Глава IV

Ночь уже давно покрыла город, а Рину всё не спалось. То ли от того, что недавно его вырвало едой кожаного, то ли просто от непонятного одиночества на сердце. Казалось бы — он не один, у него есть любящая мать! Но чувству одиночества этого не объяснишь. Оно просто поселится в груди, раздирая всё изнутри так мучительно-медленно, и ничего ты с ним не поделаешь. Как будто внутрь тебя запустили напуганных крыс, так жаждущих выбраться. Даже крысы хотели выбраться. А Риннерд просто плыл по течению. Угнетаемый невесёлыми мыслями, котик вышел из ванной, где пребывал последнее время и аккуратно скользнул в спальню кожаного, откуда был выход на незастекленный балкон. Белая и частично прозрачная дверь, туда ведущая, оказалась приоткрыта. Тусклый лунный свет, перебиваемый плывущими куда-то вдаль стаями мрачных облаков, освещал однотонно-темную комнату, канувшую в иссиня-черных с фиолетовым цветах холодной ночи. Лёгкий осенний ветерок трепал макушки деревьев, возвышавшихся возле балкона черными полуголыми пятнами; из-за него внутрь активно, но так ненавязчиво проникали струйки льдисто-свежего ночного воздуха, такого приятного, что не хватало лёгких им надышаться. Периодически ветер совсем срывался и тянул с тощих деревьев редкую росу небольших листочков, только под светом луны приобретавших свой огненно-красный и рыжий окрас, подхватывал их вьющимися движениями и уносил куда-то вдаль. А на перилах балкона очерчен серебристым сиянием белый кошачий силуэт. Порывы сурового ветра заставляли его костлявое тельце терять равновесие и резким рывком удерживать себя на месте. «Снежка! — Пораженно выдохнул Риннерд. — Что она тут делает?» Вопрос оставался нерешенным, пока ветер не стих и не перестал уносить вдаль негромкий шёпот матери. Сын, не справившись с любопытством, навострил ушки и мягко подкрался ближе. Черная шерсть изрядно ему подсобила, позволяя маскироваться во всеобъемлющем полотне ночи. — Витый… — Доносились до его ушей тихие, но пропитанные тоской и какой-то глухой болью слова. Пауза. Долгая и тянущаяся, затем тяжелый вздох. — Я… — Снежка, будто впервые признаваясь кому-то в любви, не решалась продолжить. Голос её еле заметно подрагивал. — Я-я всё жду… Пока ты придёшь. Ты… Ты так легко позволил нам уйти. — Материнский голос становился увереннее с каждым произнесенным словом. — Как будто мы совсем тебе не нужны. Хотя это не так. Пусть ты и трус, бегающий от судьбы, пусть ты нас не любишь, но я знаю, что ты не просто так держишь нас около себя. Да и потом… Ты нас не любишь, но я тебя люблю. — Снова тяжелая пауза, заставившая сердце Рина неприятно заныть. — Может, ты хотя бы привязался ко мне? Не может же быть так, что ты совсем бездушный, так ведь? А может… Ты просто боишься к нам привязаться, поэтому и ведешь себя так излишне грубо? Может, ты врешь сам себе, думая, что держишь нас около себя только для какой-то своей цели? Да, ты выходец банды, да, ты убийца, ещё и пытавшийся убить Глюка… Мне ведь об этом первым рассказал сам Глюк, а не ты. Когда я сбежала от своего кожаного… Тогда я была ещё юной и с горячей головой… То решила найти приюта в банде. — Протяжный вздох ознаменовал то, насколько тяжело ей было об этом вспоминать, но также и то, насколько сильно она хотела хоть кому-то об этом рассказать. Видимо, таила это всё в себе долгое время. — Меня приняли на какое-то время. Я тебе не рассказывала, что была в этой банде. Ведь я попала как раз в то время, когда ты совершил своё нападение на Глюка вместе с этим… Литостом. — Снежка снова замолкла, и только сейчас Риннерд поймал себя на том, что с неприкрытым интересом вслушивается в её слова. — Литост-то выкрутился, а тебя выгнали. Я это помню четко. Тогда я считала тебя очень крутым и классным… Ха. А ведь банда и меня закалила, не находишь? Да, конечно я мягкая, но вовсе не настолько сильно, как ты можешь обо мне подумать, Витый. Мне кажется, я была бы ещё тверже, если бы пробыла в банде не пару каких-то недель, и если бы не сбежала из неё только потому, что моей молодой голове непременно захотелось тебя разыскать. «Нет, всё! Я сейчас точно взорвусь» — Подумал черношерстный, чувствуя, как голова идёт кругом от только что услышанного и неспеша выбрался из спальни, лишь перед выходом оглянувшись на Снежку. Она продолжала что-то говорить, не замечая чужого присутствия, и стоило поторопиться сбежать, пока это не перестало быть так! Спускаясь по лестнице на первый этаж, Рин остро понимал, как сейчас ему необходимо просвежиться... Уснуть он все равно уже не сможет. Вот только, он лишь по пути осознал, что единственный доступный выход на улицу — открытое окно — находилось на втором этаже в конце коридора, как раз то самое, на подоконнике которого он сидел утром. И открыто нараспашку оно было только по той причине, что от сильного отопления в доме стояла жарень. Развернувшись, котёнок побрёл обратно. Перспектива прыгать с окна второго этажа его вовсе не смущала, ибо, спасибо отцу, на тренировках он делал вещи и похуже. Так что удалось без особо труда запрыгнуть на подоконник… Но тут вдруг пришлось застыть, обнаружив вещь, которая изначально не бросилась в глаза. Забор. Тонкие решетчатые пласты железного забора, местами проржавевшего и погнувшегося, через который не составляло труда пробраться, особенно учитывая эту дыру около калитки, тянулись по всему периметру участка. Он странно контрастировал со вполне ухоженным домиком… Хотя, погодите-ка. Бедный интерьер внутри, большой размер самого участка с огородом, такой забор… Чёрт возьми, да это же дача! А это означало, что кожаный мог в любой момент уехать. Либо он просто бедно жил, и этот домик был его основным. Не став обращать на это большого внимания, Риннерд спрыгнул вниз. Какая-то сумасшедшая ночка… Из головы всё не выходили слова Снежки, а любые другие мысли надолго не задерживались. Прохладный воздух опалил щеки, ветерок гладил шерстку. Теперь можно было без страха вдохнуть полной грудью, в полной мере чувствуя эту морозную чистоту осенней ночи, щиплющую за нос и ушки, как будто грызешь кубик льда. Колыхающиеся кустики, колючие травки и подсохшие цветочки напевали какую-то свою мелодию, особую, ночную. А деревья, возвышаясь, будто родитель над ребёнком, вторили им как-то немного по иному; Луне с облаками оставалось лишь смотреть на тихую песню растений. Ничто не нарушало этого волшебного покоя, даже машины пробегали совсем редко, и как будто бы тише, чем днём, словно затаившись перед манящим спокойствием этого оркестра. Риннерд невольно поймал себя на мысли, что ещё никогда не смотрел на ночь так. Как на магическую сказку ветров и луны, а не на рассадник тревог и беспокойства, когда Витый поднимал всех среди ночи и снова гнал непонятно куда. Шелестя сухой травкой, котик устроился на ней сидя, аккуратно обвив лапки хвостом и смотря в бескрайнее звездное небо. Отсюда, около черты города, это небо смотрелось ещё прекраснее. Ведь рядом почти не было навязчивых городских огней и постоянного света автомобильных фар, лишь неразборчивый лепет природы да лунный свет. Отсюда была видна даже самая тусклая звёздочка, а не только парочка ярких, какие обычно доводилось наблюдать. Это спокойствие впервые не казалось неуютным. Скорее всего потому, что Рин ощущал себя дома, когда находился на улице. Когда ветер щекочет усы, жестоко трепля шерсть, когда чуткий нос ловит ароматы природы, города, ночи! Ни за что бы он не променял эту жизнь на домашнее тепло и сытость. Но вдруг идиллию нарушил звук чьих-то шагов. — Эй, привет! — Крикнул незнакомый, но дружелюбный голос. — Я не видел тебя тут раньше. Ты новенький? Повернув голову на звук, бывший бродяга увидел небольшого котика, судя по всему — ровесника, бело-черного, пухлого, с лобастой головой и искрящимися весельем желтыми глазами. Шерсть чистая и ухоженная — точно домашний. — Ой, какой ты… Грозный! И грязный… — Не дожидаясь ответа, воскликнул тот. — Я Тофу! А ты? Судя по виду, ты этот… Его разговорчивость начала быстро действовать на нервы. Риннерд всё же чувствовал потребность назвать своё имя — как никак, они, судя по всему, соседи, да и друзья сейчас точно не помешали бы — но называть своё имя первому встречному не горел желанием. Витый тоже так никогда не делал, потому помолчав с секунду, котёнок без колебания ответил: — Я Рин. Не «этот». «Рином» его никто почти никогда не называл, а значит это вполне можно было использовать как второе имя. Тем более, по звучанию оно самому его обладателю нравилось чуть ли не больше, чем настоящее. — А, да, прости… — Потупился новый знакомый, уставившись на своего соседа через железную проволоку забора. — Так что, ты бродячий или тебя просто помыть забыли? Тофу захихикал, но Риннерду этот юмор не пришелся по душе. Знаете ли, чернуха у него больше в почёте! Тем более, чего? Кто-то его собирался мыть? Вот уж вряд ли! Нетушки! — Никак нет, Тофу. — Отрезал черный, щурясь. Продолжать диалог его мотивировало только бездонное чувство одиночества. Хоть этот толстый и отвлекал от мыслей, но был каким-то… Привлекательно весёлым? — Я бродячий. А ты, судя по тупому юмору, домашний? — Колко бросил Рин, скопировавший слова и интонацию собеседника, саркастично улыбаясь. Тофу обиженно нахмурился, отстранившись от забора. — Что-то мне не нравится твой юмор! — Значит моя личность тебе точно не понравится. Но, вопреки ожиданиям бродячего, домашний не обиделся окончательно, а наоборот — в его глазах загорелся интерес. Тот придвинулся ближе, внимательно разглядывая нового соседа. — Нет… Не говори так категорично о себе! Каждая личность заслуживает любви, тем более ты… От тебя так и пахнет интересом! И загадочностью! «Я не совсем это имел ввиду, но… Ладно. — Неуверенно подумал чёрный, поведя ухом и хмурясь. Удивительно, но эти слова его даже как-то тронули, заставляя душу неприятно кольнуть. — Неужели его не напугали мои слова? Странно…» Почувствовав внезапную потребность сбежать от странного кота, Риннерд, не объясняясь ни словом, уже было побежал к окну, как вдруг понял… А как он туда заберется-то?! «О превеликие крысы! — Мысленно застонал тот, перенявший от отца это выражение. — Ну почему я не паук?!» — Что, забраться не можешь? — Добродушно поинтересовался Тофу из-за забора. — Понимаю! Мои хозяева как-то раз тоже запирали меня в саду, а я тогда просто к соседям каким-нибудь бегал и у них ночевал, пока не откроют! Ты конечно можешь ночевать на улице по этой холодрыге, но я бы не советовал… — Приглашаешь меня к себе в первый момент знакомства? — Хмыкнул Рин со своей любимой иронической интонацией. — Какой-то ты распутный, не находишь? Бело-черный блеснул глазами обидчиво, но все равно приулыбнулся, явно почуяв и оценив интеллект собеседника. — Спасибо, откажусь. Я с такими не сплю-ю, — хитро протянул Рин, подмигивая крайне двузначно и, махнув хвостом, скрылся за углом дома. «Тем более, мне не впервой. И на бетоне спали, чего уж тут брезговать» — С этой мыслью котёнок примял траву под собой и свернулся на ней клубочком, прижимаясь боком к холодной кирпичной стене. Тем более, такая ночевка ему была только в радость — вспомнить вольную бродячую жизнь он всегда был не против. Знакомый шелест ветра и растений быстро вернул одинокую душу в прежнее меланхоличное состояние. Было заметно, как порывы осеннего ветра усилились, но привыкшего к бродяжничеству Рина они только убаюкали, ведь спать на холоде уже было в порядке нормы… Проваливаясь в сон, последней мыслью, успевшей проскочить на краю сознания, было «Надеюсь, меня кто-нибудь будет искать».