Чистота — залог здоровья.

Нобаре было шесть, когда она впервые увидела проклятие. Оно было мелкое. На вид совершенно безобидное. Потрёпанные соломенные дзори увязались за ней осенью, по дороге из школы, и шлёпали следом, то отставая, то приближаясь. Она сперва от звука шагов за спиной насторожилась: деревенские хулиганы были ссыкливые, могли подкараулить и в лужу толкнуть или кинуть в Нобару камнем и сбежать, а то и просто дразниться издали, но в них всегда можно было швырнуть ком грязи, и они тут же сбегали мамке под юбку, сопли вытирать и хныкать. Потом она замедлила шаг и увидела, что идёт следом. Хозяина в дзори не наблюдалось. И следов в грязи они тоже не оставляли — верная примета потусторонщины! В деревне с проклятиями было просто: если они были не вредные, их можно было кормить и задабривать, чтоб они другие проклятия жрали и жить не мешали, а если злые, тут им дать пиздюля полагалось, плюнуть в бельмеса и изгнать добрым железом и злым словом. Но эти бакэ-дзори были мелкие, и у них было по глазу и по два зуба — кого б они сожрали, даже за пятку укусили бы едва ли! Нобара думала дождаться, покуда подойдут поближе и пнуть их, а то чего они к ней привязались? Но бабка её с пелёнок шаманским премудростям не просто так учила. Это потом она Нобаре про проклятую энергию объяснила, а сначала научила главному: злишься, боишься, грустно тебе или плакать хочется — собери эмоции в кулак и как следует врежь! Бабка Нобару и прочим премудростям выживания учила. К старому озеру не ходи, не то выползет нурэ-она, склизкое проклятие с лицом ужасной женщины, и сожрёт целиком, даже сапогами не побрезгует. Пока первый снег не выпадет, к горе одна не суйся, не то налетит Ямауба, горная ведьма — вся нечёсаная, с длинными зубами, как по склону скачет, так титьки по ветру полощутся — и сожрёт. К реке ходить не полагалось тоже: не то вылезет на берег страшный каппа, весь из себя телом обезьяна в лягушачьей коже, на спине панцирь как у черепахи, на макушке блюдце, а снизу хвост и три жопы, да утащит в воду и сожрёт, ясное дело. К подружке ходить нельзя: не то будет до ночи опять сидеть, глаза в телевизор таращить, ослепнет вовсе, и глаза у неё все вытекут. В деревне вообще много чего делать было нельзя: зажжённый фонарь на энгаве осенью оставлять, незнакомым открывать, с лисами разговаривать, новое без разрешения надевать, куклам предков усы клеить или есть сладкий рис, оставленный им в подношение. Нобаре бабкины наказы в одно ухо влетали, в другое вылетали. Бабка только и делала, что ворчала: туда не ходи, здесь не сиди, горшок с углями прихваткой бери и вилы не трожь, в святилище не лезь, печати с ворот не снимай, в барабаны дедовы не колоти и не реви, вон уже какая вымахала. Про самоходные дзори с глазами в бабкиных наставлениях ничего не было. Так что первый раз Нобара от них убежала по траве и кустам, они отстали и потерялись. Но назавтра знакомый топоток за спиной повторился. И на послезавтра. Потом они Нобаре надоели и она их подкараулила за кустами и от души напинала, пока они в неё плевались, ругались и кусались — форму ей порвали и прокусили сапоги в трёх местах, заразы! А ещё через три дня эти твари увели за собой всю школьную сменку, только новенькие туфельки Фуми в шкафчике стоять остались. Так что когда за Нобарой зимой по дороге из школы увязался хрен с крыльями (бабка дым от трубки выдохнула и плечами пожала: эка невидаль, мухоголовка это), Нобара рассусоливаться не стала: нашла в сарае молоток и летучую письку прямо у ворот пришибла. А то кто знал, что эта тварь может за собой увести. Или привести. Фу! Примерно с тех пор Нобара знала про то, что обманываться размерами и видом проклятия не стоит. Но обманывалась, конечно, каждый раз как в первый! Ух, как это злило-то! Лоскутный гад и вовсе на вид был твинком, скачи он по сцене в мальчуковом бойз-бэнде, фанаты ссались бы от восторга. Но он был потусторонним маньяком с повадками пятилетки, отрывавшего крылышки мухам. Хотя даже у такого него нашлись бы фанаты, если бы его мог видеть кто-то кроме видавших всякое дерьмо шаманов. Поэтому когда существо — красный полу-осьминог, выглядящий как маскот на упаковке сухих завтраков — выглянуло из-за колонны на пустой станции, Нобара напряглась мгновенно. В Сибуе она слишком много раз смотрела финальные титры, и оттого подсознательно немножко ожидала нападения даже от бутылок с холодным чаем из торгового автомата — ну вдруг, ну а что, ну кто их знает?.. А тут целая закуска под сакэ тусила на станции одна-одинёшенька. И даже слабый фон осьминожьей проклятой энергии Нобару смущал — слишком… подозрительно это было. Или может она была на взводе после взбучки от Нанами-сана, безэмоционально выдавшего им троим (Фушигуро же явно моральные пиздюли предвидел, не спустился и делал вид, что наверху у билетных терминалов страшно чем-то занят) разгон за спуск следом, навстречу опасностям. Будто наверху было безопасней, там кто только не шарился, можно и метеоритом получить было вообще-то! Старик Зенин ещё Нанами-сану поддакнул: шагайте обратно, детишки, тут не ваш уровень, и вот эту дурёху с собой забирайте. Маки-сан за дурёху на него вызверилась и принялась честить алкашом и старым засранцем. Обидно было, понятно. Хотя, послушай Нобара Нанами-сана в тот самый первый раз, она бы и правда особо не пострадала — сидела бы с Иеири-сан под защитой кукол директора Яги, в тепле и безопасности. Пока другие шаманы бы умирали. Как мышь позорная — что она была бы за шаманка, если бы Годжо-сенсея, Итадори и Фушигуро в Сибуе бросила?! Маки-сан бы за такое в неё плюнула и права была бы. Нобара бы и сама в себя плюнула, если бы сбежала. Но в этот переплёт она бы не попала. Только поздно теперь было фарш вертеть обратно. Осьминог… Один? Как кусок сыра в мышеловке. Сраная Сибуя из любого делала параноика! Старик Зенин приложился к своей фляжке так, будто ему последний раз в жизни бесплатно наливали. Маки-сан сжала копьё так, что костяшки пальцев побелели. Нанами-сан перехватил поудобнее свою нату. Почуяли тоже?.. Да ведь? — Мелкий он какой-то, — засомневался Итадори. Бабка Огами тоже не большая была. И сколько раз они на подлёте об неё убивались?! А от Сукуны вообще только пальцы остались, и тоже нихрена не показатель! Размер в их деле был не главным. Нобара хотела предложить его всем хором чем посильнее жахнуть, а потом уже разбираться. Как работает Сибуя, она постепенно начинала понимать. — Оставьте его мне, — сказал Нанами-сан и размахнулся. — Не суди по обёртке, мальчишка, — сказал старик Зенин, втащив осьминожку с размаха. — Эта тварь умеет кусаться. Нобара только моргнуть успела: вот старикан сосётся с фляжкой, а миг спустя уже в двадцати метрах машет кулаками. Нобара что-то слышала про то, что у главы клана Зенин была новомодная и оттого поджигающая традиционные старпёрские шаманские жопы техника, почти как у деда Гакуганджи, лабавшего на электрогитаре. Но подробностей, конечно, не знала. Он оказался быстрый просто невероятно. Бухать и не проливать или там в идзакае по пьяной лавочке драться с такой техникой наверняка было удобно. Осьминожек врезался в колонну, шлёпнулся на кафель, точно слайм, и блеванул черепами и костями. Горой, мать его, будто у него внутри было средних размеров кладбище! Да он не кусался. Он живьём обгладывал! — Вот непруха, — сказал Итадори. — А выглядел он мило. Осьминожек треснул по шву и из своего кокона распаковался: высоченный, атлетичный, с головой ебучего Ктулху и крыльями на заднице. С Тодо Аоем они были, наверное, по бате сводные братья. Или ходили в одну качалку и день ног никогда не пропускали. — А я знала, — самой себе сказала Нобара. — Я же знала! Ино-сан успел поймать её, когда Нобару сбило с ног волной, и чуть вдаль по кафелю не утащило. Плавать она не умела — а где учиться было, в озере нурэ-она, в реке каппа, оставались на выбор корыто или канава! Да, её родная деревня была почти у самого океана, но он всегда был ледяной, даже летом, и там такое водилось, что она предпочла бы заплыв в канаве — вот где всё предсказуемо: ил, мусор, пиявки. — Кугисаки! — заорал Итадори, будто она не под воду ушла, а в лесу среди медведей потерялась. Вода схлынула так же быстро, как появилась. До Нобары запоздало дошло: ясно, что тут всех пожрало и пол за собой помыло. Вот же тварина!