваться. Он не заходит. Но вы всё равно то и дело оглядываетесь на дверь, переодеваетесь быстро, почти на автомате. И всё же, несмотря на спешку, находится несколько тихих минут — вы садитесь на диван просто перевести дыхание. Телефон снова в безопасных, ваших руках — тех, что никто не использует как предмет чужой игры. И, будто в подтверждение собственных переживаний, спустя столько лет свободного пользования вы наконец устанавливаете пароль — не только на экран блокировки, но и на некоторые соцсети. Раньше вы никогда этого не делали. А если и делали — то мимоходом, очень давно и всего на пару дней. Определённо нужно несколько минут покоя. Пусть немного — но и этого хватает, чтобы собрать мысли. Вы любите игры и дурачество, но... разве это не перешло какую-то грань? И можно ли вообще назвать его игру с телефоном именно гранью? Вспоминается не столько мыслями, сколько телом — похожие сцены случались с родителями. Они смеялись, шутили, заходили дальше одного сообщения, как это сделал Гавриил, а потом приходилось выслушивать насмешки или упрёки из-за случайно увиденного. Может, на их фоне Гавриил поступил не так уж плохо — даже если его статус весит куда больше родительского. Пока вы приводите мысли в порядок в своей комнате, ангел, по сути, тоже ничем не занят. Топчется на месте, осматривается, задерживает взгляд на разных предметах — на постельных игрушках. Он не хотел разглядывать их слишком долго, пока вы были рядом. Но теперь предложенный ранее подарок оказывается под пристальным вниманием. Он подходит ближе к кровати, встаёт напротив, чтобы рассмотреть игрушку получше. От этого тихого, почти удовлетворённого чувства ему даже хочется расправить крылья. Проходит немного времени. И вдруг раздаётся звук, разом вырывающий вас обоих из размышлений. Стук. Архангел сразу отходит от кровати и двигается вглубь комнаты, к чёрной занавеске. Вы вылетаете из запертой комнаты, быстро направляясь к двери и на ходу пряча телефон в карман. Это та самая подруга — она часто заходит, даже если вы недавно созванивались, просто так. Но сейчас это «просто так» совершенно неуместно. Гавриил впервые слышит в квартире чужой голос — и не только слышит, но и чувствует чужое присутствие. Он мог бы телепортироваться, но вспышка и шум в этой квартире сразу были бы замечены. Да и необходимости нет, пока подруга остаётся в прихожей. К тому же это шанс услышать, как вы общаетесь с кем-то вживую — пусть и немного нервно. Ничего особо интересного не происходит. Гостья ведёт себя непонятно для Гавриила, но привычно для вас — шуточные упрёки за долгие сборы. Разве что один момент привлекает внимание: подруга по привычке хочет войти в квартиру без особого повода, как хозяйка, но вы мягко, почти отчаянно удерживаете её, настаивая, что уже готовы. Ей остаётся лишь пожать плечами, набросить на вас куртку и поторопить. Дверь закрывается. Для Гавриила это тихий выдох — не пришлось ничего предпринимать. Вслед за подругой выходите и вы. Дверь хлопает, и наступает абсолютная тишина. Ангел подходит к занавесу, аккуратно поджимает край ткани так, чтобы видеть улицу и при этом оставаться незаметным. Он стоит там, пока вы не выходите из подъезда, и продолжает смотреть, пока вы окончательно не исчезаете из виду. Только тогда ткань медленно отпускается — он уже снова один посреди комнаты. На неопределённый срок — пока вы проводите время с кем-то посторонним. Квартира пуста. Он мог бы уйти, телепортироваться, но не уходит. Более того — не хочет уходить. Отсутствие хозяйки его не смущает: он и раньше оставался в пустом доме, называя это «проветриванием мыслей». В каком-то смысле ваше отсутствие даже даёт ему больше свободы. Звучит странно — почему он приходит именно к вам, но чувствует себя свободнее без вас? Его это тоже волнует, хотя внутри знает ответ. И всё же, раз вас нет рядом, можно позволить себе больше. Он подходит к кровати почти вплотную. Тёмные пальцы опускаются и мягко касаются заправленного одеяла, поглаживая одно и то же место. Раньше он не позволял себе подойти так близко — при вас. Сейчас всё иначе: интерес, трепет, желание. В этом прикосновении есть что-то знакомое, почти забытое — и вы не знаете, что оно повторяется уже не впервые. Скоро вся ладонь прижимается к покрывалу, колени слегка сгибаются, чтобы дотянуться ближе. Но одного касания недостаточно: через мгновение архангел уже сидит на кровати, так и не убрав руку с прежнего места — будто через прикосновение пытается вспомнить, как вы здесь лежали и что он тогда чувствовал. Несколько минут проходят в полной тишине: взгляд на руке, рука на ткани. Затем он вспоминает о подаренной игрушке. Рука скользит в сторону, осторожно поднимает плюшевого кота — будто живое, хрупкое существо, большой палец мягко прижимает лапку. Игрушка оказывается перед грудью, удерживаемая обеими руками, пока он рассматривает вышитую мордочку, носик, тканевые ушки. Пальцы сами собой начинают поглаживать мягкую поверхность. Наконец он кладёт кота на колени, слегка сутулясь и глядя сверху вниз, — игрушка будто поднимается мордочкой к его взгляду, а он ищет смысл в этих ненастоящих глазах. Ладонь снова ложится на плюшевую голову, касаясь мордочки. Эта вещь ему не нужна — ни духовно, ни физически. Но это не мешает желанию держать её бесконечно долго. Точнее — держать того, кто её подарил. Он до сих пор не уверен, был ли этот дар всерьёз или в шутку — в ваших словах он часто путается. Понимает, что это юмор, но не всегда способен уловить его оттенок. Он учится через вас. Если бы не эта неуверенность, игрушка, возможно, уже лежала бы где-то в небесах. Но человеческий дар в раю... осудят, заставят избавиться — да и дозволено ли это вообще? И всё же сам жест был слишком трогательным, чтобы пройти мимо равнодушно. Игрушку придётся оставить здесь. Не наверху. Хотя очень хочется иначе — это видно по тому, как пальцы время от времени крепче сжимают плюш, стоит поглаживанию остановиться. Он видит в игрушке не просто предмет, а  видит жест. И воспоминания, которые то поднимают его, то стягиваются узлом осознания: это греховно. Каждое прикосновение к ним отдаётся покалыванием по телу, резонирует где-то у самого сердца. Не совершаю ли я грех, прикасаясь к привязанности? Не чернятся ли мои руки этим, как и сама душа. Я — Судья Ада. Я караю подобное. Я не тот, кто поддаётся соблазну. В какой-то момент взгляд будто теряется — он продолжает смотреть на подарок, но ничего не видит. Хватка ослабевает, игрушка держится в руках ненадёжно: пошевелись он — и она упадёт на пол. Разум впадает в тихое, растерянное оцепенение, совершенно незаметное снаружи — всё происходит внутри, отдаётся эхом в теле. Голова пустеет, но память остаётся  глубже мыслей. Из этого состояния его вырывает мягкое, осторожное мяуканье у входа в комнату. Сначала он не реагирует — пока в поле зрения не появляется что-то белое и пушистое. Домашний кот Барс, с насыщенно-янтарными глазами, уставившимися прямо на шлем, будто ищущими за ним настоящий взгляд. Кот подходит вплотную, бесстрашно трётся о его ноги, высоко подняв хвост, — и повторяет это снова и снова. Обычно Барс тихо лежит на балконе. А тут ни с того ни с сего пришёл к архангелу — и такая настойчивость рано или поздно привлекла бы внимание. Гавриил опускает взгляд, откладывая игрушку в сторону. Рассеянность ещё не отпустила его, но кот не отступает. Когда ангел окончательно приходит в себя, Барс садится у его правой ноги и громко мяукает, глядя на шлем. Он уже видел такое поведение раньше — когда кот точно так же ласкался к хозяйке. Видимо, голоден, просит еды. Вставать не хочется. Гавриил несколько раз проводит ладонями по коленям, прежде чем тяжело подняться. Кот тут же срывается вперёд, бежит на кухню, требовательно мяукая. Животному ничего не объяснишь — глупое, беспомощное божье создание. Но, возможно, в этом и есть своя скрытая прелесть — так думается ему, пока он достаёт с верхнего шкафа упаковку корма. Он делает это впервые. Барс не привык к новому кормильцу — и всё же ведёт себя так, будто это дело обычное. Странно: он ведь не так уж часто появляется перед глазами животного, откуда такая доверчивость. Но стоит корму оказаться в миске, как пушистик, не дожидаясь, пока рука отпрянет, начинает жадно есть. Присесть на корточки, насыпать корм, понаблюдать — простое, почти человеческое действие. И всё же оставить животное голодным нельзя: не абы чей питомец. Первую минуту Высший стоит рядом, молча наблюдая, как кот чавкает, — и, не дожидаясь конца трапезы, разворачивается обратно в комнату. Но стоит снова взглянуть внутрь — и прежнее состояние возвращается. В каком-то смысле визит кота помог отвлечься и разморозить мысли. Но ненадолго: взгляд снова тянется к кровати, к тому месту, к той игрушке. Он не садится обратно — просто проходит по комнате, смотрит в пол, по сторонам, пока взгляд не упирается в чёрное кресло. Кресло напоминает о столе. Стол — о подарке. Голова поднимается к книжной полке: Библия стоит среди остальных книг. И мысль уже не в самом тексте, а в том, как он вообще позволил себе подарить её. Стоит лишь немного вникнуть в смысл писания — и перед человеком откроется прямое руководство к душе ангела. Рука инстинктивно тянется к книге, аккуратно вынимает её из ряда, кладёт на ладонь. Держать собственную Библию сейчас почти стыдно — она стала жестом слабости, прямым и открытым. Он перелистывает страницы, останавливаясь на местах, что тревожат сильнее всего, медленно проводя пальцем по обведённым строкам. Лучше было бы захлопнуть книгу, забыть, списать всё на уже сделанное и необратимое. Но разум не слушается. Она даже не поняла смысла. Просто поставила книгу к другим. Зачем тогда было вообще её оставлять. Поднимается желание — смять, порвать, убрать то, что может стать уязвимостью. Ладонь ложится на особенно тревожащую страницу, пальцы медленно сжимаются, бумага начинает мяться и рваться по краям. Состояние почти то же, что было на кровати. И когда рука уже готова вырвать страницу — снова раздаётся знакомое: Мяу. Он замирает. Стоит в полной тишине, взгляд всё ещё прикован к строкам, и даже проскальзывает желание закончить начатое. Но мяуканье не прекращается. Библия захлопывается резко, одним движением — слишком быстрым для его обычной медлительности. Секунду он смотрит в точку, где только что была книга, затем переводит взгляд на вернувшегося, уже сытого кота. Значит, дело не только в еде. Вода есть. Он наблюдает, как Барс кружит, трётся хвостом о край кровати, — и только спустя долгую минуту приходит осознание: другая комната открыта. Но важнее другое: на полу лежит смятая бумажка. То самое письмо. Видимо, выпало из кармана, пока вы второпях одевались, — вы даже не заметили. Теперь он смотрит не на кота, а на эту бумагу. Того, что он услышал, пока вы читали вслух, было недостаточно. Этого хватает, чтобы двинуться — решительно, но всё с той же вальяжной неспешностью — в соседнюю комнату. Даже испорченный, скомканный вид письма не мешает последующему чтению. Гавриил поднимает этот комочек, кажущийся совсем крошечным по сравнению с прежним листом А4, аккуратно расправляет его, стараясь не порвать сильнее, и переворачивает к началу. Читалось всё это на удивление непосредственно. Этот язык любви — или что это вообще было? Как вообще интерпретировать такой поток эмоций? Неформальное письмо, каких он никогда не получал. Возможно, это просто ещё один язык человеческой благодарности, к которому стоит привыкнуть. Но привыкание — только к языку благодарности? Только к тому, что можно принять без последствий? Почему решение остаться здесь пересекается с таким плотным чувством сожаления — ощущением, что всему этому вообще не стоило зарождаться? Ведь не случись той случайности — вопрос о новых чувствах и не встал бы вовсе. Эта обстановка, всё, что здесь находится, — и есть искушение в его подлинном обличии. Мысли текли без внешней показательности — холодные и расчётливые, будто в голове просто перечислялись факты. Если это место — искушение, то почему ты всё ещё здесь? Держишь этот листок так, словно писание от самого Бога. Ухаживаешь за всем, что здесь есть, и при всей своей силе и статусе ничего не разрушил по собственной воле. Мысли снова и снова возвращаются к той, из-за кого он раз за разом подходит к запретной черте. Значит, дело не только в ней. Но и в том, как меняется он сам? Не выдержав, рука сама сжимается в кулак, снова комкая лист. Она слегка дрожит, усиливая нажим, пока пальцы не разжимаются и комок не падает на пол. Кому вообще нужны эти эмоции? Сердце бьётся быстро, принимая на себя большую часть этого покалывания. Бумажка лежит на полу, руки опущены, взгляд устремлён вперёд. Безмолвно, будто не желая здесь оставаться, тело всё же возвращается туда, откуда пришло — даже не замечая, что снова идёт прямо к скоплению триггеров. Взгляд падает на Библию на столе, и стоит сделать к ней шаг, как нелепое животное снова крутится под ногами. Гавриил чуть не наступает на него, но успевает остановиться и отступить. В голове вспыхивает раздражение — будто кот специально пытается отвлечь. Но животное не способно на расчёт, оно попросту неразумно. Он перешагивает через кота, делает второй шаг — и пушистый снова оказывается перед ногами. На этот раз не просто крутится, а садится, потом и вовсе заваливается на спину, переваливаясь с бока на бок, не переставая мяукать и смотреть на ангела. Как бы ни раздражало такое поведение, невольный интерес всё же просыпается: удивительно, насколько этот кот настойчив в требовании внимания, хотя, по всем показателям, ни в чём не нуждается. Два неохотных шага назад — и Гавриил уже у самой кровати, ноги упираются в край. Он явно противится желанию сесть, не спуская взгляда с Барса. Но кот намёков не понимает — животное поступает так, как решает само: раз ангел у кровати, значит, и ему туда. Мало того что подбежал — он запрыгивает на кровать, трётся о бёдра архангела и повторяет тот же трюк: переворачивается на спину, показывая живот, мурлычет и мяукает, глядя прямо на него. Гавриил долго не решается, что делать, но любопытство берёт верх. Он наклоняется, тянется к голове кота, осторожно чешет его за ухом и по лбу — и тот тут же взрывается мурлыканьем, вытягивает лапки и сворачивается калачиком. Мурчание — обычная реакция для кота, но вызванная именно его рукой. Сначала он не придаёт этому значения, но звук слышен отчётливо: Барс тарахтит, как довольный трактор. Решив, что на этом всё, Высший приподнимается, чтобы отойти к столу. Кота это явно не устраивает: стоит подняться, как усатый снова мурчаще мяукает, привлекая внимание. Это мурчание не выходит из головы Судьи — настолько обычное и почему-то приятное на слух. Но это животное. Не она. Кот просится так настойчиво, что это срабатывает: Гавриил присаживается на свободный угол кровати — разумеется, исключительно из благосклонности к маленькому существу. Хотя вопрос остаётся: зачем вообще это делать, если животное всё равно не судит. Как и следовало ожидать, кот не оставляет его в стороне: поднимается, громко урча, трётся о бок и вскоре лезет на колени. Архангел и без того был в некотором оцепенении от такой настойчивости, а тут ещё и это. Первая реакция — развести руки в стороны, затем осторожно попытаться отодвинуть пушистого, едва касаясь пальцами. Но животное воспринимает это как приглашение: утыкается мордочкой, просит ласки, обильно мурлычет и закрывает глаза. Гавриил тут же убирает руку, слегка сжимая ладонь от влажного кошачьего носа, едва заметно вытирая её о простыню. Жест не из брезгливости — будь так, кот уже лежал бы на полу. Но он терпит и смотрит, в лёгкой, непривычной панике. Вторая рука тоже отводится назад — Барс тут же утыкается и в неё. Когда рук больше не остаётся, кот просто ложится на колени. Так просто. Руки отведены назад, ноги напряжены, по телу проходит едва ощутимая дрожь от того, насколько по-хозяйски ведёт себя это существо с самим Судьёй Ада, правой рукой Божьей. И всё же кот, не переставая мурчать, плотно сворачивается в комок, иногда лишь поправляя положение головы и лап. Сколько бы архангел ни был ошеломлён и возмущён, взгляд от этого создания не отводится ни разу, а руки так и не решаются двинуться. Всё тело замирает, пока кот спокойно лежит на нём. Лишь раз взгляд поднимается вперёд — с оттенком обречённости и понимания, что с этим теперь нужно что-то делать. Примечательно, что даже в его мыслях Барс никогда не занимал столько места. Наверное, просто лёг не туда по ошибке. В последней попытке убрать его с себя Гавриил осторожно подталкивает кота парой пальцев — но выходит это настолько слабо и нерешительно, что тот не только не сдвигается, а, наоборот, устраивается ещё ближе. Всё это выглядит бесполезно, и по-хорошему нужно действовать решительнее. Потому что с каких пор животное ведёт себя так своенравно, и… Но ведь это просто животное. Может, он просто перепутал меня с хозяйкой? Совсем не ожидая такого от себя, он тянет руку к коту — раскрытые пальцы плавно, очень мягко ложатся на пушистую голову. Настолько аккуратно, что это резко контрастирует с его истинным предназначением. Ангел сам не до конца понимает, что делает, а сердце бьётся быстрее — стыдно даже называть это тем, чем оно является. Сначала касание совсем лёгкое, почти нейтральное — просто присутствие ладони. Кот, разумеется, реагирует: возобновляет мурлыканье и пару раз мяукает в пустоту. Рука сначала отдёргивается от такой реакции, но ненадолго — вскоре возвращается к питомцу. Большой палец касается шерсти на щеке, остальные  уходят дальше, к затылку и основанию уха. Поначалу это простой, почти незаметный жест — ангельские пальцы с чрезмерной осторожностью касаются затылка и щеки, выверенно, с полным вниманием. Страх, трепет и странное желание присутствуют одновременно, хотя признавать это вслух он не готов. Коту, конечно, ничего не объяснить. Он действует так, как чувствует и как привык рядом с хозяйкой, — и воспринимает происходящее как разрешение продолжать. В ту же секунду, не давая Высшему даже осмыслить происходящее, Барс начинает активно тереться лбом и мордой о его руку, утыкаясь влажным носом в ладонь и требуя большего, даже лёжа. Животное отдаёт себя полностью — полное доверие на коленях внеземного существа. Гавриил, при всём своём самосознании, вдруг теряет то, что всегда было при нём, — контроль. Рефлексы временами сопротивляются, будто объявляют внутреннюю забастовку, но, несмотря на этот разлад, рука остаётся на морде кота — то чуть сильнее прижимаясь, то ослабляя касание. Когда тепло живого, смертного существа окончательно ощущается в ладони и он с этим свыкается, пальцы из пассивности переходят в более уверенное движение — начинают почёсывать Барса. Тот сразу мурлычет сильнее — именно этого он и добивался. Мяуканье прекращается, передние лапы начинают ритмично сжиматься. С каждой минутой будто открываются новые уровни этого взаимодействия — и одновременно растерянности в собственных прежних убеждениях. Рука уже полноценно гладит питомца, от мордочки до спины, и кот приветствует это выгибанием и потягиванием. Расслабляет ли это его самого? Гавриил никогда бы не признал такое напрямую. Но действия говорят достаточно: обычное прикосновение, не предполагающее близости, не вызвало бы в нём внутреннего суда. Здесь же ощущается совсем другое — то же самое чувство, что скребётся в груди, когда рядом оказывается она, когда она подходит слишком близко, вызывая вместе с этим и невольную настороженность. Только сейчас всё проявляется тише. Рука не останавливается. Белый пушистик полностью расслабляется, снова открывая брюхо, на которое вскоре ложится тёмная ладонь — тёплое, живое, нуждающееся во внимании создание. Пальцы медленно перебирают шерсть, то приглаживая, то слегка ероша, — без резкости, без нажима. Каждое касание остаётся контролируемым, но уводит всё дальше в неизведанное. В какой-то момент кот резко поднимается, сходит с колен, садится неподалёку и принимается интенсивно вылизываться, изредка подёргивая хвостом. Обычная кошачья привычка — хотя со стороны, будь он разумным существом, это можно было бы принять за брезгливость. Архангел понимает: скорее всего, дело в тех самых внезапных сменах настроения, о которых вы не раз рассказывали, — после которых на руках остаются царапины. Он помнил их на ваших ладонях, и ему это никогда не нравилось. Кот дал пространство — и себе, и ему. Что ж, раз странная близость прервалась, можно переключиться на что-то более привычное. Он поднимается, стряхивает со штанов осевшую шерсть, выпрямляется, расправляет плечи. Вспомнив про Библию, от которой его отвлекли, снова направляется к столу. И его снова прерывает знакомое мяу — на этот раз настойчивое. Не обернуться он не может. Барс так и не вышел из вывернутой позы после вылизывания — просто смотрит на него и громко мяукает. Знакомо и немного настораживающе. Помня недавний опыт, трудно не предположить, что он снова просит руки. Что за требовательное создание. Он даже не отошёл от кровати, поэтому достаточно лишь пригнуться и протянуть руку — что он и делает, снова касаясь густого меха на шее, слегка, почти неловко, по-человечески. Но исход оказывается иным. Кот внезапно вцепляется в руку зубами и когтями, держит пару секунд, отпускает и стремительно выбегает из комнаты. Архангелу не больно, но он шикает, отдёргивает руку и тут же прижимает её к груди, накрывая второй ладонью — почти инстинктивно, защищаясь. Он провожает взглядом раздражённо убегающего питомца. Когда кот исчезает, пострадавшая рука медленно отходит от груди. Ладонь раскрывается — между складками кожи видны линии крови: где-то размазанные, где-то уже собирающиеся в капли. Поднеся ладонь к свету, он смотрит, как капли темнеют, отражая его же силуэт. Рука не болит — раны и кровь давно стали привычной частью существования Судьи Ада. Боль отзывается глубже — в горле, в животе. Ведь это  просто животное. Просто животное. Глупое создание, подавшее сигналы, которые я прочитал неверно. Так вот о чём она говорила — про скачки настроения? Стоило этого ожидать. Кровь начинает капать на пол, и Гавриил замечает это лишь после третьей капли. Не заботясь о том, чтобы испачкаться сильнее, он прикрывает рану второй рукой и выходит из комнаты, к уборной. Обе ладони покрыты тёмной кровью. Включив кран, он смотрит, как она оставляет следы на поверхности раковины. Вода бьёт с шипением, напор ослабевает — руки опускаются под прохладную струю, и вода окрашивается в красное, смывая следы. Гавриил стоит неподвижно, глядя вниз, на стекающую в слив кровь. Животное не виновато в том, что делает ровно то, что ему предписано. Оно неразумно. Я же достаточно умён, чтобы не придавать этому значения. Это не враг и не боль. Оно действовало так, как должно, — испугалось. Или не захотело. Или просто играло. Почему всё же так внезапно? Разве оно не чувствует, кто перед ним. Почему сначала позволена ласка, а потом это резко обрывается. Почему я вообще позволил себе это. Позволил крови идти по руке. Позволил признанию пройти через сердце.  Влажной ладонью он проводит по запачканной кровью раковине. Кровь всё ещё сочится — рана оказалась глубже, чем он рассчитывал, и продержится ещё какое-то время. Не отходя от раковины, он срывает с полки клочок салфетки, прижимает к внутренней стороне ладони — бумага мгновенно сминается в кулаке. Тыльная сторона тоже задета, но кровоточит куда слабее. Так он и выходит из уборной. Как унизительно. Возвращаться в ту комнату не хочется — даже смотреть на кровать. Тогда можно зайти в другую: присесть на длинный диван, перевести взгляд на злополучный пульт, затем на экран — в ту самую обстановку, что стала одной из причин недавнего ухода. И всё же Высший берёт пульт в свободную руку. При вас изучать мирскую технику, даже такую простую, было недопустимо — шанс появляется только сейчас. Большой палец перебирает доступные кнопки, понятна лишь одна — включение. Что ж, тогда включим. Телевизор вспыхивает светом, заливая комнату резкой белизной. На экране появляются сервисы и популярные каналы. Дальше — только интуиция. Нажимая стрелку влево, он проходит по доступным приложениям и, остановившись на одном, подтверждает выбор. Появляется список фильмов: жанры, популярное, мультфильмы, ниже — «посмотреть позже». Обычные смертные развлечения с неправдоподобными сюжетами. Но примечательно, что в последнем разделе нашлось несколько фильмов на ангельскую и божественную тематику. Архангел тихо хмыкает, качнув головой, — вероятно, через них вы и пытаетесь понять небесное. Глупость, думает он: проще спросить того, кто знает правду. Поддавшись любопытству, Гавриил заходит в «посмотреть позже» — и слегка разочаровывается: божественная тема представлена всего тремя фильмами, остальное — триллеры, психологические драмы, хорроры. Значит, не так уж это вас и интересует. Или только начинает интересовать. Мысль задерживается, но любопытство берёт своё — насколько же эти фильмы искажают правду. Вернувшись к трём позициям, он замечает, что одна из них — документальный фильм. То самое, что смертные называют мнением учёных. Что ж, стоит проверить, насколько эти учёные далеки от истины. Запуск оказывается самой сложной частью — техника упорно не поддаётся тому, кто с ней незнаком. Но после нескольких попыток всё же удаётся начать, чудом ничего не закрыв. Документалка называется «Первозданный свет». С первых секунд Гавриил слушает с холодным скепсисом, откинувшись на спинку дивана, положив пульт рядом и раскинув руки по сторонам. «Они появляются в молитвах, в иконах, в текстах, которые читают уже тысячи лет. Но чем дольше мы смотрим на ангелов, тем меньше понимаем — это личности или функции? Армия или нечто осознанное? И если это «небо», почему оно так похоже на земную иерархию? Или это лишь суждения учёных в вечном споре?» Уже вступление раздражает. Хотя это всего лишь приём для вовлечения. Даже в слове «похоже» — ошибка. Нет, это неправда: иерархии не схожи. Смертные рождаются в грехе, взрослеют с ним, приходят к нему. Ангелы же — иное. Высшие архангелы — вовсе. Вероятно, эти люди просто не различают уровни. Он медленно выдыхает, слегка расслабляя плечи, и наблюдает, как ведущий продолжает: прохожие, профессора, священники, обычные лица. «Сегодня мы попробуем составить карту небесного мира — хотя многие скажут, что карта невозможна! У нас есть тексты, традиции, изображения, священные писания. И есть уверенность людей, которые говорят: «мы знаем, как там устроено». Но знают ли они на самом деле? Для одних ангел — посланник. Для других — воин. Для третьих — символ. И почти для всех — идеальный образ: чистый, сильный, правильный. Слишком правильный, чтобы быть человеком. И слишком «человеческий», чтобы быть чистой идеей». Ну началось. Они правы в том, что воины, что символ веры и преданности Божьей. Слишком правильный, чтобы быть человеком — им и не нужно быть людьми. «Мы часто говорим «ангел», как будто это одна сущность. Но само слово уже множественность: там и «вестник», и «дух», и «служитель», и «сила». И чем больше вы это уточняете, тем меньше остаётся простых картинок с крыльями». «То есть крылья не обязательны?» «Крылья обязательны художнику. Тексту — нет», — сухо замечает один из филологов, пока на экране слайд-шоу сменяет изображения ангелов из разных мифологий и религий: окрылённые, очеловеченные, среди облаков, с воздетыми руками. А ведь и у него самого есть крылья — так называемые, используемые лишь при службе. Белоснежные на картинах, чистота в перьях — и ничего общего с тем, что есть на самом деле у Гавриила. То, что подаётся как нежное и почти декоративное, на деле массивно, мощно, боевое. Насколько эти перья «нежные» — вопрос спорный: на картинах они просто есть, а в движении, на скорости — скорее лезвия. Когда на экране появляется историк религий, Гавриил впервые усмехается — здесь звучит доля правды. Люди сами выстраивают небо и додумывают истину, их привычка — объяснять невидимое знакомыми социальными схемами, хотя в писаниях им уже дано достаточно. Архангелы недосягаемы. А если контакт всё же случается — то именно такой: недопонятый. Не стоило и пытаться. Сами попытки уже караются за факт стремления. Но они же и отрезвляют, чему Гавриил разочарованно благодарен. Ладонь с салфеткой на секунду сжимается. Только после этого он поднимает раненую руку, отрывая размокшую от крови бумагу. Кровь остановилась, боли нет — пятна подсохшей жидкости почти слились с тёмной кожей. Пока он был занят мыслью и рукой, часть речи с экрана прошла мимо. Голова поднимается только сейчас, когда смысл последних слов всё же доходит. «Опасно говорить о характерах ангелов так, будто это персонажи сериала. Но люди так делают, потому что им хочется близости». «Но архангелы ведь буквально командиры?» «Слово «архангел» не обязательно значит «командир». Иногда это «главный вестник», «первый посланник». Понимаете, как меняется смысл?» Может, сама идея этой близости была не его собственной, а привнесённой вами. «Если у всего есть ранги — значит, мир контролируем. Но когда вы слышите «чин ангелов», вы слышите язык управления, а не язык откровения». «...А гордость — начало падения». «Откуда вы знаете, что каждый знает своё место?» «Потому что так должно быть. В небе нет хаоса. Хаос всегда был на земле». Он рассеянно проводит раненой рукой по затылку шлема, забыв о царапинах. По сути, пока он слушал — даже не вникая полностью, — звучало немало чуши: архангела можно почувствовать физически, у них есть «спектр», их можно уловить, если натренироваться. Суеверия фанатиков: не тревожьте по мелочам, найденное перо — знак присутствия, треск света при чтении писания — вас приняли. Характеры высших судят по эмоциям. Строгость. «Это человеческая привычка — судить по эмоциям. Ангел в текстах кажется строгим, потому что приносит весть, которую не хочется слышать. Но строгость может быть не характером, а задачей. Не он злой, а он говорит правду». Хорошо, что эмоции не так уж очевидны. И строгость действительно читается. «Но ангелы в традиции — не только утешение. Есть и страшный сюжет: падение. Существо света, выбирающее себя вместо служения. И если этот сюжет верен хотя бы как метафора, он говорит о главном — небо не только про красоту. Оно про ответственность». «Человек всегда может сказать: «я был слаб»». «А ангел в мифе слабым быть не может». Запрет звучит даже здесь, повторяя наставления свыше. Но на то и служба — чтобы не быть мягкотелым, — думает он, будто признавая истину, но не до конца. В итоге из него вырывается лишь едва слышный хрип — от той части души, которую он так настойчиво подавляет. «В кои-то веки прозвучало что-то правдивое», — неожиданно произносит он вслух. Тон негромкий, оценочный — будто учитель комментирует ответ ученика. Но отчасти — и для самого себя. После этого он снова замолкает, возвращая усталое внимание к экрану. «Опасно делать из ангела питомца, который всегда на твоей стороне. Ангел — не для разговоров, а для послушания воли божьей». «Мы хотим знать их характеры, потому что так проще понимать, чего ждать». Чем дальше шла документалка, тем более размытой становилась картинка перед глазами. Речь расплывалась, сливаясь в одну мысль: Послушание. Из уст за кадром звучал один и тот же намёк. Мне нужен лишь контроль. Дисциплина. Смертные все равно не смогут сделать со мной ничего греховного. Замершая фигура архангела. Телевизор продолжает работать фоном — он уже не слушает, звук стал просто шумом. Перед глазами у него собственная картина. Тело неподвижно, но поза странная: сидит расслабленно, а выглядит тревожно. Он пришёл сюда, чтобы отвлечься от недавнего небольшого эпизода. Но одно сменилось другим и отозвалось сильнее, чем царапины на руке, уже начавшие затягиваться. Правая рука медленно опускается к пульту — пока без намерения выключать. Предмет перекатывается в ладони, от пальцев к основанию, большой палец скользит по кнопкам, возвращается, снова круг. В какой-то момент даже фоновый шум перестаёт восприниматься как речь. Слова теряют форму, остаётся только гул. Голова опущена к пульту, взгляд расфокусирован, палец всё ещё гладит центральную кнопку. Медленно подняв шлем к экрану, он видит беззвучное видео: ведущие смеются, активно жестикулируют, что-то обсуждая. Наконец он нажимает кнопку — видео замирает. Он всё так же откинут на спинку дивана, свободная рука медленно покачивается. Комментарий так и не находится — мысль остаётся вязкой, неоформленной. Краем глаза он замечает время на экране паузы. Удивительно, как медленно тянется время в одиночестве — прошло всего полтора часа. Но и этого хватило, чтобы загнать себя в угол. Спустя ещё десять минут раздаётся знакомый звук: открывается и захлопывается входная дверь. Шелест куртки, быстрый жест вешалки, снятие кроссовок. «Я дома! Видишь, какая я быстрая!» — доносится из прихожей радостным тоном. Похоже, прогулка удалась, пусть и была недолгой. «Даже двух часов, получается, не прошло». Быстро пройдя коридор и кухню, вы его не находите — хотя он и раньше не всегда встречал вас сразу. Тогда вы заглядываете в гостиную. «Гавриил», — зовёте вы, но ответа нет. Комната пуста. Оборачиваетесь, идёте в другую — то же самое. На всякий случай снова обводите взглядом пространство. «Гавриил?» — повторяете уже с лёгким напряжением. Случайный взгляд падает на кровать, где кот уютно спит среди игрушек. А затем опускается ниже — и вы замечаете три засохшие, но отчётливые капли крови на светлом ковре.