Глава 3. Лоно преткновения, или как Выручай-Комната получает травму

Выручай-Комната, будучи существом с тонкой душевной организацией и обширным опытом обслуживания самых пошлых студенческих фантазий, вздохнула – если бы у комнаты были лёгкие – и приготовилась. Запрос был ясен, как слеза страдания на щеке Малфоя: «Мне нужно место, где можно облагородить свою животную страсть обстановкой в стиле «Леди и бродяга, но оба токсичны». И вот, когда Гермиона и Драко в очередной раз синхронно зашагали по коридору седьмого этажа (он — чтобы скрыть боль за маской презрения, она — чтобы утолить жажду унижения), перед ними возникла дверь. Не простая дверь, а дверь с бронзовой табличкой, на которой было выгравировано: «Амбар для разврата. Версия 2.0. С любовью, ваша травма». Драко толкнул дверь своим худым, но доминантным бедром. Внутри пахло пылью, лавандой и подавленными социальными нормами. Комната превзошла сама себя. Это был не просто бордель викторианской эпохи. Это был бордель, оформленный дизайнером, который читал только адаптированные для детей комиксы по Диккенсу и смотрел «Шерлока Холмса» на пиратской кассете. Повсюду висели тяжёлые бархатные портьеры цвета увядшей розы, которую сорвали и бросили в лужу. Стояли козетки с шаткими ножками, явно говорящие: «Нас невозможно трахнуть, не опрокинув». На стенах криво висели овальные портреты, на которых изображённые дамы и господа смотрели с выражением глубокого разочарования и лёгкой тошноты. В камине симулировал горение магический огонь, который время от времени выплёвывал искры в форме маленьких неприличных силуэтов. Воздух был густ от запаха дешёвых духов «Греховный вечер» и скрытой истерии. — Чёрт, — выдохнул Драко с придыханием, полным одобрения. — Похоже на гостиную моей тётушки, которую все стыдливо называют «заядлой путешественницей». Гермиона замерла на пороге, её лоно уже трепетало в предвкушении эпического соития. Её взгляд упал на центральный предмет комнаты — огромную кровать с балдахином, украшенным плюмажем из страусиных перьев. — Это… аутентично? — неуверенно спросила она, снимая мантию. Под ней оказалось викторианское бельё, которое материализовалось на ней по желанию комнаты. Корсет, удушающе тесный, и истончённые чулки с подвязками, украшенными бусинами в форме крошечных черепов. Видимо, комната пыталась соединить эротику и готику, чтобы понравилось её брутальному кавалеру с ранимой душой. — До аутентичности мне сейчас, как до благородных поступков, — прохрипел Драко, уже срывая с себя галстук, который тут же превратился в змею. Он двигался к ней, как голодный самец мантикоры. — Ты пахнешь… горячим сахарным печеньем в этой дурацкой обстановке. Это сводит меня с ума. Я хочу разбавить эту бутафорию твоим оттраханным телом, покрытым моей спермой. Он схватил её за талию, затянутую в корсет, и притянул к себе. Гермиона вскрикнула — от тесноты корсета и сладкого ужаса. Его губы обрушились на её чело, затем сползли к устам, которые он обследовал языком, как археолог, ищущий скрытые смыслы. — Эти пуговицы… — зарычал он, безуспешно пытаясь разорвать тонкую ткань её блузы. — Проклятая викторианская сдержанность! — Магия, Драко, — прошептала она, извлекая палочку. Одним движением она испарила одежду с них обоих, оставив только её корсет (потому что его невозможно снять без посторонней помощи, а посторонняя помощь нарушила бы интимность момента) и его носки – зелёные с серебряными змейками. Они рухнули на кровать, которая проскрипела трагически и многозначительно. Перья с балдахина посыпались на них, как снег в доме с привидениями. Их соитие не было любовью. Это было историческое реконструкторство с элементами порнографии. Драко, как и полагается, вошёл в её лоно (оно было уже влажным от предвкушения и лавандового масла, которое заботливо предоставила комната). Он двигался с жестокостью сапёра, разминирующего мину викторианской морали. Каждый толчок сопровождался скрипом кровати, вздохами портретов на стенах и далёкими звуками уличной шарманки, которую Комната наивно считала обязательным аудио-сопровождением эпохи. — Ты… ты развратная служанка с умными мозгами, — выдавил из себя Драко, его лицо было искажено мукой и удовольствием. — Я заплачу тебе… галлеонами презрения. — Да! — закричала Гермиона, потому что надо было кричать, а не потому что ей было по-настоящему хорошо. Её корсет впивался в рёбра, второй и третий оргазм смешивались с чувством острой нехватки кислорода. Она видела перед глазами пятна — то ли от экстаза, то ли от гипоксии. Вдруг один из портретов на стене ожил. Дама в чепце склонила голову и произнесла ледяным тоном: — Молодой человек, вы не прикрыли ноги покрывалом. Это может привести к смертельной простуде и общественному порицанию. Драко, не прерывая ритма, швырнул в портрет пустую декоративную вазу. Та разбилась с жалобным звоном. — Заткнись, призрак! Я выражаю свою боль! В этот момент стена напротив стала прозрачной, а затем начала напоминать окно в соседнюю комнату. Там, за стеклом, сидели Гарри и Рон. Они были прикованы к стульям, с чашками холодного чая в руках. На их лицах была маска абсолютного, всепоглощающего ужаса. Над их головами парила невидимая надпись, которую можно было прочесть по губам: «ЗАЧЕМ?» — Не обращай внимания, — прохрипел Драко Гермионе, заметив её испуганный взгляд. — Это просто наши внутренние демоны. Продолжай. Она закрыла глаза. Когда она открыла их снова, Гарри и Рон исчезли, а на их месте была заспиртованная рыба в банке, которая смотрела на них тем же осуждающим взглядом. Через десять оргазмов, три сломанные пружины кровати и одну слезу скупого раскаяния, скатившуюся по щеке Драко, всё закончилось. Они лежали среди обломков бутафорской мебели и своих чувств. Драко закурил. Сигарета появилась в его пальцах из воздуха — видимо, Выручай-комната сдалась и просто начала материализовывать предметы по первому требованию. Внезапно из потолка раздался голос — спокойный, вежливый и смертельно усталый. Это был голос самой Комнаты: — Уважаемые… пользователи. Ваш сеанс истекает. Прошу освободить помещение. Мне требуется не менее четырёх часов, чтобы привести себя в порядок после такого… напора неисторических деталей и психологических проекций. На будущее: викторианские дамы не называли свои гениталии «лоно» во время полового акта. Это анахронизм. И, мистер Малфой, пожалуйста, больше не швыряйтесь антиквариатом. Он магически привязан и чувствует боль. Драко и Гермиона молча оделись. На прощание он швырнул на кровать несколько галлеонов. — На… ремонт, — бросил он в пространство. Когда они вышли, дверь бесшумно растворилась в стене, а затем на её месте появилась надпись, нацарапанная самой кладкой: «В отпуске до дальнейшего уведомления. По вопросам секса в исторических декорациях обращайтесь к призраку Почти Безголового Ника. Он насмотрелся всего за свои пять веков». Гермиона и Драко пошли по коридору в противоположные стороны, не обменявшись взглядами. У неё ныло лоно и чело. У него болела душа и правое колено, которым он ударился о викторианский комод. Где-то далеко, в гриффиндорской гостиной, Рон безутешно ел пудинг, пытаясь заесть увиденное, а Гарри писал жалобное письмо Дамблдору в мир иной, умоляя того вмешаться, хотя бы в форме призрачной поучительной притчи. Но они оба знали — это была только середина истории. Впереди их ждали ещё семьдесят-с-хером глав, включая сцену ревности в оранжерее, где Драко будет сравнивать её с ворвавшимся в его жизнь вихрем, свадьбу под дождём из пепла и слёз, рождение сына Скорпиуса Гипериона Малфоя, который с первого вздоха будет пахнуть старыми книгами, деньгами, сигарами и несбывшимися надеждами.