14. Theatrum Mundi

Утро было серым и тусклым, что, впрочем, вполне типично для начала сентября. Самое странное происходило в мелочах. Малфой проснулся раньше будильника. После горячего душа вытер запотевшее зеркало ладонью и обнаружил, что отражение выглядит как-то… удовлетворенно. На улице лил сильный дождь. Обычно это становилось отличным поводом ненавидеть все вокруг, но сегодня он просто раскрыл зонт и вышел к палатке, не ускоряясь и не проклиная небо. Перед уходом пожелал Вольфу хорошего дня, а в Министерстве придержал дверь первому попавшемуся сотруднику и перекинулся парой фраз с уборщиком. Тео успел спросить, не заболел ли он. Блейз поинтересовался, не под Империусом ли. Поттер уточнил, все ли в порядке. Малфой закатил глаза на всех троих, но даже мысль о куче работы в архиве не смогла вернуть его в привычное состояние. В кабинете уже лежало уведомление с печатью. Судебное слушание назначили на сегодня, на 16:00. Это было неожиданно, но не выбило из колеи. Юстас, конечно, не упустит шанс. В лучшем случае начнет возмущаться из-за осквернения частной собственности и требовать показательного наказания. В худшем — приплетет Берка и заговорит об угрозе безопасности, якобы именно Малфой подсылал людей к чужому дому. Смяв бумагу, он закатал рукава рубашки и устроился за столом. Пусть болтает. Чем больше Юстас говорит, тем проще поставить его на место. Вейн не выдерживал давления и был из тех, кто всегда ошибается, если дать ему достаточно пространства для речи. Драко справится. Слова — его территория.

***

Их он услышал раньше, чем увидел. Сначала в коридоре заскрипели колесики, затем раздался голос Тео: — Левее. Держи левее! — Я и так держу! — возмутился Блейз. Последовал глухой удар и небольшая пауза. — Ничего, — заявил Тео. — Вмятина в стене всегда там была. Забини появился первым, проталкивая в проем большую доску на металлической стойке, прикрытую белой тканью. Следом вошел Нотт, поддерживая конструкцию с другой стороны. — Нет, — вздохнул Драко. — И тебе приветик, — ответил Тео. — Уберите это из моего кабинета. — Визуальные материалы улучшают восприятие информации, — Блейз аккуратно установил подставку, проверил, не шатается ли она, и отступил на шаг, оценивая. — Тео, немного правее. Свет должен падать под углом. Забини торжественно сдернул ткань. На доске красовался аккуратный график с подписанными осями и обозначениями в правом нижнем углу. По горизонтали тянулись даты, по вертикали шли цифры. Кривая уныло колыхалась почти по самому низу, а на последнем отрезке значительно взлетела вверх и застыла на отметке, обведенной кружком. Рядом было подписано: «сегодня». Сверху крупными буквами значилось: «ДИНАМИКА НАСТРОЕНИЯ Д. (2000–2004)». — Блейз оформлял, — произнес Тео. — У него почерк красивый. — Я старался, — улыбнулся тот без тени иронии, устраиваясь в кресле и закидывая ногу на ногу. Малфой провел ладонью по лицу, поддаваясь накатившему изнеможению. — Cмотри, — Тео снял с края подставки длинную указку и постучал по нижней части графика. — Вот это ты в обычном состоянии. Указка сдвинулась чуть выше. — Небольшой подъем был, когда Блейз на неделю перестал пить кофе с корицей, и ты перестал ворчать по утрам из-за этого запаха. В обычные дни я бы дал тебе два из десяти. Иногда дотягиваешь до трех. В понедельник стабильно падаешь до полутора. Нотт ткнул на резкий пик. — А это сегодня. Восемь с половиной из десяти, и день еще не закончился. Для сравнения, твой прежний рекорд — пять. И то в день, когда на уровне прорвало трубу с реагентом для прочистки, и всех распустили по домам на четыре дня. Ты вернулся с таким видом, будто съездил на курорт. — Это был хороший день, — высказался Малфой. — Не сомневаюсь. Но сегодня ты на работе, и никто тебя отсюда пораньше не отпустит. Зато есть Гермиона Грейнджер, которая живет в твоем доме вторую неделю. — И вчера вечером, — добавил Блейз, — ты, повторю, вернулся домой, где тебя ждала Грейнджер. А сегодня насвистывал в коридоре. — Не было такого. — Уборщик слышал, — сообщил Тео, опускаясь на подлокотник кресла. — Я уточнил. Склонив голову, Драко посмотрел на них и всерьез задумался, не пора ли ему сменить круг общения. Блейз тем временем глянул на график позади себя. — Мы перебрали варианты. Версия первая: хорошие новости по работе. Исключено по известным причинам. Вторая: ты разобрался с телевизором и ощутил власть над миром. Сомнительно, ты бы гордился этим громче. Третья: ты выспался. Возможно, но скачок такой высоты это не объясняет. — Версия четвертая, — продолжил Тео, — что-то произошло вчера с Грейнджер. — Ничего не произошло. Оба выглядели одинаково разочарованными. — Хорошо, — Нотт направил на него указку. — Тогда объясни подъем. — Корреляция не равна причинно-следственной связи. Почесав щеку, Блейз обменялся с Тео быстрым взглядом. — Ты понял, что он сказал? — Нет, — признался тот. — Профессиональная лексика, — бросил Малфой. — В обычной жизни ты говоришь «это бред», — напомнил Тео. — А сейчас звучишь как заучка. — Как одна конкретная заучка, — вставил Блейз. Малфой не ответил. Ему не хотелось превращать Грейнджер в тему для шуток и издевок. Пусть смеются над ним, сколько влезет, но он не собирался делать ее частью их развлечений. — Слушай, — Тео произнес более добродушно, вероятно, считав его эмоции. — Она уже у тебя в сердце. Это нормально. Даже в каком-то смысле логично. Блейз согласно промычал, откидываясь назад. — Мы не просим подробностей, — подхватил он. — Нам достаточно факта. Что бы ни произошло вчера, оно подняло тебя на восемь с половиной. Это абсолютный рекорд за четыре года наблюдений. — Ничего не произошло, — повторил он тем же сухим тоном. — Ага, — скептически сказал Блейз. — Разумеется, — фыркнул Тео. Драко выровнял край пергамента по столу и положил перо параллельно листу, словно порядок на поверхности мог заменить беспорядок в голове. Нотт поднялся и хлопнул Забини по спине, подзывая его следом, после чего вернул указку на крючок. Ни один из них не проявил намерения убрать доску. — Вы оставите ее здесь? — На случай если динамика продолжится, — подтвердил Тео. — Данные лучше фиксировать в реальном времени. — И если сегодня вечером тоже «ничего не произойдет», завтра принесем вторую. Для сравнительного анализа. — Идите уже. У порога Нотт задержался: — Малфой, нам достаточно вот этого, — он еще раз ткнул на доску, улыбнувшись. — Давно пора. Дверь за ним закрылась. Драко внимательно изучил кривую, которая три года ползла по дну, но взлетела на четвертом. Подойдя к доске, он взял маркер из держателя и стер прежнюю отметку вместе с кружком. Потом провел линию вверх и поставил точку на отметку десяти.

***

Другие неприятности начались тогда, когда он увидел Скитер в зале суда. Не заметить ее было невозможно, потому что она сидела на скамье для публики, и ее ярко-красный костюм резал глаз на фоне темных мантий и серых пиджаков. Прессу сюда обычно не допускали. Формально это объясняли тем, что нельзя создавать давление. На деле же не хотели превращать процесс в представление. Скитер, однако, была на месте. Значит, кому-то понадобился шум, или кто-то щедро оплатил ей вход. Драко понял, что даже не знал, о чем сейчас говорят в газетах. Не представлял, что она уже успела навесить на Гермиону, какие детали переврать, что придумать про него. Слишком удобно было жить, притворяясь, что слова на бумаге его не касаются. Теперь ему следовало быть осторожнее. Никаких лишних фраз и жестов, которые она уже завтра развернет в заголовок. Окклюменцию пришлось поднять в тот же миг. Судьи ожидали на возвышении, секретарь готовился вести протокол, а Вольф завел Грейнджер и вышел в коридор. Драко видел ее краем глаза, как и красное пятно Скитер у прохода, но не позволил себе повернуть голову в их направлении. Заседание открыли быстро. Юстас начал так, как и ожидалось. Он вцепился в Малфоя через историю со своим домом и следователем, намекая на давление и скрытность. Подал это как предупреждение, что защита сама опасна и склонна к нарушению правил. Дождавшись, пока он закончит, Драко зафиксировал, что обвинение уводит слушание и пытается вести второй процесс внутри первого. Он потребовал либо прямых доказательств, либо прекращения обсуждения. Суд встал на его сторону и пресек лишнее. Вместе с тем стало шумнее, перешептывания множились, и каждый хотел успеть сказать свое до того, как все снова затихнет. Вейн, заметив, как публика уже разогрелась, не стал упускать момент и перешел к делу Гермионы. Подойдя к скамьям, он заговорил увереннее. — Давайте начистоту: Долохов был врагом. Его ненавидели многие, и это правда. Слова звучали заранее отрепетированными, без привычной суеты. Малфой предположил, что его вчерашний отгул был связан не с инцидентом, а с заучиванием сценария для сегодняшнего выхода на сцену. Юстас казался вылизанным до абсурда. Даже волосы явно походили на парик, а по лицу поверх кожи лежал макияж. — Но прежде чем говорить о нем, позвольте рассказать одну историю об обычной семье. Джин и Ричард, магловские врачи, уважаемые люди. Спокойная жизнь в тихом районе. И дочь. Девочка-отличница, которой они гордились. Присутствующие затаили дыхание, и помещение погрузилось в тишину. Драко удержал внимание на судьях. Его ментальный блок стоял глухой стеной. — Их дочь ушла в мир, который они не понимали. Тем не менее, они продолжали делать то, что делают хорошие родители. Любили, ждали и верили, что все будет хорошо. Кто-то на задних рядах закашлялся, и Юстас сделал паузу. Первое, что Драко уловил, было не мыслью и не эмоцией. Лишь едва уловимая скованность в плечах. — Какое-то время так и было. Девочка училась, справлялась, взрослела. Потом началась война. И события, которые для родителей оставались далекими новостями, для нее стали реальностью. Она оказалась в их самом центре и вышла не просто живой, а героиней. Для родителей это было облегчением. Дочь жива, война позади, можно снова жить спокойно. И именно поэтому то, что случилось дальше, нанесло такой сокрушительный удар. Вейн принялся ходить вдоль первого ряда публики, проводя пальцами по полированному дереву. Малфой осознал, что перестал понимать смысл его слов. Зал словно накрыло плотным вакуумным куполом, прекратился шелест, затихли скрипящие перья. Эта внезапная, оглушительная тишина давила на барабанные перепонки хуже пронзительного крика. — Одна ночь изменила все. Два года назад, в родительском доме случился пожар. Ричард погиб. Джин выжила, — продолжал Вейн. Достав из кармана белоснежный платок, он прижал его к уголку глаза. — Выжила — это, пожалуй, не совсем точное слово для того, что с ней произошло. Она существует, она дышит. Но той женщины больше нет. Грейнджер сидела неподвижно. Ни опущенной головы, ни бегающих глаз, ни малейшей попытки прервать его. Ее окаменевшая поза оставалась неизменной, и только на щеке едва заметно дернулся мускул. Ощущение удушья охватило Малфоя изнутри, а вдохи превратились в короткие, рваные глотки. — В пригороде, где они жили, трагедию обсуждали неделями. Маглы записали причиной бытовую неисправность. Девочка не поверила. Она обратилась в Министерство Магии, но, получив отказ, не остановилась, а использовала свое влияние и связи. Попросила Гарри Поттера, тогда еще простого аврора, провести неофициальное расследование. Умоляла его найти то, чего не существовало. И даже лучший аврор столетия был вынужден подтвердить: магического следа нет. По сплошной стене, в самом ее низу, пошла маленькая трещина. Его пальцы под столом впились в ладони, оставляя ногтями глубокие лунки-полумесяцы, но физической боли не было. Тело отключилось, бросив все оставшиеся силы на удержание рушащегося сознания. — После такого люди редко остаются просто печальными. Им нужна причина. Нужен тот, на кого можно возложить ответственность. И если имя, которое подходит под эту боль, находится, то ненависть перестает быть общей. Она становится направленной. Сквозь разраставшуюся брешь хлынули звуки, царапая нервы. Они дробились на части и отдавались в висках. Раздался отрезвляющий скрежет металла, когда Гермиона дернула скованными руками. Шепот с задних рядов: «Грейнджер», прерванный грубым шиканьем. Секретарское перо запнулось, прежде чем быстро застрочить по пергаменту. — Вы уже догадались, о ком я говорю. Девочка из этой истории — та, что сидит сейчас перед вами. А имя, которое она нашла для своей боли, — Антонин Долохов. Драко заставил себя стянуть щиты сильнее, до тупой боли в затылке. Лицо удерживал ровным, но внутренний отклик больше не поддавался контролю. — Долохов мертв, но вопрос в другом. В том, как именно он умер. И в том, что это говорит нам о человеке, который это совершил. Появилось желание сделать что-то физическое. Встать. Сказать. Прервать. Но тело не слушалось. Мышцы налились свинцом, намертво блокируя любой порыв. — Первоначально следствие предполагало применение Сектумсепры. Заклинание известное, след характерный. Версия логичная, особенно если речь идет о ком-то с магической подготовкой. Но экспертиза показала другое. Это было сделано ножом. Не случайной магией, не всплеском, а предметом, который нужно держать в руке и применять близко. Стала понятна простая вещь: окклюменция больше не работала сама по себе. Защита сохранялась только благодаря его непрерывному контролю. Стоит отвлечься хоть на секунду, и она с грохотом обвалится. — Только задумайтесь, двадцать семь ударов. Магия — это миг. Взмах палочки, вспышка света — и жизнь обрывается. Это чисто, быстро, почти милосердно. Но нож? Нож требует усилий. Он требует, чтобы вы чувствовали, как лезвие входит в плоть. Чтобы вы слышали дыхание своей жертвы. Чтобы ваши руки стали скользкими от чужой крови. Ее глаза сместились и остановились на нем. Внутренний барьер угрожающе завибрировал, готовый рассыпаться в пыль. Это был предел. Малфой резко опустил веки, трусливо прячась в темноте, но выбора не оставалось. Ему нужно разорвать зрительный контакт, чтобы не позволить защите обрушиться прямо здесь. Потому что за ней скрывалось то, чего эти люди не имели права видеть. Его отчаяние. Выпотрошенная душа. Сорваться сейчас значило бросить собственную боль стервятникам вроде Риты Скитер и десяткам зевак, пришедших посмотреть на шоу. — Это не несчастный случай. Не самооборона в пылу схватки. А систематичная, растянутая во времени расправа. Каждый из этих двадцати семи ударов был выбором. Выбором убивать снова, и снова, и снова. Это преступление, которое выходит за рамки обычной человеческой ярости. Но главное — если сломается он, рухнет и она. Она не нуждалась в его слабости. Ей нужен тот самый непоколебимый, невозмутимый ублюдок Драко Малфой как гранитная скала, о которую она могла бы опереться. Если он покажет свою уязвимость, то выбьет из-под нее последний якорь. Сорванные щиты неминуемо потянут за собой ее собственные. И ради того, чтобы она выстояла, он должен был запереть себя внутри и не сметь чувствовать ничего. — Я не прошу вас ее ненавидеть. Не прошу забыть, кем был Долохов. Я прошу лишь об одном — не позволять горю становиться оправданием. Сегодня мы назовем этот выбор «справедливым», а завтра нам придется оправдывать следующий. И тот, что неизбежно последует за ним. Драко загнал эмоции на самое дно и открыл глаза. Вокруг больше никого не существовало, теперь он смотрел только на нее, безмолвно предлагая свой холод в качестве щита, за которым она сможет укрыться. — Если бы смерть ее отца и сумасшествие матери и не были несчастным случаем, они заслуживали того, чтобы виновный ответил перед законом, — голос Вейна упал до свистящего шепота. — Но то, что их дочь сделала той ночью, — не справедливость. Это безжалостная, кровожадная расправа. И она это знает. Посмотрите на нее. Она знает это лучше всех нас. Взгляд Гермионы стал продолжением его. Теперь их было двое. Две идеально ровные линии в зале, полном лицемерных гримас и пустых вздохов.