Пока идет дождь

Часы бега не дают ничего, и это ничего простирается по всей округе, куда бы вы ни развернулись, куда бы ни помчались. Ноги болезненно ноют от непрекращающегося бега, будто длившегося помимо вашей воли. Вами управляло тело. В иные моменты не выходило ни слова произнести, ни мысль додумать. Оно гнало вас всё дальше сквозь кромешную тьму, где не было видно ни земли, ни неба. Словно наблюдая за собой со стороны, вы из последних сил пытаетесь остановиться — полностью дезориентированные. Внутри вспыхивает импульс: вы корчитесь от боли и одышки, жмурите глаза, хмурите брови, готовясь к подступающим слезам. Мышцы будто повисли под тяжестью четырёх гирь разом — сдвинуть их самостоятельно было невозможно. И этот отчаянный рывок тут же оборачивается против вас: по инерции вы пролетаете вперёд, чертите телом чёрную землю и напоследок пару раз переворачиваетесь. Подняв руку последним усилием, вы прижимаете дрожащую ладонь к ушибленному предплечью левой руки — и чувствуете, как под кожей разгорается жжение, пульсация. Она расходится по всему телу, не оставляя ни шанса продолжить путь, куда бы он ни вёл. Даже откашляться — сущий кошмар. Приходится лежать, как ни сопротивляйтесь. И даже просто лежать — невыносимо. Не покидает ощущение, что кто-то идёт по пятам, и эта мысль остаётся с вами даже в момент, когда лицо касается земли. Но сердце предательски колотится, будто чует что-то извне. Повинуясь этому чутью, вы еле приподнимаетесь на локтях — и тут же снова падаете лицом вниз. Встать не выходит никак, и с каждой попыткой страх перед неизвестностью растёт. Накатывает паника — не только от окружения, но и от собственного бессилия. Вы шепчете что-то вполголоса и забываете, что именно, едва слова слетают с губ. Здесь время течёт как-то совсем иначе. Тот отчаянный побег от бездны теперь казался двухминутной пробежкой, но сейчас всё будто поменялось местами. Очередной раз посмотрев вверх в надежде, что сейчас точно повезёт и иллюзия растворится, вы в который раз убеждаетесь в тщетности этой надежды — и тут же следом раздаётся отдалённый, глухой шум. Как если бы чей-то топот или шум машин… настолько неразборчивый и одновременно болезненно знакомый. Этот звук приковывает всё ваше внимание, стоило лишь посмотреть вперёд. Вдобавок вам казалось, будто от этого гула дребезжит сама земля — хотя на деле она не дрожала. Всё происходило внутри вас, особенно в сердце. Звук то стихал, то возвращался вновь, с ещё большим грохотом и вибрацией. Очередная одышка, очередная отчаянная попытка встать — и вы снова и снова не учитесь на ошибках, ударяясь о землю. Ваши ноги полностью… онемели? «Этот гул знаком тебе?» — доносится где-то позади вас, и вы немедленно реагируете на эти слова мурашками и ошарашенным мотанием головы по сторонам. В отличие от основного шума, этот звучал со спины, сзади. И несмотря на все ваши ранние неудачные попытки встать, вы всё равно в спешке пытаетесь хотя бы развернуться. Тщетно — тело будто намертво примагнитилось к земле. Но что ещё страшнее — этот голос вы знаете . «Можешь даже не пытаться, у тебя нет самоконтроля», — снова слышите позади, уже с характерным цокотом обуви. От того, что вы не можете уследить за его передвижением, становится ещё неуютнее и тревожнее. Но вы будто чуяли, как взгляд режет вам спину и затылок, как вас разглядывают, точно тряпичную куклу. «Н-не надо», — хрипите, уже в который раз перекладывая руки для подъёма. «Так я ведь даже не начал. Нам нечего прекращать», — слова с беззаботным тоном всё льются позади, пока вы бьётесь, как рыба на суше. И в одну из пауз резкий звенящий скрежет разом завладевает всем вашим вниманием. Звук этот резанул по нервам острее самой стали. «Может, если бы ты продолжала преследовать неведомую цель… у тебя бы и получилось убежать. Почему ты остановилась?» — Несмотря на онемение ног, вы всё равно ощущаете укол в стопе. Что-то очень острое прижимается к ней, на волоске от того, чтобы погрузиться в плоть. Вам всё ещё не видно, вы не можете противиться происходящему, сколько бы ни пытались сопротивляться. Потому вы начинаете суетиться ещё больше. «Я не верю», — говорите в пустоту, зажмурив глаза и дыша прямо в пол, ожидая, что силы возьмутся из ниоткуда. Голос дрожит и срывается. «Ты всегда мне не верила. Такова цена человечества». — Небольшого давления на рукоять клинка хватило, чтобы он вошёл на пару сантиметров вглубь. И даже это уже ощущалось нестерпимым — тем, что можно было унять только полным отсечением ноги. Ваши корчи, невнятные звуки и стоны не производят на него никакого эффекта. Одним лёгким нажатием остриё клинка за считаные секунды проходит стопу насквозь, вырывая из вас первые крики и по-настоящему судорожные извивания. Однако на этом действо не заканчивается. В какой-то момент клинок полностью выходит из вашей плоти, разбрызгивая кровь на вас и вокруг, — лишь для того, чтобы одним точным движением отсечь ступню по щиколотку. Вы вздрагиваете, впервые приподнимая верхнюю часть тела на волне агонии и чувствуя фантомную боль отсечённой части тела. Ноги вы всё так же не чувствуете, но боль… Из отсечённого места обильно течёт кровь, уже скапливаясь под вами и пропитывая вашу одежду. Вязкая, отвратительная липкость. «Мне стоит помочь встать тебе на ноги». Сразу после этих слов что-то необъяснимое стало вас удерживать. Не чьи-либо руки, не вы сами — будто сам воздух начал плавно поднимать вас вверх, что так контрастировало с только что полученной травмой. Через десяток секунд вы уже держались ровно, параллельно земле, но всё ещё в воздухе, не касаясь поверхности. Только в тот момент вы смогли опустить взгляд и увидеть, что и вправду лишены щиколотки. Он обходит вас стороной, наконец представая перед вашим лицом. Гавриил как никогда был безупречен в движениях, походке и мастерстве — том самом, что обернулось против вас. Орудие боли, тот самый клинок, было заведено за спину, вместе с руками, сжимавшими рукоять. «Сделаешь первый шаг на пути к своему доверенному?» — И стоило словам прозвучать, как эта странная сила отпускает вас, заставляя против воли рухнуть на землю. Пусть одна нога у вас и была цела, это не отменяет того, что вы теряете равновесие и неуклюже падаете прямо перед ним, к носкам его обуви — шипя и хрипя вполголоса от не отпускающей боли. В ответ на это ангел пару раз цокнул языком, покачав головой из стороны в сторону. Переступая с ноги на ногу, он вскоре возобновляет хождение вокруг вас, вновь устраиваясь позади. Вы же, пристыженно опустив голову, упираетесь лбом в сложенные руки — те то сжимаются в кулаки, то расслабляются. «Кажется, тебе не хватает равновесия. Позволь это исправить», — и тут же следует действие: отсекается вторая щиколотка. Как и в первый раз, это вызывает у вас резкий порыв — сжаться, захныкать, не чувствуя опоры уже на обеих ногах. Хотелось потянуться рукой и сжать ноющее место — под пристальным взглядом палача. Не законченное ранее повторяется: вас снова подвешивают над землёй, и на этот раз срез выходит идеальным — будто на вас возложили надежды свыше. Гавриил возвращается на прежнее место, встаёт лицом к лицу, вновь заводит руки за спину и оценивающе осматривает вас с головы до ног. «Теперь тебе ничего не может помешать. Постараешься?» Вы поднимаете на него голову — вся в дрожи, с гулко колотящимся сердцем — и медленно качаете головой, будто тихо умоляя. Но ваш жест намеренно оставляют без внимания. «У меня к тебе лишь одна просьба… Ты сделай это, предстань передо мной. В ином случае мне придётся прибавить тебе тяги к жизни». Всё с тем же растерянным взглядом вы смотрите ему в шлем, пока вас опускают на землю — пока невидимая хватка полностью не ослабевает, роняя вас прямо на кровоточащие обрубки, на голые раны. Реакция незамедлительна: вы почти падаете, машете руками по сторонам, еле-еле переступаете с ноги на другую, пытаясь развести их пошире, — и всё равно это сопровождается невыносимыми муками. Сами того не замечая, вы начинаете плакать — и тут же стараетесь скрыть слёзы руками, размазывая их по лицу. «Ты такая молодец. Выполняешь волю Божью». — Ободряюще он ненадолго склоняет голову, затем снова поднимает её, любуясь тем, как вы, сквозь боль, всё ещё держитесь на ногах. «Ты даже не боишься опозориться ради меня». — Одна из рук выходит из-за спины, благоговейно протягиваясь, чтобы указать на ваше лицо, — от чего вы ещё сильнее съёживаетесь, стараясь заглушить поток слёз, опустив голову. Но эта благоговейность была фальшивой: вскоре протянутая ладонь наполовину сжимается в кулак и возвращается к хозяину. «Но этого недостаточно. Я не верю тебе», — повторяет он знакомые слова. «Ты не разговариваешь со мной. Почему? Неужели я для тебя всегда был каким-то карающим монстром?» Тут вы замечаете, что архангел подошёл к вам почти вплотную — как тогда, в коридоре. В опущенном поле зрения всё равно видно, как рука снова протягивается — на этот раз, чтобы насильно поднять вашу голову, заставляя смотреть прямо на него. Его пальцы стискивают вашу нижнюю челюсть, затем продвигаются до самого рта, протискивая внутрь сначала большой, а следом и указательный палец. Вы впервые пытаетесь дать отпор — слабыми, но резкими поворотами головы, силясь вытолкнуть его из себя. Но он накрепко впивается в ваши зубы — перчаточные когти вонзаются прямо в дёсны, а язык невольно касается перчаток, оставляя на нём металлический привкус — не только от брони, но и от крови. «Я ведь надеялся, что мы приятно поболтаем. Но ты… боишься». — И сразу же, отпустив зубы, он перехватывает языком между пальцев и сжимает, постепенно вытягивая его наружу. «Тогда, может, он тебе и вовсе не нужен». Вы понимаете, к чему он клонит, — это заставляет вас всполошиться и оказать более отчаянное сопротивление: что-то мыча, издавая странные звуки страха и мольбы о пощаде. Но язык безжалостно вырывают одним резким движением, заполняя весь ваш рот красной жижей, что уже совсем скоро начинает вытекать изо рта. Вы открываете его, рыдая и продолжая пытаться что-то сказать, но уже не можете. Из вас вырываются лишь бессвязные звуки, пока Гавриил, всё так же держа между пальцев ваш теперь бесполезный язык, рассматривает его со всех сторон. Совсем скоро начинается кашель — неудержимый. Кровь попадает в глотку, и вы едва не захлёбываетесь ею, потому откашливаете её — капли разлетаются и на самого архангела. Это заставляет его забыть о языке: он небрежно отбрасывает обрубок куда-то в сторону и сосредотачивает внимание на вас — на попавшей на него крови. Он разводит руки, будто отстраняясь от какой-то откровенно мерзкой грязи, и глубоко выдыхает. «Ты позволила огрязнить того, кого любишь. Какая мерзость». — Гавриил парой движений стирает попавшие капли с руки и возвращает кровь хозяину: обтирает ею ваше лицо, смешивая со слезами. «Почему ты себя так ведёшь? Я ведь даже не показал тебе, каков страх перед Судьёй Ада на самом деле». Слова проходят мимо ушей — вы продолжаете кашлять, и с каждым разом изо рта вылетает кровь. Вы и без того не можете устоять на своих ампутированных ногах, а кашель лишь мешает держать хоть какое-то равновесие. Ангел это замечает, однако единственное, что делает в ответ, — подходит к вам сбоку и хорошенько бьёт по спине. От удара вы сразу падаете на пол, уже в третий раз ударяясь головой, но кашель всё равно не отпускает вас. Гавриил проходит пару раз рядом, оценивающе глядя на ваше дёрганое тело, вдыхает, выдыхает — но пока молчит, пока не останавливается около ваших безвольно лежащих рук. «Вижу, кашель всё ещё при тебе. Я не смог тебе помочь». — Он дёргает плечами. «Хотя это даже больше подобает реальности». «Ведь я Судья Ада и правая рука Божья. Мне не подобают такие низменности, как помощь», — говорит он, сделав ещё пару шагов рядом с вашим лицом. «Ты сама с этим согласна». «Я всегда буду тем, кого ты будешь бояться до самой смерти. Моё истинное нутро. Моё настоящее лицо». Гавриил обходит ваше тело сбоку и пинает его в бок так, чтобы перевернуть вас лицом вверх, — отчего станет ещё тяжелее: кровь начнёт свободнее стекать внутрь. «И даже после смерти, — он приседает на корточки рядом с вами, — я встречу тебя и напомню о твоих ошибках и позоре». «Я…» — В его руках появляется небольшой золотой, но совершенно острый кинжал. Он расслабленно перехватывает его и одним плавным движением разрезает вашу верхнюю одежду: достаточно одного касания, чтобы ткань разошлась в стороны. — «…Буду вырезатьот тебя  по куску плоти каждый раз, когда ты посмеешь вдохнуть». В тон этим благолепным, почти божественным словам остриё кинжала входит в плоть под грудью, вырезая ровный квадрат, а после отделяя кожу снизу от оголённого мяса. Когда это совершено с хирургической точностью, ангел поднимает кусок — сперва будто просвечивает его сквозь черноту, а после подносит к вашему лицу, вталкивает в рот и насильно смыкает ваши губы. «Попробуй себя на вкус — и потом расскажешь, почему ты так отвратительна и не способна ни на что, кроме жалости к себе». Логично предположить, что вам это не нравится. Те капли слёз, что наворачивались в ваших глазах ранее, превращаются в целый ручей, который вы теперь не можете сдержать из-за собственной слабости. С омерзительным куском кожи во рту, рыдая, вы вновь откашливаетесь, пытаясь выплюнуть эту дрянь. Ко всему прочему вас подгоняла боль от свежо оголённого мяса. Так, жмуря глаза и сглатывая собственную кровь, вас настигает новый приступ — срезанный кусок почти выходит наружу, но тут же ангельская ладонь хлопает по губам и прижимается так, что рот больше не открыть. «Кажется, я сказал тебе совсем про другое. Неужели я был прав… — еле слышно усмехается он, опустив одно колено на землю и создав глухой скрежет наколенником, — …что ты правда так слаба и жалка, не способна сделать даже самое простое…» — После этих слов его ладонь слабо сжимается, и пальцы меняют направление: указательный и средний вновь оказываются под губами. «В поверьях говорят, что ангелы всегда помогут. А ангел это или архангел — разницы не имеет». — Гавриил позволяет протолкнуть два пальца дальше, но следом за ними начинают проникать и другие, если не вся ладонь целиком, — даже когда вашему рту больно от растяжения и внутренних царапин, оставленных бронёй. Всё это — чтобы протолкнуть плоть дальше, к горлу. Сам процесс с его стороны никак не комментируется — лишь ваши задыхающиеся звуки и рвотные позывы. Он остаётся непреклонен, неосознанно задевая когтями стенки горла и делая каждый глоток болезненным. Но здесь вас не оставят в покое. И как бы вы ни хотели, вы случайно проглатываете это. Его напор ослабевает только тогда, когда он убеждается, что всё прошло куда надо. А после медленно вынимает мокрую от ваших слюней и крови ладонь, попутно комментируя: «Это было не так уж тяжело. Но как всегда, ты не можешь сделать это без помощи свыше». Сейчас вы перестали слушать его. Не по своей воле, а скорее из-за омерзения от того, что произошло. Внезапно обе руки, отяжелевшие от слабости и усталости, поднимаются, чтобы прижаться к горлу. С каждой новой секундой это перерастает в самоистязание: от нижней челюсти до ключиц обе ладони, не соразмеряя силу, исцарапывают путь, по которому только что прошёл срезанный кусок. От этого осознания вас захлёстывает ещё сильнее — вы рыдаете взахлёб, пытаетесь расшевелиться, встать, но не получается. Чувствуете, как этот акт самопоедания теперь оседает внутри, неприятным грузом в желудке, и вам противно от самого этого факта. Руки, до этого царапавшие горло, сползают к животу, стискивая оставшуюся одежду. Вы снова пытаетесь что-то сказать — и всё оборачивается односложным звуком. Архангел к тому моменту уже давно выпрямился, возвышаясь над вами, но не поднимал взгляда — пристально и безмолвно наблюдал за вашими тщетными подёргиваниями и внутренней истерикой. Его привычное присутствие рядом и то, что вы в таком виде и состоянии были полностью открыты его «взгляду», — заставляло ещё сильнее хотеть спрятаться. Но за что? Поэтому вы предпочитаете попросту не смотреть выше его торса — да и на ноги тоже, разве что мельком, боковым зрением. Несмотря на всю эту боль, вы это контролировали. Иначе было бы слишком унизительно. Вы промучились так ещё несколько минут, чувствуя, как немеют разные участки тела. Ощущение, что в глазах вот-вот начнёт темнеть. Всё перед вами плыло, и сфокусироваться не получалось — совсем как в те моменты, когда начинает действовать наркоз перед злополучным отключением сознания. Вместе с этим движения становились всё медленнее, ватнее, неосознаннее. Голова то и дело откидывалась назад. Воздух с трудом проходил в лёгкие. «Ладно, с меня хватит», — буднично произносит он, снова наклоняясь, но на этот раз быстро — чтобы одной рукой схватить вас за горло и рывком поднять, отчего голова закружилась ещё сильнее. И почти сразу прижимает вас к какой-то стене — такой же тёмной, какой вы прежде никогда не видели. Хватка перемещалась то к удушающей, то к просто крепкой — это регулировалось его пальцами, чьи когти были на волоске от того, чтобы проткнуть нежную кожу и погрузиться глубже. Свободную руку Гавриил подносит к одному из ваших глаз. Веки, обессиленные, полуприкрыты — но это быстро исправляют его указательный и большой пальцы, раскрывающие их полностью. Пока у вас нет сил даже попытаться закрыть глаз, ангел смотрит вам в лицо и в сам глаз, поднося шлем совсем близко — благо вас уже подняли на его уровень. Но лишь на этот момент. Следом веки отпускают, он отводит голову назад, а вы падаете на пол — когда ослабевает и вторая рука. При этом вы даже не смогли устоять на остатках ног и сразу упали на колени, сгорбившись и опустив голову. Вы даже не услышали, как клинок вышел из ножен с характерным, режущим слух свистом. Вы были поглощены собственным забвением и болью, рассматривая лишь пол и кровавую дорожку, что протянулась под вами. И вас быстро возвращают к действительности, когда ангел отталкивает вас ботинком к стене, заставляя хотя бы ненадолго выпрямиться. Вы всё ещё дезориентированы, но в самый последний момент фокусируетесь на его фигуре. Рука с клинком отводится назад и, не теряя ни секунды, в мгновение ока вылетает на вас — прямиком в лицо, с той самой боевой скоростью. И только видите себя со стороны, как вашу голову и лицо разрывает, — чувствуете лишь боль и внезапный, объёмный, оглушительный шум. Как вдруг вы просыпаетесь. Не раздумывая, вы рывком поднимаетесь с кровати, прижимая обе ладони к голове. Руки быстро скользят по лицу, волосам, затылку — и уже через несколько секунд перемещаются ниже: одна ложится на грудь, к сердцу, другая на живот. Несмотря на лёгкую панику и растерянность, вы быстро осознаёте: то, что было, — ненастоящее. Это всего лишь сон. Потому сразу понимаете: язык на месте, ноги тоже, порезов нет. С этим осознанием вы выдыхаете — с облегчением, но не до конца. Животный страх, испытанный во сне, и боль, что отдавалась даже в спящее тело, — из-за них в первые секунды после пробуждения голова ещё пульсировала, а ступни оставались онемевшими. Впрочем, все эти ложные ощущения схлынули уже через полминуты, как только вы полностью пришли в себя. Сон и впрямь был очень неприятным. Лучше бы боль была физической, чем та, что сейчас оседала в самом центре души, — что-то необъятное, чему трудно подобрать название. Вы не знаете, куда деть себя, и сейчас становится некомфортно от всего, за что бы вы ни попытались взяться. Вновь хватая плюшевого кота-батона, вы сжимаете его мордочку и голову в руках, стеклянно глядя в одну точку — не фокусируясь до конца. В то же время внутреннее давление всё сильнее сбивает дыхание и вызывает едва заметную дрожь — вы пытаетесь унять их, закрывая глаза, хотя это, очевидно, ничего не даёт. Сгорбившись, вы сидите, прижав к себе игрушку, — отодвинулись и вжались в угол, закрывая спину от кого-то невидимого. Иногда судорожно, будто против воли, приоткрываете глаза — посмотреть на дверной проём, — и тут же снова утыкаетесь в плюшевого кота, пытаясь выровнять дыхание. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди — оно давно так яростно не билось — и, вероятно, не успокоится ещё какое-то время, пока не расслабятся мышцы тела. При всём желании вы могли бы просидеть так часами, просто переводя взгляд туда-сюда, перебирая в руках игрушку, пальцы, край одеяла — что угодно. Тот «кровавый» день сильно усиливал нынешнее напряжение — всплывающими воспоминаниями, порой не прямыми, а через похожие эмоции. Дверной проём теперь не ощущается настолько безопасным, несмотря на то, что вы у себя дома. Вы теперь вообще не уверены, есть ли у вас «дом» в привычном смысле, а не просто крыша над головой, — там, где можно не чувствовать себя одинокой, вести себя естественно и не оказаться под прицелом. Вы плотнее подтягиваете ноги к телу и крепче прижимаете к себе игрушку — взгляд теперь не отрывается от проёма, будто вы точно знаете: это не паранойя, он действительно где-то в квартире. Стоит где-то у стены. Здравая часть разума всё же ругала этот бред, настаивая на его нелогичности. Но о какой логике может идти речь, если раз за разом это так внезапно, что вы уже ощущаете его присутствие почти постоянно? Потому голова и разрывается от неопределённости. Присутствует желание встать и снова проверить коридор — может, там опять всё в крови, а звук воды на этот раз просто не почудится? Или же захлопнуть дверь и вовсе не высовываться. Но всё это уже переходит какие-то границы, и вы это осознаёте. Внутренний стопор всё равно не даёт сдвинуться — да и что ему сейчас доказывать, если уже дали понять: это никому не нужно. Каждый раз отмывать эту кровь и всё месиво, что останется после. И всё же сердце с разумом сейчас в полном разладе. Вы всегда были человеком, склонным к чрезмерным раздумьям, даже себе во вред. А если совсем отвлечься и трезво оценить обстановку — на улице уже темно. Вы вздремнули днём и проспали все рабочие часы. И не просто темно: моросил дождь, на звук которого вы обратили внимание только сейчас. Как он барабанил по подоконнику — чистый шум дождя, без посторонних звуков машин или разговоров. Окно, как обычно, было приоткрыто — хоть в снег, хоть в град. Оттого подоконник с внутренней стороны, прямо под окном, тоже был влажным от залетевших капель. Взгляд зафиксировался на окне, на той части, где виднелись уличные фонари. В комнате было темно — свет вы выключили ещё перед «лёгким сном». Светилось только окно и коридор. Глубокий выдох. Голос во сне звучал жутко — переплетаясь с его работой, как вы про себя предположили. Могли бы усмехнуться, но лицо оставалось каменным: прежняя паника постепенно выветривалась, оставляя после себя лишь временную бесчувственность. Отголоски дискомфорта всё ещё пытались прорваться, напоминая о себе внезапными вспышками кадров из сна — в самой жуткой его части. Но первая реакция уже прошла, несмотря на то, что снилось. Погода за окном забирала на себя большую часть внимания, пока вы просто сидели на кровати, сами того не замечая. Что-то в этом дождевом стуке всё же было успокаивающим. Но так можно приходить в себя долго — если не предпринять что-то, просидишь вечность. Первые минут пять были именно тихими, почти без движения и без эмоций. Каменность ещё не сошла с лица, а темнота в комнате начинала давить фоном. К счастью, выключатель находился на расстоянии вытянутой руки — вы вскоре им и воспользовались, быстро щёлкнув переключателем. Жмуритесь от внезапно яркого света, будто успели забыть, что такое яркость вообще. Но это стало ещё одной точкой опоры: здесь не так темно, как там, — и это уже намного лучше. Вы не помните точно, во сколько уснули, а значит, и сколько проспали. Кормили ли питомца, чем вообще занимались этот день — он словно пролетел без цели, абсолютно бессмысленно. Уже сам факт таких мыслей говорит о том, что вы понемногу отходите от кошмара. Быт и реальность постепенно затягивают обратно, вытесняя пережитую фальшь. По крайней мере, физическое давление — то самое, от тревоги и страха, — начинает отпускать. Но это не значит, что оно исчезло насовсем. От таких кошмаров, выворачивающих всё нутро наизнанку, не оправляются так быстро. След останется в голове. И что бы вы теперь ни делали, мысли — пусть уже спокойнее — всё равно то и дело возвращались. Но теперь хотя бы есть возможность рассудить это трезво. Так и прошло время: немного посидели в телефоне, сделали необходимое по дому, поменяли коту миску, ещё раз постояли у окна, опершись ладонями о влажный подоконник. Только девятый час ночи. Казалось бы, найдите, чем себя занять, — то, что обычно делаете без проблем. Но привычные дела не шли в голову. Вы знали, что можете, но просто… не хотелось? Настроение металось: то полежать с телефоном до поздней ночи, то снова полежать. Но с другой стороны, вы не привязаны к одному месту. Дом сейчас, наоборот, будто стискивает. Слишком много живых воспоминаний и свежая ссора не дают определённым мыслям всплыть до конца. И теперь, глядя на улицу, вы думаете, что можно было бы выйти. Да, при таком, кажется, только усиливающемся ливне это было бы проблематично — но не сейчас. Промокнуть насквозь — последнее, о чём вы думаете. Возможно, в этом даже есть свой шарм. Слишком поверив в эту идею, без долгих раздумий вы берёте лёгкую накидку, телефон и уже выходите, запирая за собой дверь. Постой вы ещё немного — могли бы и вовсе передумать, отказаться от «подышать свежим воздухом». Но на этот раз желание поразмышлять под дождём перевесило. Спускаясь по ступеням к выходу из подъезда, вы уже чувствуете холодок, скользящий по спине. Плотнее заворачиваетесь в накидку — она мало от чего спасает, но даёт обманчивое ощущение тепла. Можно списать это на обычное упрямство: не захотели взять что-то потеплее, лишь бы поскорее оказаться снаружи. Ветра почти не было — только дождь, так что придерживать края накидки не приходилось. Выйдя из подъезда, вы сразу останавливаетесь, чтобы перевести дух и посмотреть в тёмное небо — оно тут же окатывает лицо и волосы. Любой другой на вашем месте, поняв, что за погода на самом деле, давно развернулся бы обратно домой. Но не вы. Вы вышли и уже не хотели возвращаться — решили, что не так уж и холодно, значит, сойдёт. Постояв ещё немного, вы опускаете взгляд к ногам, снова выдыхаете и начинаете идти — сами не зная, куда. Смутно вспомнилось одно место, где вы бывали давно, но точной дороги уже не помните. Что ж — значит, будем искать, пока плечи и тонкая накидка не промокнут окончательно. Как ни странно, вышли вы в основном для того, чтобы обдумать что-то важное, привести мысли в порядок, — но с каждым шагом в голову не лезет вообще ничего. Вы просто смотрите себе под ноги, следите за их движением, ощущаете, как капли барабанят по телу. Будто в такой обстановке невозможно думать ни о чём плохом. Может, ради этого чувства вы и не поленились выйти? Ведь никакой тяжести в мыслях нет — или просто так действует прогулка. Даже если специально напрячься и вспомнить сон, прежнее состояние не возвращается. Теперь он просто витает где-то в памяти — как то, что было, — хотя на деле прогулка лишь притупила эмоции ещё сильнее. И всё это может всплыть чуть позже. Дождь, как и следовало ожидать, со временем усиливается, и за десять минут ходьбы одежда почти полностью промокает, липнет к телу, — а в мыслях всё равно нет желания вернуться домой. Да и зачем, если вокруг уже проступают знакомые очертания местности. Вы дошли до небольшого искусственного озера, где отчётливо виден противоположный берег со светящимися постройками и полупустой дорогой, по которой если и проедет пара машин. Оказывается, озеро гораздо ближе к дому, чем вы думали. С вашей стороны берег не был так же красиво обустроен смотровой площадкой и парком, как на другой. Здесь больше зарослей и деревьев — мест, куда с трудом добирается даже свет фонарей. И именно эти места притягивают вас своей уединённостью, тишиной, одиночеством. Если пройти чуть дальше по бездорожью, можно выйти к укромному, но уютному месту. Здесь стоит старая деревянная скамья — небольшая, окружённая деревьями с густыми кронами; единственный минус — темнота вокруг. Хотя сама скамья была на свету, с видом на озеро и противоположный берег. Значит, сюда пока и присядем. Из-за плотной листвы дождь почти не проникает — редкие капли просачиваются сквозь неё, остальное оседает на деревьях. Хоть как-то спасает от промокания. Особой усталости не было, но присесть — пусть и на влажную скамью — оказалось блаженством. Упереться локтями в колени, расставить пошире ноги, ещё раз окинуть взглядом озеро. Единственный звук снаружи — еле слышный шум шин и моторов, привычный, фоновый, уже почти не отзывающийся в душе. Что-то, что всё ещё не давало полностью раствориться в собственных чувствах. Зачем вы вообще сюда пришли — мокрые насквозь, далеко не счастливые. С каких пор вы вообще выходите гулять в таком настроении, хотя случалось это от силы пару раз в год. И всё из-за какого-то сна, кошмара. До этого всё было хорошо — можно было остаться дома и приготовить что-нибудь вкусное, а не вот это всё. Проводите большим пальцем по мокрым ладоням, мечетесь взглядом, делаете глубокие вдохи — будто для кого-то несуществующего, будто вас вообще можно услышать под таким ливнем. А может, это не только ваша вина. Ошибкой было впустить его в свою жизнь, а остальное… остальное он сделал сам. Почему за простую заботу вам наговорили столько обидного — за обычные человеческие чувства. Ошибкой было вообще его встретить и стать такой. Всё это однажды закончится так же, как в кошмаре. Ты не сможешь его удовлетворить. Нога медленно, но безостановочно постукивает по земле, взгляд снова поднимается к озеру — тот же стеклянный взгляд, но с другим послевкусием. Тем, что может обернуться слезами: как бы вы ни убеждали себя, что всё нормально и не стоит того, — где-то на неосознанном уровне всё равно колет. Но как же так — стоило дать слабину, и сразу слёзы? Только и можете, что ныть, даже когда ничего плохого не случилось. Если те недопонимания вообще можно назвать шагом вперёд в отношениях — если это вообще можно так называть. Если вас не используют ради чего-то своего. Хотя на деле это всегда был только ваш страх. Разве у него нет права на ошибку? Он ведь архангел. Но даже у архангела должен быть предел. Если он, конечно, вас ценит. И как вообще понять, что вас ценят? В прошлый раз всё было предельно ясно. Тогда это ваша вина. Зачем вы вообще привязались к невозможному. Ну и что теперь делать. Из-за дождя лицо всё ещё мокрое — прежняя влага не успела высохнуть. Но теперь к ней добавились и ваши собственные капли: тихие всхлипы и внутренняя растерянность. Это было вполне ожидаемо. Дождь всё равно скрывает и звуки, и слабость — хотя зачем вы вообще об этом думаете. Будто отчитываетесь перед собой, делаете вид, что на самом деле не плачете прямо сейчас. Будто это вам несвойственно. Но раз никого рядом нет… Если... никого рядом нет. Ведь нет? Вы ничего не видите за спиной — это и неудивительно. Вы полностью поглощены собой, своим внутренним разбором. Дождь то играет вам на руку, то наоборот. Вы не слышите ничего, что было бы тише этого шума. И если бы ангел знал, какие мысли сейчас проносятся в вашей уязвимой голове. Хотя сам он был не таким, как в прошлый раз. Всё так же в броне, с которой, к слову, управлялся мастерски — умудряясь не издавать ни звона. Но настрой был другим. Пока не совсем понятным: вёл он себя привычно — до определённого предела. Молча стоял на том же отдалённом участке, ближе к деревьям, и, как ни странно, смотрел не на вас, а вперёд — лицом к противоположному берегу. Место было не особо просторным, и всё же поначалу вы его не замечаете. А когда замечаете — не даёте никакой реакции. Боковым зрением взгляд лишь выхватывает очертания его брони и фигуры. Вы задерживаетесь на нём на несколько секунд, не глядя прямо, и возвращаетесь взглядом к озеру. Единственное, что выдаёт вас, — лёгкое движение на месте; в остальном вы остаётесь такой же, какой были минуту назад. Возможно, вы просто привыкли. Или устали от повторяющегося сценария. И всё же что-то внутри вызывало дискомфорт, несмотря на внешнее безразличие. Дождь маскирует слёзы, но вы всё равно зацикливаетесь на них, желая скрыть их ещё сильнее. Быстро берёте себя в руки, включаете внутренний стопор, позволяющий хотя бы на время их сдержать. Хотя он на вас даже не смотрел. Вы опускаете голову на пару секунд, тихо выдыхаете и возвращаетесь в прежнюю позу — в ожидании его слов. Обычно ведь именно он заводит разговор с какого-нибудь комментария. Но так проходит время — уже семь минут молчания, а он, кажется, даже не сдвинулся с места. Казалось, поза не изменилась ни на миллиметр, хотя, возможно, вам просто чудилось. Взгляд всё так же устремлён вдаль, ни разу не повернувшись к вам. Ровно поднятые голова и спина немного сбивают с толку: с какой целью он вообще здесь? Да ещё и руки сцеплены за спиной. Проходит уже больше десяти минут, и никто не хочет заговорить первым. Он казался всё более странным и безразличным к тому, из-за чего вы оба здесь оказались. Пока вы наконец не сдаётесь. «Почему ты здесь», — ненавязчиво и тихо, но достаточно громко для дождя произносите вы, не двигаясь с места. Оба вы по-прежнему не смотрите друг на друга. Он слышит вас, но не подаёт признаков движения — отвечает с запозданием, медленно. «По той же причине, что и ты». «Страшно?» После вашего короткого вопроса вы впервые слышите тихий скрип брони — он переступает с ноги на ногу, но вы не поднимаете голову проверить. «А тебе всегда было страшно?» Вы молчите пару минут, всё пристальнее рассматривая свою обувь, медленно проводя носком по земле. «Не всегда». «Но ведь это не так». Вы поднимаете голову, снова смотрите на озеро и дальний берег, сцепив ладони в замок на коленях. Несмотря на все движения и слова, вы ощущаете скорее опустошение, чем какую-либо иную эмоцию. Потому всё, что говорите дальше, звучит с совершенно каменным лицом, обращённым прямо вперёд — так же, как у Гавриила. «У меня не было другого выбора». «Выбор есть всегда». «Страх не преодолеть так просто. Уж тебе ли этого не знать». Его шлем слегка поворачивается в вашу сторону — но не прямо на вас. Будто рядом, мимо. «И у меня тоже не было другого выбора». Вы вздыхаете, быстро разжимаете руки и слабо кладёте их по обе стороны от коленей, поглаживая их, борясь с желанием посмотреть на него. Вы всё ещё не знали, куда направлено его внимание — и это одновременно было и безразлично, и важно. Внутри боролось что-то не до конца понятное вам самой. Не замечая этого, вы снова опускаете взгляд на свои руки, то сжимая, то разжимая пальцы. Душа трепещет — прежние слова при виде него всплывают и медленно раздирают сердце. Это отражается и на вашем состоянии, которое становится всё труднее удерживать внутри. На языке вертится вопрос, который вы не решаетесь задать после его последних слов. Но проходит ещё три минуты, и в повисшей тишине вы всё же произносите: «Ты меня убьёшь?» С задержкой Гавриил медленно возвращает голову в исходное положение. Вы наконец позволяете себе взглянуть в его сторону краем глаза. Эти обыденные движения не унимают внутренний зуд, даже если вы понимаете: это просто его способ размышлять. В какой-то момент вы тоже отворачиваетесь, так и не дождавшись ответа. «Нет», — звучит от него, уже после того, как вы теряете надежду услышать что-либо. Но и это слово не приносит спокойствия. «А что тогда?» Этот вопрос остаётся без ответа вовсе — впрочем, вы и не ждали иного. «Зачем ты возвращаешься ко мне». — Ещё одни слова, которым тоже суждено остаться без ответа. Гавриил остаётся стеной. Неподвижным и молчаливым. Впервые за всё это время вы обхватываете себя руками за живот — только сейчас осознав, что промокли почти везде, а ночной холод понемногу подбирается к плечам и спине. Но это движение длится лишь мгновение. Через несколько секунд руки возвращаются на колени. Ангел едва заметно поворачивает голову — настолько незначительно, что со стороны это почти не разглядеть. Возможно, он следил за вашей позой и поведением, пока вы, напротив, пытались не зацикливаться на нём. «Как находишь, что я тут», — продолжаете вы прежнюю мысль. «Наверное, ты всегда следил и следишь». После этого Гавриил и вовсе медленно отворачивает голову — не в привычную сторону прямо перед собой, а куда-то в противоположную, при этом сохраняя совершенно будничный вид. Теперь вы сидите неподвижно, как камень, — лишь изредка едва заметно прижимаетесь ладонями к коленям. Прикосновения ощущаются острее обычного, почти болезненно. В голову резко врывается тот образ из сна — Гавриил, его травмы — и это разбивает вашу монотонность, заставляя резко опустить взгляд на ноги: вы вспоминаете, как во сне они были искалечены. Но самое страшное — кое-что из этого правда: та рука у горла была на самом деле. «Может, ты был и прав насчёт статуса», — тихо вырывается у вас, хотя вырваться этого не должно было. Вам казалось, что слова остались только в голове, пока вы одновременно вспоминали во всех красках тот кровавый коридор. «Не стоило помогать тому, кто в этом не нуждается», — снова произносится вслух, как и прежние слова. Левая рука медленно поднимается к шее, почёсывает её сбоку, а затем сама собой вытягивается вперёд — будто вспоминая ту хватку. Странно, что такие яркие воспоминания того дня не всплывали после случившегося — словно были заблокированы. И теперь неловко, что они прорываются именно сейчас. Может, сам визит Гавриила о них напомнил. Вы замечаете свою будто зажившую собственной жизнью руку лишь спустя полминуты — она всё это время покоилась на шее. Спохватившись, вы быстро опускаете её, теперь ещё меньше желая смотреть на Гавриила — уже из-за смутного страха. Встряхиваете головой, моргаете и на мгновение поднимаете взгляд к кронам деревьев, откуда просочившиеся сквозь листву капли падают на лицо. Гавриил всё равно этого не видит — он остаётся в той же отстранённой позе, что и раньше. Но он прекрасно улавливает тон ваших переживаний: в какой-то момент кажется, что он хочет добавить что-то от себя, — однако остаётся на месте. Без слов. Вместо этого он снова переступает с ноги на ногу — на этот раз чуть слышнее, чем в первый, но всё ещё негромко. И впервые опускает взгляд к земле, пока руки за спиной расцепляются. Одна теперь покоится на боку, другая придерживает рукоять меча, убранного в ножны. Обычная для него поза — но с оттенком иного настроения. Ещё немного, и Гавриил решается на первый по-настоящему осознанный шаг — не фоновое движение, а буквальный шаг вперёд. Он сдвигается с места, слегка развернувшись к вам, и делает пусть небольшой, но шаг в вашу сторону. Этот шорох вы улавливаете мгновенно и невольно косите взгляд на то, что он делает. Это вас настораживает: тело уже готово сжаться, а руки сами собой сжимаются в кулаки, удерживая внутри всю нервозность. Ангел это замечает и сам сжимает ладонь у бедра — будто проецируя на себя ваши эмоции, — и почти сразу разжимает, вновь опустив голову. Смотрит, на чём вы сидите, но, кажется, не из искреннего любопытства, а чтобы отвлечь и спрятать собственное внимание. «Просто скажи мне, пожалуйста, всё, что было тогда, — это не п…» — в вас снова зарождается странный порыв, срывающийся с языка обычным голосом. Вы не успеваете договорить эту рискованную мысль — и осознаёте всю её абсурдность именно в тот момент, когда, произнося это, поворачиваете голову к нему. Именно это мгновенно вас останавливает. Его бронированная фигура и характерная стойка напоминают о нехорошем — даже если сейчас это было совсем не то, о чём вы думали. Достаточно было на секунду поднять взгляд на его шлем. Сам шлем вас сейчас не особо волновал — волновал он сам. Потому слова обрываются. Вы тихо прочищаете горло и возвращаетесь взглядом туда, куда смотрели раньше, — но уже куда менее уверенная в своих словесных порывах. Даже несмотря на то, что Гавриил не смотрит прямо на вас, а куда-то ниже, — вы всё равно принимаете это на свой счёт. Не выдержав его приближения и его пристального силуэта, вы слегка отодвигаетесь, стараясь сделать это незаметно. В это же время архангел сам решает приблизиться на полшага, чуть вытянув руку, но тут же останавливается и опускает её. Наконец-то он смотрит именно на вас, а не куда-то в сторону. Не с целью запугать, не с прежним давлением — просто смотрел, и, что важнее, хотел прикоснуться, но сам себя от этого одёрнул. Хотелось положить руку вам на плечо — безмолвное, братское «держись». Но даже в мыслях это далось непросто. От этой несостоявшейся попытки ангел слабо потирал большой и указательный пальцы, невольно вызывая скрежет перчаточных когтей. Это привлекает ваше внимание — вы снова смотрите в его сторону, избегая прямого взгляда. Заметив это, он тут же перестаёт потирать пальцы, просто выдыхает и опускает взгляд на свои сапоги. «Гавриил?» Его внимание возвращается к вам — вы же по-прежнему сидите вполоборота. «Кто-то до меня… Ты когда-то был с человеком?» В ответ ангел снова не даёт ответа — словесного. Зато это видно по движениям: по тому, как он выдыхает — на этот раз громче — и отходит куда-то назад, вам за спину, медленно и размеренно расхаживая, разглядывая деревья, кроны и землю, которые прежде для него ничего не значили. Заметив его движение, вы тут же разворачиваетесь так, чтобы держать его в поле зрения. «Ты тогда всё сделала правильно», — спустя долгую паузу отвечает он, уже стоя к вам спиной. «Я теперь не знаю, правда это или нет», — отвечаете вы, не разворачиваясь к нему полностью, — почти через плечо. «Та кровь — яд для тебя». «Но теперь она в моих руках». После этих слов Гавриил смотрит на вас через плечо, затем снова опускает взгляд на землю, а руки скрещивает на груди. Проходит минута, затем пять — вы всё так же не выпускаете его из поля зрения, но новых движений или слов не следует. Он лишь разглядывает землю, стоя к вам спиной. Возможно, погружён в свои мысли. Может, и вам стоит хоть немного уйти в себя — и вы вскоре так и делаете, не отворачиваясь при этом. Опускаете взгляд на снова переплетённые руки, поглаживая кожу большими пальцами, время от времени на секунду их расслабляя. И если бы вы были честны с собой прямо сейчас — вы бы уже ушли отсюда, несмотря на присутствие гостя. Но вы давно привыкли делать для него исключения — если судить по истории этих отношений. Этот конфликт просто оказался, может, чуть жёстче обычного? Но с прежними ведь справлялись. Может, хватит уже, и пора пойти против собственной жалости и этого болезненного понимания. Глядя на него, вы не видите явных признаков раскаяния — если он вообще способен на него, когда дело касается вас. Вы уже обдумываете, как сказать, что уходите без него. Поднимаете голову, собираясь с духом, — и вот-вот произносите это, как вдруг видите: он сам разворачивается, всё ещё не глядя на вас. Но это не мешает ему медленно подойти ближе. Вы же отводите взгляд куда-то ниже — чтобы не ощущать разницу в росте. Ангел молча стоит рядом, снова осторожно поднимая руку — на этот раз она доводит до конца то, что не получилось в прошлый раз. Нарочито медленно пальцы касаются вашего плеча, и в ответ оно слегка вздрагивает и сжимается: с опущенной головой вы не видели, куда движется его рука. От этого прикосновения вы мгновенно поднимаете голову, пристально наблюдая за тем, как он пытается до вас дотронуться. За первым касанием следует и продолжение. Гавриил вскоре позволяет себе положить всю ладонь целиком — легко, не сжимая и не надавливая. Сам он при этом смотрит на собственную руку, будто на что-то желанное, с чем-то похожим на задержанный вдох — если бы он вообще дышал в привычном человеческом смысле. Подняв взгляд на ваше лицо и заметив напряжение, он проводит рукой к началу лопаток, по спине, — и отпускает. Вы же сильнее сжимаетесь в том месте, где было плечо. «Ты сильно промокла», — многозначительно произносит ангел, отводя взгляд к противоположному берегу и его зданиям. Только после того, как он отвёл голову, вы прижали руку к предплечью, обхватив его. Про влагу вы знали давно, но не говорили — толку от этого сейчас никакого. Вам и так было прохладно с самого начала, а теперь оставалось просто перетерпеть. «Я знаю», — и при этом руку вы не убираете, лишь переводите взгляд вниз, к ногам. К обуви, уже наполовину промокшей. А после — на его сапоги, тоже стоящие в воде. Наблюдаете, как влага где-то впитывается в ткань, а где-то просто стекает вниз, как по броне. Гавриил поначалу ничем не занимает руки, и только спустя пару минут, если вы верно заметили, начинает слабо пощипывать ткань под бронёй — а вскоре это переходит в привычное удержание оружия за золотистый ободок. «И ты хочешь вернуться обратно?» «Я уже и не знаю, хочу ли», — тихо бубните вы, и голос почти сливается с шумом дождя. После этого обе ладони расходятся по бокам, упираясь в скамью. Дождь будто намерен только усиливаться с каждой минутой. Скамья местами уже скользкая от воды, но и это вас не пугает. Несмотря на то что вы говорили тихо, Гавриил слышит и поворачивает к вам голову. Сначала просто чтобы посмотреть, а потом ещё раз оглядеть то, на чём вы сидите. Заодно отмечая, что вопреки собственным словам вы всё же сжались — от холода и физического неудобства. Уже через минуту он обходит скамью со спины, подходит к дальнему от вас краю и садится. Краем глаза вы провожаете его, но тут же ставите локти на колени, сгорбившись. «Мне там тяжело», — снова добавляете вы тихо, хотя изначально совсем не собирались продолжать. «Мне приснилось многое и... ты тоже там был». Поза не мешает вам окинуть взглядом клинок, покоящийся у его бока, — тот самый, который Гавриил сейчас придерживает. «Насколько сильный вред я причинил тебе там?» Вы поднимаете взгляд на его спокойно сидящую фигуру, прерывисто выдыхаете и прижимаете сцепленные руки ко лбу. «Ты... Ты...» — обрываетесь, остерегаясь собственных слов. «...Много чего. Ты вырвал мне язык и заставил его проглотить. Или это была плоть... не помню». В ответ он сосредоточенно опускает голову. «И...» — вы легко киваете в сторону клинка. — «Ты меня убил». После этих слов рука, до того просто лежавшая на рукояти, обхватывает её — будто он готов вытащить оружие. Ладонь смакует эту хватку, а вскоре опускается, отпуская рукоять совсем. «Мне вообще страшно теперь засыпать. Будто я всё это переживаю совсем одна. Я уже не знаю, брежу или нет», — произносите вы с дрожью в голосе, снова опуская взгляд к земле и собственным ногам. Руки при этом всё больше скрывают лицо за пальцами и сгорбленной позой. А ведь если приглядеться, та небольшая царапина у основания вашей ладони так и не зажила до конца. Она оставалась почти такой же, как сутки назад, глубокой ночью, когда вы, проснувшись, обвинили в ней кота. Гавриил прикладывает руку к нижней, тазовой пластине брони, к её заострённому краю, чуть ли не подминая подвижную деталь под себя. Он давно привык разглядывать вас в темноте. «Ты считаешь, что я могу приходить по ночам?» «Нет...? Но мне очень страшно. Ты приходишь?» «Нет. Не прихожу», — отвечает он, возвращая взгляд к земле, а затем к берегу озера. Повисшая между вами тишина спокойной не была. Внутри вас бросало из одной эмоции в другую, что выдавали разве что пальцы, сжимающие волосы, — и со стороны это было заметно. Спустя паузу вы приходите в себя вместе с долгим грудным выдохом. Опускаете руки на колени, слабо сжимая их, снова открывая лицо. «Зачем я тебе, Гавриил», — говорите вы, не поворачиваясь. Но после очередного молчания с его стороны повторяете твёрже: «Зачем, Гавриил?» Даже теперь он остаётся непреклонен, и впервые за эту ночь вы смотрите на него искоса, с раздражением и тревогой. «Я не знаю, как молчать об этом. Просто ответь мне. Мне нужно это знать», — хмуря брови, спустя десяток секунд вы слабо взмахиваете рукой в неопределённую сторону. «Неужели я тебе настолько важна? Я... Я ведь... Просто посмотри на меня». Вы небрежно указываете на себя. «Какое право я вообще имею быть здесь? С тобой? Во всём этом? Понимаешь, мне даже некому всё это выговорить. Это как будто отстранило меня от мира», — под конец вы говорите совсем тихо, но потом снова набираете громкость. «Я ведь обычная, глупая и ничего не стоящая смертная. Что мы вообще будем делать? Как я вообще могу быть с тобой, разговаривать с тобой? Ты ведь сам архангел во плоти и...» Вы осекаетесь и теряетесь, увидев, что он повернул к вам голову и смотрит будто прямо в глаза, не отводя взгляда. Это сбивает темп речи, а прежняя уверенность отступает на пару шагов. «И... г-м. Я не знаю. Ну просто...» — вы разрываете зрительный контакт, тогда как он, наоборот, продолжает молча смотреть. «А ты давно смотрела на мою должность?» «Должность? Я не понима...» «Ты с самого начала это понимала». Даже с отведённой головой, не имея возможности поймать его взгляд, вы всё равно его чувствуете. Поджимаете ноги под себя, заводя их под скамью, и голос становится тише и мягче. «Я просто оговорилась, я не это имела в виду...» «Я ведь сам архангел во плоти. Думаю, нетрудно догадаться, для чего ты мне — раз ты не смотришь на должность». Правой рукой, скрытой от вас, он слабо сжимает ткань серой юбки. «Судья Ада, рука Божья и воин Божий. Каратель, что безжалостно убивает всех грешных и павших. Не нуждающийся ни в чём, как и подобает высшему существу». И всё это Гавриил произносит ровным, привычным, даже смягчённым тоном. «Боишься, что рядом со мной однажды не проснёшься? Что такие, как я, несут с собой только кровь?» Телом вы никак не реагируете — просто пересчитываете взглядом деревья слева от себя, так что ему виден только ваш затылок. Понаблюдав за вами, на этот раз оглядывая целиком, он протягивает руку ладонью вверх, будто подзывая. «Ты хоть когда-нибудь прикоснёшься ко мне сама, несмотря на эту броню?» — Гавриил возобновляет своё пристальное наблюдение, выискивая вашу реакцию, и слегка покачивает рукой, чтобы броня тихо скрипнула и стукнула. Но вы остаётесь на месте, со сбившимся дыханием, которое замирает само по себе, без вашей воли. Продержав руку унизительно протянутой секунд семь, он возвращает её к себе, видя, что вы даже не повернули головы. «И это говорит о многом», — произносит он, будто сам поступил бы иначе. «Мне просто интересно. Я сам хотел быть ближе — и это не я отвергаю возможность что-то доказать», — продолжает он ровно. Впрочем, руку он убирает не до конца. Пару секунд ладонь сжимается у пояса, затем взгляд опускается именно на неё — и пальцы снова раскрываются, растопыриваясь. Наклоняя ладонь под небольшим углом, он рассматривает не только сам факт отвергнутого жеста, но и капли, затекающие под пластины брони, прямо на кожу. «Возможно, эта болезнь есть у каждого смертного», — говорит он, подняв голову к кронам сразу после того, как перестаёт разглядывать руку. Он снова вспоминает о дожде — о том, что тот, по сути, и не прекращался, просто держался где-то фоном. Наоборот, дождь только усиливается, и вдалеке уже отзывается приглушённым раскатом грома. Рука поднимается к собственной шее, слабо растирая её: влага теперь ощущается и там, и везде — хотя вообще-то никогда его не волновала. Дождь неумолимо просачивается сквозь ветви, отбивается от шлема, плавно стекает во все возможные углубления и под нагрудную пластину. Вернув взгляд к вам, он ищет то же самое — даже если уже говорил про вашу промокшую одежду. Вы не шевелились, оставаясь в прежней позе. Гавриил пару раз простукивает бронированными когтями по скамье, прежде чем довольно быстро подняться и обойти к той стороне, куда была повёрнута ваша голова. Стоило его силуэту попасть в поле зрения, вы не отмахиваетесь — просто опускаете голову ещё ниже. «Пошли, дождь будет только усиливаться», — буднично произносит он, окончательно оказавшись прямо перед вашим лицом, и нетерпеливо опускает руки по бокам. «Мы не пойдём в таком виде», — добавляет он, перенося вес на другую ногу. «Я телепортирую тебя домой». Протягивать руку ещё раз он не собирался. Вместо этого какое-то время просто стоял, ожидая вашей реакции или ответа, — а когда ничего не последовало, Гавриил просто опустил руки, без колебаний вернул одну из них к вашему плечу, и в следующий миг этот укромный уголок озарился золотым светом и гулом, слившимся с очередным раскатом грома.