Глава 28: Проигравшие

Все беды человечества держатся на одном простом постулате: несчастья рождаются либо от недалёкого ума, либо от неразделённой любви. За свою долгую жизнь я повидал тысячи пациентов, выслушал сотни слезливых историй, и почти каждая в конечном итоге упиралась в отсутствие последней. Когда-то это казалось мне забавным. Теперь — страшным. Любовь — чувство, неподвластное ни логике, ни здравому смыслу. Она заставляет людей совершать величайшие глупости, толкает на подвиги, развязывает войны и сама же становится причиной их закончить. «Я люблю тебя» — обыкновенный набор из трёх слов. Всего десять букв. Порой достаточно произнести их вслух, чтобы изменить ход истории. Когда-то я был уверен, что бросаться этой фразой проще простого. Женщины особенно падки на подобные вещи. Сам никому в привязанности не признавался — не было повода, — но не раз наблюдал, каких успехов можно добиться, окрестив статус отношений одним хлипким обещанием. Даже если солжёшь. Даже если не сдержишь слово. Даже если однажды передумаешь. «Какие же глупцы, — заносчиво рассуждал прежде, — какие слабые. Ведомые инстинктами, химическими реакциями мозга… готовые принять за любовь всё — похоть, страсть, желание, — что хоть отдалённо её напоминает. Бесполезные homines sapientes, пытающиеся придать своему жалкому бытию хоть каплю смысла». А потом в моей жизни появилась она. Чистейшая душа, готовая принести себя в жертву ради благополучия других. Душа, способная разглядеть свет даже в самых потаённых уголках ада. Душа, полная той самой любви — безусловной, безрассудной, — к тем, кто не заслуживал ни её доброты, ни её прощения. Душа, что была обещана мне. И душа, из-за которой я лишился сна. Беспокойно ворочался под одеялом, словно в предсмертной агонии, лишённый возможности слышать её тихое, мерное дыхание, гладить хрупкие плечи и целовать каждый миллиметр нежной кожи, воспламеняющейся под моими губами. Мне не хватало её тепла — особенно после всего произошедшего. Слюнтяй. Размазня. Потерял голову, как влюблённый мальчуган. Привязался к некогда смертной девушке, заигрался — да настолько, что пошёл на риск ради её воскрешения. И теперь не мог произнести три заветных, таких простых, но важных слова. Обнажить перед ней свою чёрствую душу, которая, как мне всегда казалось, была не способна на подобные порывы. Ведь любовь — это слабость, присущая низшим созданиям. Она выбивает почву из-под ног, заставляет сомневаться во всём — вплоть до собственной адекватности — и дарит бесконечную боль, если не взаимна. Вместе с любовью я познал ещё одно унизительное чувство — страх. Страх потерять. Не успеть. Проснуться однажды и не увидеть её рядом. Дальше — только хуже: ревность, собственничество, болезненная одержимость. И куча других побочных эффектов, размазавших меня по подушке. Я сам принял решение временно перебраться в гостевую комнату, чтобы не тревожить Одри. Ей требовалось восстановиться, выспаться и набрать вес. К тому же она сильно злилась на меня — возможно, даже боялась, хотя вряд ли. Во время нашей последней перепалки была полная уверенность, что она полезет в драку, но девушка просто ушла и с тех пор настырно игнорировала моё существование.

*Двумя днями ранее.

— Так понятнее? — Да… да, — запинаясь, выдавила из себя девушка. Склонившись над книгой, Энни водила пальцем по нужной строке, то и дело сбиваясь и виновато охая из-за собственной невнимательности. Моё присутствие влияло на служанку не лучшим образом. Раскрасневшаяся и напряжённая, она разрывалась между порочным интересом и чувством вины перед Господом, чьё Писание использовала в угоду личной заинтересованности. Стоило мне ненадолго отвлечься от книги, как она исподтишка, с благоговейным обожанием принималась жадно изучать мой профиль. Смущалась, теребила край косы, но всё равно смотрела на чужого мужа. Это причиняло лёгкое отвращение, смешанное с жалостью — её наивным фантазиям не суждено было сбыться. Слепое поклонение, будто перед ней сидел мессия, а не воплощение смерти и боли, снисходительно объясняющее слово Божье, не вызывало во мне ничего, кроме скуки. Как же лицемерны и пусты эти создания. И лишь та, чьего внимания ждал, пренебрегала мной. Собственно, именно это и толкнуло на жалкую, позорную затею: засесть с Энни за обеденным столом и ждать, пока моя упрямая мышка почует неладное, спустится вниз и угодит в ловушку. — Я утомила вас, наверное, — щебетала служанка, пока я, затаив дыхание, прислушивался к тихой девичьей поступи, замершей между первым и вторым этажом. Это было забавно. Одри никак не могла запомнить, что я способен уловить её участившийся пульс из другого конца поместья. Стоит мне захотеть — и прочту волнующие её мысли. И уж точно замечу, как она подслушивает наш разговор. — Ну что ты, милая, конечно, нет. Одарив Энни обворожительной улыбкой, я небрежно смахнул упавшие на лоб пряди и подпёр щёку кулаком, позволяя взгляду задержаться на девчонке ровно настолько, чтобы это можно было принять за неподдельный интерес. Для меня это было лишь игрой, а для неё — влажной, мучительной фантазией, которая никогда не станет реальностью. Испытывал ли я угрызения совести? Едва ли. Разве что перед Одри, чьи нервы собирался слегка пощекотать. — Тогда… я бы хотела разобрать ещё один псалом. А потом приступлю к обеду. Энни печально вздохнула, вероятно, понимая, что наше общение не идёт ей на пользу. И что эти женщины во мне находят? Ах, да. Внешность. Оболочка, ради которой они готовы залезть в штаны и обрадоваться вдвойне. И плевать, что под овечьей шкурой прячется кровожадный волк. — Что бы вы хотели… съесть? Шаги наверху прекратились. Одри замерла посреди коридора. Один, два, три, четыре… Длинный вдох в течение четырёх секунд. На семь задержать. На восемь медленно выдохнуть. Стандартная практика, помогающая справиться с накатившей тревожностью. Она повторила упражнение несколько раз, прежде чем наконец войти в гостиную. Гордо задрав нос, девушка проплыла на кухню, налила воды из графина и жадно отпила, оглушая меня своим бешеным пульсом. Моя маленькая мышка. Почему ты до сих пор не сломалась? — Удиви меня, — слова дались с трудом: самому противно было от разыгрываемой комедии. — Вся твоя стряпня мне по вкусу. — С-спасибо. Я постараюсь не разочаровать вас и в этот раз! Энни бросила быстрый взгляд на появившуюся Одри и поспешно вместе со стулом отодвинулась подальше, словно в оправдание. Её щёки залило виноватым румянцем, и она торопливо уткнулась в Ветхий Завет. Допив воду, Одри сполоснула стакан и просто ушла, демонстративно тряхнув волосами. Силой воли я сдержал раздражённый рык, выжидая, пока шаги не стихнут. — Продолжим в другой раз, Энни. Не посчитав нужным объяснять резкую смену настроения и окончательно утратив всякий интерес к этой игре, я встал из-за стола и пошёл к себе.

*Настоящее.

Читать мысли проще простого. Забираешься в чужой ум, оседаешь там, как чайная заварка, и, притаившись, сливаешься с потоком сознания. А если очень хочется, можно ненавязчиво повлиять на подопечного, подтолкнуть к действию. Так и поступил бы давно, вместо того чтобы разыгрывать спектакли, но с Одри всё было по-настоящему, а потому — сложно. Без труда сделал бы последний шаг, вошёл бы в наши покои прямо сейчас, разбудил её и признался в том, что не мог сложить в слова. Но она рьяно боролась со своими чувствами, и в какой-то момент я начал сомневаться, что всё делаю правильно, поэтому отступил… ненадолго. Погружаясь в тревожную дрёму, вдруг услышал, как скрипнула дверь на втором этаже. Встрепенувшись, словно сторожевой пёс, приподнялся на локтях, мысленно провожая беглянку вниз по ступеням. Она двигалась тихо, на носочках — забыла надеть тапочки или не посчитала нужным. Соскользнула с лестницы, постояла немного в коридоре, борясь со скачущим пульсом, и вместо того чтобы отправиться на кухню за водой (другой причины спускаться вниз я не видел), завернула в другом направлении — прямиком к моей спальне. Меня бросило в жар от предвкушения. В голове пронеслись десятки самых похабных картинок: её пухлые, приоткрытые губы, бесстыдные стоны прямо в ухо, дрожащие от истомы бёдра под железной хваткой пальцев, выгибающаяся навстречу спина… Её что-то испугало? Разозлило? Или она пришла задушить меня подушкой, как мать когда-то, чтобы отомстить за флирт со служанкой? Упав обратно, — не спорю, ей удалось меня заинтриговать, — я притворился спящим. Шаги остановились за дверью, и на какое-то время стало очень тихо. Только бы не ушла… только бы не передумала… Иначе придётся бежать следом. Тряпка. Одри почти не дышала, её выдавало только сердце, бьющееся с моим в унисон, — я, кажется, нервничал не меньше. Почти уверовал, надеясь, что она примет верное решение. Чёрт, какое же ужасное чувство — эта ваша любовь. По ощущениям напоминало отравление: голова кружилась даже в положении лежа, живот скрутило от подступающей тошноты. Так ещё и в паху всё окаменело от ожидания. Дверь с тихим скрежетом отворилась и захлопнулась. Девушка прижалась к ней с внутренней стороны и теперь дышала слишком часто, будто пробежала целую милю. Но это был не страх — точно нет. Нечто иное тяготило её. Казалось, прошла вечность, прежде чем она двинулась к постели. На цыпочках, тихо и боясь разбудить, она забралась поверх одеяла и подползла ко мне. Наблюдала за моим притворным сном, словно котёнок, ждущий внимания хозяина. С радостью приласкал бы её, выпади мне такой шанс. Одри подалась ближе, наклонилась. Одной ладонью упёрлась мне в грудь, а второй легонько погладила по волосам. С ней бы я помурлыкал, но пока ещё не пал так низко. Это действительно была она… моя Одри. Кожа прохладная и слегка влажная после душа; она всегда пахла невероятно сладко — одурманивающим ароматом сахарной ваты. Напоминала десерт, коктейльную вишню, а на вкус была ещё лучше. Причём всюду. Девушка поджала ноги и устроилась прямо на моих бёдрах, плотно прижимаясь сквозь тонкую ткань штанов. Её знобило от собственного необдуманного порыва, но она не останавливалась. Пальцами очертила скулы, погладила ямочки, кончиком носа провела вниз по щеке… и наконец поцеловала. Сначала совсем ненавязчиво, невинно, в краешек губ. А затем сорвалась в бездну — точнее, мы оба сорвались. Надо ли говорить, что инициатива перешла ко мне? Лёгким движением я отбросил разделявшее нас одеяло в сторону и притянул Одри вплотную. Разгорячённая грудь столкнулась с шёлковой тканью халатика — совсем короткого, застёгнутого всего на одну пуговицу просто ради приличия. Рванул полы в стороны: пуговица со звоном упала на паркет и покатилась под кровать. Стаскивая ткань с плеч, я хотел лишь одного — чувствовать её, кожа к коже, сжимать грубо, до безумия, чтобы не осталось ни единого миллиметра между телами, и брать, брать, брать… всё что угодно, всё, что она была готова предложить. Если бы кто-то наблюдал за нами — решил бы, что пытаемся съесть друг друга. Сталкиваясь губами, мы боролись за главенство в этом страстном поцелуе, напрочь позабыв о необходимости дышать. Сплетались языками, бесстыдно обмениваясь слюной, изучая каждый потаённый уголок рта, — граничащее с безумием возбуждение пробирало до костей. Одри постанывала мне прямо в губы, прижималась к выпирающему бугорку на штанах, подвергая нас обоих настоящей пытке. Ладони соскользнули ниже, очертили тонкую талию и вмялись в округлые ягодицы, с силой вжимая девушку в себя, заставляя её прочувствовать каждый сантиметр моего томящегося напряжения. На ней не было нижнего белья. Всё спланировала, хитрая лисица. Тёрлась об меня затвердевшими сосками и целовала как в последний раз — влажно, откровенно, крепко обвив шею руками. Посасывала нижнюю губу, оттягивала её зубами, наполняя воздух довольным причмокиванием. Я порывисто сел, и Одри, не медля, обвила ногами мою спину. Придвинулась ещё ближе, пальчиками перебирая волосы на затылке. Она развязно отдавалась поцелуям, будто завтрашнего дня не существовало и только сегодня — в эту ночь — можно было раствориться в моменте. Быть собой — раскрепощённой, возбуждённой, не прячущей собственных тёмных желаний. Она пришла использовать меня как мальчика по вызову, который жаждал этой близости с таким же рвением, окончательно одичав. Заявляла свои права, ведя ногтями вниз по торсу и оставляя саднящие царапины. Поразительно: мои глупые, манипулятивные провокации сработали на этой неприступной барышне, чей рот сейчас так охотно ласкал мой. Я планировал зайти дальше — хотел трогать её везде: мять, шлёпать, изучать пальцами самые сокровенные места, вылизать всю, с головы до ног… чёрт, искусать, съесть… Зарывшись в шелковистые длинные волосы, я надавил на затылок, прижимая Одри к себе. Мы сидели на кровати, вцепившись друг в друга, в безуспешной попытке оказаться ещё ближе, чем уже были. И целовались, целовались без остановки. Я не смел переступать черту — только не в эту ночь. Ждал, когда она наконец не выдержит и потянет штаны вниз, безмолвно прося взять её. И я возьму — глубоко, горячо, так, чтобы вопила от восторга. Но она не спешила. Губы распухли и болели — мы не отлипали друг от друга четверть часа, целовались так, будто это была последняя ночь вместе, а завтра мы проснёмся со стёртыми воспоминаниями друг о друге. Сбивчиво дыша, Одри разорвала поцелуй, мокрой дорожкой спускаясь вниз по шее. Инициатива всегда исходила с моей стороны — что в отношениях, что в постели, — и чувствовать такой напор было чертовски лестно. Она не скрывала, что хочет меня: язык скользил от ключицы до мочки уха, Одри потиралась об эрегированный пах, сексуально, плавно, точно пантера, выгибалась навстречу удовольствию. Пахла сексом и вожделением. Ломала мою выдержку. Чувствовала каменную плоть под собой, но зачем-то выжидала или надеялась, что я сделаю следующий шаг. В целом это уже не имело никакого значения: она окажется подо мной совсем скоро и будет изнывать до самого утра, в этом я не сомневался. Пальцы вдавились в девичьи бёдра, и лишь сейчас я обратил внимание на тонкое кружево, натянутое чуть выше колена. Чулки. — Ч-ёрт… че-е-ерт, Од-ри… — мозг отключился окончательно. Член был до того твёрдым, что начал болеть, неестественно натягивая ткань штанов. Хотел видеть её, но лунный свет, пробивающийся сквозь шторы, дарил лишь очертания безупречной фигуры: налитая грудь, тонкая, осиная талия. Аппетитные бёдра, между которыми всё давным-давно исходило влагой. Мне было физически необходимо оказаться внутри неё — растянуть тугие стенки, погрузиться в мокрое, сочащееся лоно до самого основания, чтобы услышать жалобные мольбы о пощаде, двигаться ритмично, неистово биться об её бёдра, пока она не начнёт выгибаться, трястись в судорогах… А потом овладеть ею опять — когда уже кончила и стала ещё мокрее, чем была до. Одри что-то сладко мурлыкнула мне на ухо, прикусывая мочку, и наконец положила тёплую ладошку на разрывающийся от семени член. Погладила рельеф и слегка сжала, упиваясь моим хриплым рычанием и полным контролем над ситуацией. — Думаю, на сегодня с тебя хватит, — её ласковый голос обжёг сознание. Одри разорвала контакт без угрызений совести: сползла с моих колен, накинула разорванный халатик на плечи и выскользнула за дверь, словно призрак. Всё произошло быстро — не успел и глазом моргнуть, а её уже не было. — Что за… Я вылетел следом за ней, поскальзываясь на повороте. За эти нелепые пару секунд успел сообразить, что к чему: Одри мне мстила, и, откровенно говоря, выбрала для этого самый гнусный метод. — А я думал, что умер и оказался в раю. Догнав её возле лестницы, я преградил девушке путь. Щёлкнул по выключателю — если уж нам не суждено заняться сексом сегодня, то должен был хотя бы увидеть то, чего меня лишили. Она сморщилась от яркого света. Растрёпанная, с покрасневшими, распухшими от поцелуев губами, с распахнутым шёлковым халатиком цвета её глаз и в чёрных кружевных чулках — Одри выглядела чертовски привлекательно. Безупречно, я бы сказал. Не мог отвести от неё взгляд — любовался. — Жестокая. Сама ведь не уснёшь теперь, — я был до того заведён, что на запасной план оставил мольбы и искренние извинения. — Засну как младенец от одной мысли, что ты страдаешь, — огрызнулась девушка, нервно запахивая раскрывшийся халат. Она злилась на меня из-за Энни. Мышка-таки угодила в мышеловку, а я — следом, туда же. — Отойди! — она дёрнулась в сторону — я за ней. Одри избегала моего прямого взгляда: при свете можно было заметить пылающий румянец на щёках. — Вредная. Я ведь просто хотел пощекотать тебе нервы. — А теперь можешь пощекотать свои яйца, чёртов манипулятор! — она рванулась в другую сторону, стараясь проскользнуть на лестницу, но вновь не успела: я поймал её в кольцо рук. И как на неё злиться? Одри пробуждала во мне инстинкты, каких прежде я не знал: защищать любой ценой, плевать на риски и смерть, помогать во всём — будь то битва за будущее или завязанные в бант ленточки на изящных щиколотках. Потребуется — забью мамонта, сам разделаю и приготовлю. Или поджарю Микаэля, подав его, как гастрономический деликатес, под видом заблудившейся чайки. Хотелось дарить нежность: целовать руки, утешать в грусти, сажать на колени и обещать расчленить любого, кто заставил плакать. Даже себя. Я смотрел на неё с привычной нагловатой ухмылкой, а она и не догадывалась, как внутри всё дрожит от волнения, когда эта девчонка глядит на меня с обидой и детским желанием отомстить. Знал бы я, как растопить холодное сердце этого неприступного создания, что в бешенстве металось по коридору, норовя убежать сразу после того, как целовала. — Это было очень… очень горячо, Одри. Должен признать, ты ударила ниже пояса. Напряжение в штанах никуда не исчезло, член всё так же настойчиво просился на свободу, напоминая нам обоим о только что случившемся. — Пропусти меня наверх, — её взгляд ненароком упал на мой пах, и Одри смутилась ещё сильнее. — Ты правда думаешь, что просто отправишься спать после того, что натворила, хитрая лиса? — я снисходительно улыбнулся, ловя её пальцами за подбородок и фиксируя в удобном положении — так, чтобы она смотрела прямо мне в глаза. — Именно. Не возьмёшь же ты меня силой! — с вызовом выплюнула девушка, обиженно морщась. — Зря ты так думаешь, драгоценная, — не дав ей опомниться, я подхватил её одной рукой под ягодицы и понёс обратно в комнату. Одри ничего не весила — лёгкая, как пушинка. — Немедленно пусти меня, извращенец! Ты меня не получишь! — маленькие кулачки обрушились мне на спину. — Я начну кричать и разбужу всех! — Ты сейчас в любом случае будешь кричать, милая, так что можешь начинать уже в коридоре, — я звонко шлёпнул её, и девушка не осталась в долгу: ощутимо укусила меня за плечо, продолжая строптиво вырываться. — Спятил? — завизжала Одри, натягивая халат на оголившиеся ягодицы. — Секс — это последнее, что ты заслужил своим гадским поведением! Захлопнув дверь, я провернул ключ в замочной скважине, оттянул штаны и отправил холодящий кожу металл в путешествие. — Придётся тебе добыть ключик, радость моя, — бросив Одри на постель, я навалился сверху, придавливая девушку своим весом. Она, разумеется, сопротивлялась как могла — даже начала щипаться. — Я ненавижу тебя, Малек! Моральный урод! — сдаваться моя любимая жена и не думала: надавила ладонями на плечи и, тяжело кряхтя, попыталась выползти, но так и не сдвинулась с места, застряв подо мной. Ударила несколько раз кулаками и опять укусила, теперь уже в другое плечо. — Но только моральный, верно? — я чмокнул её в губы, и Одри фыркнула. — Был в твоих мыслях… и всё про тебя знаю, ненавистью там и не пахнет, влюблённая девчонка. Мне нравилось её дразнить — особенно сейчас, когда мы оба были накалены до предела. — Пошёл вон из моей головы! Одри взревела от негодования, как маленький зверёк, чем вызвала во мне искренний смех и обрекла себя на ещё несколько поцелуев — на этот раз в шею. — Что, даже сейчас обо мне фантазируешь? Ещё совсем недавно она боялась меня, избегала и отказывалась вести диалог. А потом поняла, что я влип, и без зазрения совести стала отзеркаливать моё поведение, вдобавок подвергая систематическому физическому насилию. Я бережно перехватил тонкие запястья и мягко, но крепко прижал их над головой Одри. В комнате царил полумрак — сквозь щель в шторах, едва очерчивая изгибы её хрупкого силуэта, пробивался серебряный свет. Смех и перепалка утихли так же внезапно, как начались. Грубоватые касания сменились лаской — я просто находился рядом, вглядываясь в огромные зрачки, наблюдая, как наигранный протест тает, превращается в смирение и признание: всё, что между нами происходит, взаимно. — Смотри на меня, Одри, — прошептал я, касаясь губами её виска. Поначалу она игнорировала просьбы, пряталась в тени подушек, но в конечном итоге не выдержала — медленно повернула голову, встречаясь со мной взглядом. Вся решительность померкла: тонкие пальцы перестали вырываться из стальной хватки; девушка глубоко, размеренно дышала, успокаиваясь. Когда душевное равновесие было восстановлено, а притяжение стало до того тягучим, что его можно было потрогать, мои губы накрыли её — неторопливо, пробуя на вкус. Девичьи пальцы задрожали и сжались в моей ладони. Она шумно втянула воздух и окончательно обмякла, откликликаясь на ласку. — Негодяй… — уже гораздо менее уверенно прошептала она, позволяя углубить поцелуй. Я никогда не являлся поклонником поцелуев. Делал это при необходимости или в моменты сильной страсти, чтобы разогреть потенциальную партнёршу. А с Одри… С Одри это стало моим излюбленным занятием, постепенно перетекающим в хобби. Вовеки не целовался так много, как с ней. И это было просто восхитительно. С Одри многое в моей жизни происходило впервые. Пальцы свободной руки раздвинули половые губы, нашли клитор и нежно, круговыми движениями растёрли выступившую смазку. Девушка сдалась сразу же — приподняла бёдра и простонала. Не хотела признавать поражение, но просто не могла иначе — тело предало её. Одри уже давно была готова к проникновению, и мои касания лишь усилили эффект — влага потекла с удвоенной силой. Протолкнув указательный палец в пульсирующее отверстие, я подогнул его и надавил изнутри, отчего Одри протяжно заскулила, отбросив голову назад. — Хочется, правда? — я склонился к её уху. — Но ты не признаёшься, упрямая. Я погрузил второй палец, и тот вошёл с трудом. Стенки влагалища тесно сжались вокруг. Ох, это будет очень приятно. Я попробовал сотни женщин, порой в моей постели было до пяти красавиц за раз — но чтоб настолько сносило крышу от одной, совсем неопытной девушки, — такое впервые. Видимо, дело действительно в этой проклятой любви: секс без участия Одри больше не вызывал аппетита совсем, а с ней — превращался в обсессию. Прежде на простынях не раз оставались пятна крови — я терзал её без остановки, а она особо и не жаловалась, сама подавалась в ответ, впускала в себя член, далеко не подходящий ей по размеру, и кончала каждый раз, даже если поначалу было больно. Она больше не дерзила, не пыталась убежать. Молчала. Слова были излишни, мы оба знали, чего хотим. Притяжение было сильнее гордости, обид, бессмысленных перепалок. Я опять поцеловал её — на этот раз невесомо, кончиком языка раскрывая губы. Пока целовал, понял, что больше не выдержу — высвободил её руки, приспутил штаны и подтянул Одри ниже, с напором разводя её колени в стороны. Обхватил ладонью отяжелевший член, направил его меж раскрытых бёдер и налившейся головкой разогнал смазку меж половых губ. Плавно скользил вверх-вниз, намеренно раздразнивая клитор. — Д-да, — вскрикнула Одри мне в губы и тут же осеклась, мечась от нетерпения. Обнимать меня не хотела — вцепилась пальцами в простыню по бокам. Дальше мы застонали оба — в один голос. Её тело впускало моё — с протестом и одновременно удовольствием. Сантиметр за сантиметром я прокладывал дорогу, погружаясь всё глубже в тиски напряжённых мышц, пока не ударился пахом о промежность. Покачивая тазом, я умолял себя не кончать раньше времени — все двадцать с лишним сантиметров уместились в узком, мокром и горячем лоне, и любое неосторожное движение грозило закончиться мгновенной разрядкой. — Очень больно? — разорвав поцелуй, я столкнулся с Одри лбом. — Нет… — застенчиво призналась девушка, наконец перекладывая пальчики мне на плечи. — Останови… если начну сходить с ума. Наращивая плавный темп, я входил медленно, но с каждым толчком глубже, пока наконец не почувствовал: её тело приняло меня и теперь влажно скользило по выпуклым венам навстречу. Рука удерживала Одри за бок, задавая ритм, а она, подмахивая бёдрами, подавалась вперед. — Как же… — перевозбуждённая, она всхлипывала с каждым толчком, гладила мою шею под волосами и не могла выразить то, что было на душе. — Как ты… делаешь это со мной… Многообещающая прелюдия перетекла в нежные, полные любви прикосновения, где секс вдруг оказался не столь важным, как поцелуи, касания… и признания. Запястья Одри снова оказались зафиксированы над её головой, и на этот раз наши руки сплелись сами, подушечки тонких пальцев доверчиво легли на мои костяшки. Я осторожно прижал её к матрасу и, не прекращая плавных движений, принялся покрывать это податливое, откликающееся на каждый вздох тело сотнями поцелуев. Расцеловал влажную шею, горло, спустился по трепещущей ложбинке между ключицами к груди, едва ощутимо пощипывая губами горячую кожу. Прошёлся языком по соскам, поочерёдно втягивая их, а затем вновь поднялся к полураскрытым губам, что так нетерпеливо ждали моего возвращения. Снова поцелуи. Долгие, приторно-сладкие, до того трепетные, что в груди стало больно. Мы занимались сексом, но эта близость казалась мне настолько чистой, непорочной, почти святой. И хорошо было так, словно вот-вот проснёшься или выйдешь из состояния деперсонализации и перекинешь петлю через шею от бренной реальности. Одри обхватила ногами мои бёдра, и я толкнулся глубже, с каждым погружением задевая разбухший клитор. Внутри неё было очень хорошо — тесно и горячо, но спешки не было — в каждый толчок вкладывалось чувство, уже какое-то время поселившееся в сердце. — Я, кажется, умираю… — призналась девушка мне на ухо, на полуслове срываясь на стон. Похоже, опыт подобного секса был первым не только для меня. — Я, кажется, тоже… Что-то внутри меня щёлкнуло, оборвалось и тут же встало на место. Пришло чёткое понимание: сейчас именно тот, правильный, нерушимый момент, когда я хочу, чтобы она узнала. Больше не мог хранить этот свет внутри себя — он мучил меня, разрушал. Она должна была знать прямо сейчас — в моих объятиях, когда наши тела надёжно переплетены, когда мы сходим с ума, умираем от нежности. Слова родились сами собой, и стали точкой невозврата: — Я люблю тебя, Одри. — Н-нет… — мои чувства напугали её. — Ты что такое говоришь… прекрати… — девичья ладонь вырвалась из захвата, вслепую накрывая мои губы, но я продолжал шептать прямо в её дрожащую руку, между поцелуями: — Я так люблю тебя. — Не надо… — она жалобно умоляла. Тонкие пальцы задрожали, соскальзывая с моего рта. — Пожалуйста… — Делай, что пожелаешь с моим сердцем. Хочешь — разбей — оно всё равно твоё. — Замолчи, Малек. Остановись… Она замотала головой, будто я признался ей, что болен, и теперь зараза передастся и ей. Впрочем, примерно так и развивались наши отношения. Одри боялась моей любви и противилась как могла. Начала паниковать, извиваться, протестовать, а я наконец почувствовал себя абсолютно счастливым. Я не ждал от неё ответных признаний, не давил, а лишь открывал перед ней своё сердце, не боясь, что она всадит в него кинжал. Протест закончился, не успев начаться. Язык тела Одри обмануть не смогла. Накрывшая волна оргазма оказалась столь интенсивной, что она резко выгнулась мне навстречу, поджала пальцы на ногах и задрожала всем телом. Мышцы сжали меня так сильно, что двигаться дальше стало невозможно — она кончала почти с минуту, проглатывая стоны. А когда напряжение спало, хватило всего одного толчка, чтобы её затрясло с новой силой — и она кончила ещё раз, на этот раз с протяжным криком, задыхаясь от подступившей эйфории.