Глава 2

Лили

Сплетни от Лэнси — это почти как утренний кофе: без них день не начинается. Она не просто приносила новости, она смешивала их, приправляла интонациями и сервировала так, что происходящее в общежитии казалось сериалом с безумной интригой. Сегодняшняя порция была особенно приятна: Оливия Браун, наша главная соперница в борьбе за выпускной бал, сломала ногу пару дней назад. Маленькая, важная победа. Представление о том, как наши конкуренты тащатся на костылях и влезают в свои вычурные блузки с бантиками, грело внутреннее чувство справедливости. Я посмотрела на часы — 9:34. Время было на нашей стороне, если только Анна не опаздывала. Я прошла под аркой с высокими колоннами — камни блестели на солнце, как напоминание о вечном, — и направилась к лестнице, ведущей в центр кампуса. Вокруг кипела жизнь: студенты толпились у лавочек, кто-то жонглировал колой и скейтбордом, кто-то громко обсуждал расписание, молодые преподаватели с важным видом спешили на лекции. Запах жареного кофе, свежей резины от велосипедов и теплого асфальта — всё смешалось в одном огромном, живом флаконе. В Санта-Крузе каждый день был чуть другим. Здесь можно было буквально дышать свободой: океан на горизонте, пальмы шелестели как аппликатура к любому нашему настроению, а вечером — музыка у пляжа и разговоры до рассвета. Это была та часть меня, от которой я бежала, сверкая ногами, и к которой тянуло, как магнит. Но была и другая часть — такая глубокая и чужая, что её существование было почти преступлением перед самим собой. Та, где отец, Совет Старейшин и кодекс заполняли все промежутки, оставляя только холодный порядок. Та, где жалость к врагам считалась слабостью. Та, от которой мне приходилось прятаться под легким покрывалом нормальной жизни. Когда Лэнси догнала меня на середине лестницы, её лицо сияло от азарта. Она обхватила мой локоть и наклонилась, чтобы шепнуть: «К нам перевелась Вероника Бруно. Говорят, она та ещё стерва!». Слова долетели до меня как удар лопатой. Я пыталась сохранять спокойствие и ответила ровно, но внутри всё снова заплясало — тот самый животный страх, который я не испытывала с момента, когда уехала. Нельзя описать его обычными словами: это не просто дрожь, это звук сирены внизу грудной клетки, это способность забрать дыхание и превратить разум в датчик угроз. Я удивлялась, как легко прошлое отзывается на один-единственный звук: «Вероника». Вероника. Имя, которое я хотела бы никогда больше не услышать. Оно было тяжелым, как кусок стекла, и оставляло порезы в памяти. Вспышки — короткие, как кадры старого фильма: тёплые кухни в Неаполе, запах томатного соуса и сигаретный дым в углах; дальние улицы, где тишина бывает только перед бурей; смех, который гас от внезапных команд. Это была моя старая жизнь, которой я отплатила бегством в Санта-Круз. Но прошлое, как я уже поняла, не интересуется нашими планами. — Да, а с ней ещё трое парней, — захлопотала Лэнси. — Алекс, Арес и... как его — что-то на «К»... — Каллеб, — выдохнула я, будто произнесение этого имени могло либо удержать меня, либо сорвать прежний пласт эмоций. Каллеб. Мы с ним когда-то были ближе, чем следовало. Слишком близко. Его её голос был тёплым, с привкусом соли и шоколада; в воспоминаниях он стоял в дверях старой пиццерии, опираясь о стол, а глаза его смотрели так, будто видел в каждом движении мою правду. Я не знала, что делать с этим знанием — прятать, забывать, признавать? Каждый раз, когда его имя выплывало, внутри меня просыпалась смесь стыда и нежности, от которой хотелось бежать и прятаться. — Ты их знаешь? — спросила Лэнси, щёлкая пальцами, будто включала музыку для следующей сцены. — Нет... то есть да... неважно, — мой голос дрогнул. Вместо страха пришла медленная, жгучая ярость. Я не знала, зачем они вернулись, и это отсутствие ответа было хуже самой угрозы. Если они здесь, значит, причины — веские. Италия не отпускала их легко; значит, не отпустит и меня. Я не слышала продолжения разговора. Шаги ускорились сами по себе, и я бежала к парку, который обычно считала своим маленьким убежищем. Сегодня же он был переполнен студентами: кто-то обнимал очередную романтическую перспективу, кто-то делил тетради, кто-то пытался поймать солнечный луч через ветви. Я пробивалась сквозь толпу, сердце как барабанный бой, будто подстроенное под шаги. Их было четверо. Они сидели на скамейке, как картинка, в которой всё было заранее разложено по своим местам: Вероника — идеальна, волосы уложены, как чёрная волна, одежда — всё говорило о деньгах, о внимании и о том, что она привыкла добиваться желаемого. Алекс — с той фирменной усмешкой, которая умела превращать людей в зрителей; он поправлял светлые волосы и делал затяжку, как будто демонстрировал, что ему не под силу тревога. Каллеб — в тени, но не исчезающий: он стоял позади, опершись ладонями на спинку скамейки иногда поправляя свои очки, фигура его спокойна, и глаза — глаза были теми глазами, которые читают людей, как открытую книгу; в них — мягкая усталость и что-то ещё, почти уязвимость. И Арес — сдержанный, молчаливый как камень, но с присутствием, которое нельзя игнорировать; он печатал что-то в телефоне, и только на мой шаг перевёл на меня взгляд — короткий, будто проверка. Когда я остановилась перед ними, всё вокруг стало чуть тусклее, как будто камера выдерживала экспозицию. Я попыталась говорить уверенно: «На территории университета курение запрещено!» — но это была не санкция, а попытка найти повод разговора. Алекс усмехнулся и бросил окурок на землю: «— Правда? Странно, я думал, тут всё позволено, если делаешь это красиво. Я закатила глаза. — Ты всё тот же нарцисс. Вероника подняла взгляд. Медленно. Ледяная улыбка. — А ты всё такая правильная. Даже спустя годы. — По крайней мере, у меня не выросли когти, — парировала я. — Не льсти себе, — её тон был как удар бритвой. — Мы просто выросли. А ты осталась там же, где и была — среди игрушек и иллюзий. Каллеб произнёс моё имя без лишних приветствий. «Лили.» Это было просто название — и в нём таилась целая гамма эмоций, от боли до удивления. Я метнула взгляд на него и почувствовала странную слабость, как если бы кто-то прикоснулся к старой ране, не спрашивая разрешения. — Что вы здесь делаете? — прошептала я. — Работа, — коротко ответил он. — Какая к чёрту работа в университете? — Та, о которой нельзя говорить вслух. — Перестаньте говорить загадками, — сорвалось у меня. — Почему вы здесь, Каллеб? Почему она здесь? Вероника фыркнула. — Может, потому что Совет решил, что ты не справишься одна? Я готова была кинуться на неё, не потому что хотела драться, а потому что только так можно было бы закрыть прошлое щитом прямых действий. Арес сказал «Хватит» тихо, но с такой сталью в голосе, что я была готова прикупить язык зубами. Его присутствие всегда имело эффект примуса: всё вокруг застывало в неудобной тишине, и любой лишний звук казался вызывающим. Он организовал пространство так, будто был дирижёром, который одним движением руки заставляет оркестр затихнуть. И в этом движении не было ни угрозы, ни ласки — только контроль. — Мы приехали не ради ностальгии, — сказал он. «Есть веская причина», — добавил он. Я скрестила руки на груди, как будто прикрывая тем самым грудную клетку от новых ударов. «И какая же?» — спросила я, стараясь звучать бодро. Арес посмотрел на меня ровно и сказал: «Джексон объявился. И хочет мести». Эти два слова взорвали всё внутри. Джексон. Мы думали, что он исчез. Что он утонул в собственных ссорах, в бегстве, в исчезновениях. Но он был жив. И память о нём была настолько тяжёлой, что у меня перехватило дыхание. Его имя в моих ушах звучало как приговор. Джексон — не человек, а совокупность шагов в ночи, угроз, расправ и тех, кто платит сполна. Он был тем, чей гнев не знал границ, и его обиды были не поверхностными — они были продуманны, как взрывчатка с долгим таймером. — Почему вы просто не ликвидируете его? — спросила я хрипло. — У Совета есть ресурсы. — Совет хочет, чтобы мы сделали это сами. — Каллеб говорил ровно, но пальцы его сдались в кулак. — Это испытание. Проверка. — Проверка? — я горько рассмеялась. — Они решили использовать нас как приманку? Алекс сбросил пепел и хмыкнул. — Ну, ты же любишь приключения. — А ты, как обычно, любишь играть в героя, — отрезала я. Арес пожимал плечами так, как будто в его жесте было всё объяснение мира. «Они поручили нам разобраться», — сказал он. В его словах проскользнуло то, что всегда заставляло меня сжимать кулаки — мы были пешками в игре, где фигуры распоряжались судьбами, и никто не спрашивал у пешек, хотят они играть или нет. Я чувствовала, как всё, чему я так тщательно училась — улыбки, вечерние прогулки, обычные мелочи — рушится в один миг. Всё моё тонкое равновесие, созданное годами, перевернулось. В голове забурлили мысли: а если он придёт за мной? А если однажды ночью на пороге окажется человек с его глазами? — У тебя нет выбора, — сказал Арес, и в его голосе не было ни просьбы, ни угрозы; это было простое констатирование факта. Если Джексон доберётся до одного из нас, он не остановится. Я прикусила губу так, что почувствовала металлический вкус крови. Это было не только о том, чтобы меня использовали — это было о том, что мои попытки вырваться, спрятаться под солнцем Санта-Круза, были тщетны. Они знали, где меня искать. — Ладно. Мне нужен адрес и время встречи, — сказала я окончательно, стараясь звучать решительно. — Но вы должны знать: я вас ненавижу. — Алекс тебе всё сообщит, — бросил Арес. — И, Лили… постарайся не опаздывать. Я развернулась на каблуках и ушла, чувствуя, как с каждым шагом каблуки бьют по камню ритмом, который хочется забыть. Я бежала до холла, лавируя между студентами, хрупкая и решительная одновременно. Тетрадь на кольцах в моей руке тряслась, страницы шуршали, как будто переживали стресс вместе со мной. В воздухе холла запахло старым деревом и пылью — запах, который был как страж и напоминание того, что время идёт, что коридоры помнят наши шаги. На стенах — студенческие работы: от провокатных авангардных рисунков до строгих портретов. Люди говорили громко, замещая тревогу рутинными темами. Я вбежала в левое крыло, промчалась по длинному коридору и, наконец, вывалилась в центр, где уже собрались сотни первокурсников. Анна поймала меня за локоть и потащила к сцене, где студсовет ставил последние штрихи перед началом. — Ты как раз вовремя!, - прошептала она мне. Её энергия была как всегда уравновешивающей — она умела превращать меня в план, давать опору. Но в глазах её мелькнуло удивление, когда она заметила мою бледность. Она последовала моим взглядом и увидела их. Четвёрка, которая изменила мой мир, плавно вошла в холл. Арес поднял на меня глаза — на секунду наши взгляды встретились, и по спине пробежал ледяной шрам. Анна прижала руку к моему плечу, как будто хотела удержать меня от падения. Когда мистер Ричардсон встал на сцену и объявил: «Добро пожаловать в Калифорнийский университет Санта-Круза! Этот учебный год обещает быть насыщенным!» — его слова звучали как комическое эхо на фоне той бури, что уже поднималась в моей жизни. С ним нельзя было поспорить: этот год будет насыщенным. Но насыщенным чем — праздниками или опасностью — решали те, кто вернулся из тени. Я стояла среди людей, и в ушах мое сердце билось как барабан на корабле в шторм. Санта-Круз с его пляжами и вечной музыкой казался теперь хрупким местом между волной и рифом. Я ощущала, как шторка привычного мира приподнята. И где-то там, за светом и смехом, начиналась игра, в которую я не просила приглашения. Да начнётся битва.