19. Fiat Voluntas Tua

Драко не знал, каково это — оборвать чужую жизнь. Не знал, что именно ломается в человеке в тот миг и как носить это в себе дальше. Но сегодня он подумал, что смерть не уходит вместе с убитым. Какая-то ее часть навсегда прорастает в тех, кто выжил. В Тео она пряталась в легкости, с которой он смеялся, шутил и избегал малейшего намека на серьезность. В Джин она продолжалась в стеклянных глазах, в ее беспощадном угасании. А Гермиона несла в себе слишком много потерь, чтобы выйти из них целой. Не только Долохова, но еще и отца, матери, прежней жизни, самой себя. И Драко пугала мысль, что в ней уже давно идет внутренний распад. «Иногда так и имитируют, пока не станет правдой». Делала ли она сейчас то же самое? Были ли ее спокойствие, мягкость и поцелуи не признаком того, что стало легче, а имитацией, единственным способом удержаться и сыграть нормальность? Вдруг Гермиона не была в порядке ни минуты, а он слишком рано поверил в ее несокрушимость. Факт с палочкой Беллатрисы стал для него пугающим откровением. Это не делало Грейнджер похожей на его тетку — даже мысленно Малфой не позволил бы себе подобного сравнения. Но это подтверждало, что случившееся въелось в нее глубже, чем он смел воображать. Прежде все укладывалось в рамки понятной стратегии. Что бы ни притащил Вейн, какими бы грязными ни были попытки вывернуть ее наизнанку, все это оставалось в пределах понятного: факты, формулировки, слабые места обвинения, нужный нажим. После Джин и признания Гермионы о том, какой ценой ей вообще далось дожить до этого дня, он перестал понимать, что именно пытается спасти. Подсудимую? Да. Репутацию? Возможно. Свободу? Если повезет. Но саму Гермиону? Ту ее часть, которая еще уцелела? Для такого победы в суде было недостаточно.

***

Драко повернулся к ней вполоборота. Синеватый свет телевизора скользил по ее щеке, подчеркивая остроту подбородка и сомкнутых губ. В первые встречи в допросной любое движение, должно быть, давалось ей через силу. Сесть, вдохнуть, повернуть голову — любая из этих мелочей наверняка причиняла боль. Но ведь Грейнджер ничем себя не выдала. Она выглядела почти обычно. Или он был настолько слеп? — Вчера на тебе не было синяков и следов на руках, — заметил он, всматриваясь в ткань свитера поверх ее ключиц. — К тому времени все сошло. И когда я приехала к тебе, Ханс дал мне заживляющее. — Что еще он для тебя делал? — Обезболивающее. Успокоительное. Очищающее, — перечисляя, она стряхнула пепел в переполненную пепельницу на краю стола. — Много чего. Всегда находился кто-то другой, кто видел происходящее раньше него. Он же упускал очевидное и неизменно приходил к истине с опозданием. Так было с Тео, с Блейзом, а теперь повторялось с ней. Драко сидел на диване совсем близко, и все равно ощущал себя бессмысленно далеким. Его способность читать людей заканчивалась там, где начинался надлом тех, кто был ему дорог. — Целитель, у которого сейчас Джин, — проговорил он севшим голосом, — ему можно доверять. Он мог бы прийти к тебе. Просто поговорить. От короткой затяжки огонек на конце сигареты вспыхнул ярче. — Нет. Именно здесь ему стоило бы остановиться. Дать ей переварить последние события и уйти к себе, не пытаясь сразу же решить все проблемы. Но тревога, поднявшаяся еще в церкви, гнала его вперед по тонкому льду. — Он много лет работал с повреждениями разума. С затяжными состояниями и последствиями длительной травмы… — Я сказала «нет». Ты меня не слышишь? Придвинувшись к ней, он невесомо накрыл ее согнутый локоть. Грейнджер оторвалась от экрана и пригвоздила его к месту немигающим взглядом, пропитанным той самой горечью, которой она только что до предела наполнила свои легкие. Два года назад, в коридоре Министерства, ему почудился ее мимолетный запах, хотя саму Гермиону он не увидел. Если бы он тогда не дал этому мгновению уйти, а протянул руку, то стала бы эта история другой? — Ты пережила больше, чем должен выносить любой человек. Гермиона выпустила длинную струю дыма ему в лицо. Горький туман заполнил пространство между ними, щипал глаза, но Драко не отстранился. И тогда она сама жестко вывернулась, вдавила окурок в пепельницу и поднялась на ноги. Увеличивая дистанцию, она перечеркивала то зыбкое доверие, которое они строили по крупицам. Все вернулось к исходным позициям, где Грейнджер была недосягаемой, а Малфой — сторонним наблюдателем. Она отошла к окну, обхватив себя за плечи и оказавшись у него за спиной. Драко сжал в кулак пустую ладонь, которая еще мгновение назад касалась ее. Наверное, он и в том коридоре не смог бы ее удержать. Она всегда была стихией, которую невозможно приручить. Чем крепче он пытался ее держать, тем стремительнее она утекала. Возможно ли, что в этом был неизбежный финал, который он никогда не смог бы отменить? — Поверить не могу, — в ее тоне закипала ярость. — Едва я тебе открылась, ты сразу решил показать меня специалисту? Чтобы он покопался в моей голове и вынес вердикт: можно меня еще выпускать к людям или пора запирать в четырех стенах? Уже подыскиваешь мне палату, Малфой? — Помощь не сделает тебя слабой, — глухо отозвался он. — Зачем она мне? Давай, скажи. Для тебя я тоже недостаточно нормально себя веду? Чувствую? Говорю? Что именно тебя так потрясло? То, что палочка Беллатрисы признала во мне свою? Встав с дивана, Драко приблизился к Гермионе, но она так и осталась к нему спиной. Он начал понимать, что могло задеть ее. Не само предложение о целителе, а то, как он невольно заставил ее всмотреться в правду, от которой она так старательно отворачивалась. Если ей и без того было страшно терять себя прежнюю, то сказанное вслух подтверждение резануло по живому. — Грейнджер, я не считаю тебя… — Или то, что я бросилась на шею первому, кто оказался рядом? — с раздражением оборвала она. Ее слова задели куда сильнее прежней враждебности. Она нападала первой, била туда, где у него тоже должно заболеть. И, черт подери, попадала точно в цель, безжалостно растаптывая то единственное, что для него было настоящим. Челюсть Драко напряглась. — Ты правда так обо мне думаешь? — пробормотал он сквозь сжатые зубы. Гермиона обернулась. Драко ожидал новой вспышки гнева, но она мрачно сдвинула брови, разглядывая его лицо. — Я думала, ты не такой, как они, — ее руки безвольно упали вдоль туловища. — Я всерьез считала, что ты понял… принял меня настоящую и не станешь отступать. Она горько усмехнулась, опуская глаза. — Меня начали называть спятившей в тот же день, как закончилась война. А если это повторяют из раза в раз, понемногу начинаешь сомневаться, прислушиваться. Искать в себе подтверждение. Но от тебя… Ты ведь не был таким. Что изменилось? Это чувство отзывалось в Малфое чем-то знакомым. Чужая предвзятость преследовала его всю жизнь, отнимая право на ошибку или слабость, на саму личность. Для мира он был либо клейменым преступником, либо высокомерным аристократом. И сейчас он поступал с ней так же. Не просто предложил помощь, а наклеил на нее ярлык «неисправна», лишив ее той крохи свободы, которую она нашла рядом с ним. Вспомнились обрывки разговоров с Поттером. Тот признавался, что после войны чувствовал себя абсолютно потерянным. Но Гарри тогда прощали все. Его меланхолию называли «усталостью героя», его замкнутость — «правом на уединение». Почему с Гермионой мир был столь беспощаден? Почему Уизли, видевший все то же самое, так легко перешел от любви к осуждению? Почему ее надлом воспринимали как безумие, а не как горе и скорбь? Она уставилась на край черной сутаны, и на ее лице отразилась ясность. — Вот в чем дело. Ты видел ее сегодня. И что же, представлял, как однажды это случится со мной? Как я забуду, кто передо мной, буду пускать слюни и не узнаю собственного имени? Драко хотел возразить, но это было бы ложью. Истина же заставляла в каждой мелочи видеть предвестие конца. Однако признаться в этом означало предать ее именно там, где она и без того распадалась на части. Тишина затягивалась, становясь более красноречивой. — Иди ты к черту, Малфой. Она двинулась мимо, но, когда поравнялась с ним, Драко повиновался слепому импульсу и сомкнул пальцы на ее запястье. Под кожей загнанно колотился ее пульс, вторя стучащей крови в его висках. — Отпусти, — прошептала Гермиона, выдергивая руку. После всего пережитого он просто не мог потерять ее снова. Драко сдался собственному отчаянию. Как только она разорвала контакт, он сделал решительный шаг, отрезая путь к лестнице. А затем упал к ее ногам. В нем не уцелело даже гордости, фамильной аристократической выправки или сдержанности. Драко Малфой, который никогда ни перед кем не преклонял колен — ни перед судом, ни перед Темным Лордом, ни перед отцом, — сейчас тяжело опустился на пол с глухим ударом. Все свелось к обнаженной, кровоточащей готовности отдать ей себя без остатка. — Я буду для тебя кем угодно, — надломлено выдавил он. — Мне все равно. Но не вычеркивай меня из этого. Умоляю, Грейнджер, не отталкивай. Драко сделал судорожный вдох, скребя ногтями по дереву. — Если тебе нужен тот, на кого можно свалить свою боль, — пусть это буду я. Ненавидь меня, срывайся на мне, вымещай на мне то, что не можешь удержать внутри. Возьми от меня столько, сколько потребуется. Я сделаю для тебя все. Согнувшись, он прижался лбом к ее бедрам. Малфой мечтал стать ее тенью, ее незыблемой опорой, но горькая правда заключалась в том, что это она была тем фундаментом, который не давал его руинам окончательно сравняться с землей. — Только не пытайся справиться одна. Я не вынесу этого снова. Полы его одежды, призванной символизировать чистоту и духовную власть, безвольно распластались по пыльному паркету. Строгий воротничок, давивший на горло, больше не делал его фигуру монументальной, а подчеркивал лишь то, насколько фальшивой была эта маска праведника. В таком облачении он выглядел как кающийся грешник, рухнувший у подножия возведенного им алтаря. Теперь все зависело от Грейнджер. От того, позволит ли она ему, открытому в своем страхе потерять ее, свое присутствие. Прошло пять, десять, тридцать секунд, прежде чем она зарылась ладонью в его волосы. Подушечки пальцев прочертили путь от макушки к затылку. У самых корней Гермиона обхватила пряди и потянула назад, вынуждая запрокинуть голову. Мерцающий свет телевизора творил настоящую магию, выхватывая ее силуэт из темноты и обрамляя контуры тела зыбким ореолом. В этом сиянии она возвышалась над ним, как сошедшее с пьедестала божество. — Что угодно? Рука обманчиво ласково прочертила путь вниз по напряженной линии шеи, сомкнувшись на горле. Когда Драко сглотнул, перекат кадыка прошелся прямиком по ее пальцам. — Да, — он сдался ей без единого сомнения. Перехватив ее кисть, Драко приник губами к тыльной стороне ладони. В скудном свете глаза Гермионы выглядели непроницаемыми; не в силах разгадать застывшую в них эмоцию, он целовал каждый сустав и каждую тонкую фалангу. Затем он выпустил ее запястье и обхватил за талию. Оказавшись лицом напротив живота, Драко нетерпеливо потянул вверх мягкую шерсть свитера и покрыл кожу поцелуями. Гермиона задышала чаще, опираясь на его плечо и до боли сжимая пряди у корней — то ли пытаясь оттолкнуть, то ли прося не останавливаться. Нажим ладони развеял сомнения, вынуждая его опуститься еще ниже. Повинуясь безмолвному приказу, Малфой припал к грубой ткани брюк. Лишенный прямого контакта, он истязал себя этой близостью, тогда как она требовала большего, не оставляя выбора, кроме как подчиняться. Расстегнув молнию, он подцепил джинсы за край и стянул вниз, оголяя ноги. Гермиона покачнулась, но он перехватил ее за бедра, удерживая на месте и помогая переступить через груду ткани. Драко плавно поднялся и оказался на голову выше. Гермиона рванула его за воротник, притягивая к себе, и в ответ он вжал ее в стену у окна, подставив ладони под затылок и лопатки. Она царапала его шею и кусала губы, выплескивая гнев, который он впитывал без единого возражения, лишь вжимаясь в нее плотнее. Прерывисто дыша, она резко оттолкнула его, чтобы стянуть с себя свитер и отшвырнуть в сторону. В тесной одежде становилось нестерпимо жарко. Сдернутый жесткий воротник полетел на пол следом. Драко замедлился, неспешно расправляясь с длинным рядом бесконечных пуговиц. Ему были нужны эти несколько лишних мгновений, чтобы смотреть на нее, дать ей перевести дыхание и самому до конца поверить в происходящее. Облизывая губы, Гермиона завела руку за спину и сняла с себя бретели белого бюстгальтера. У Малфоя перехватило дыхание. Синие блики танцевали на ее груди, бросая тени в манящую ложбинку. Его взгляд жадно блуждал по изгибам женского тела, любовался ими и все равно не мог насытиться. Не дойдя и до середины пуговиц, он повел плечами, позволяя тяжелой черной ткани опасть к ногам. Оставшись в одних брюках, Драко шагнул к ней. От простого соприкосновения обнаженной кожи он надрывно застонал в ее губы. Поцелуи посыпались на ключицы, на грудь, их влажный след тянулся вниз по животу. Драко вновь встал перед ней на колени, припечатывая к стене, и приник ртом к мокрой ткани белья, вырывая из горла Гермионы громкий стон. Призрачная нить самообладания оборвалась, давая волю изголодавшемуся инстинкту. Он не мог терпеть даже этой эфемерной преграды между ними. Дрожащие пальцы повели трусики вниз. Каждый новый сантиметр ее тела был для него откровением. Грейнджер осталась полностью обнаженной перед ним. Ее глаза были полуприкрыты, а грудь тяжело вздымалась. Между приоткрытых, блестящих губ мелькнул кончик языка. Крепко удерживая Малфоя за голову, она закинула ногу ему на плечо. Ее бедра дернулись навстречу, стоило его губам едва коснуться кожи. От вкуса и запаха ее возбуждения член дернулся в брюках. Драко опустил веки, чувствуя, как она содрогается под его поцелуями. Язык прошел от самого низа вверх, обвел клитор и надавил сильнее. Плоской стороной языка он раздвинул складки, открывая ее для себя, и проник глубже, где Гермиона была горячее всего. Его подбородок намок, а член изнывал в тесноте брюк, но он даже не думал о себе. Все внимание было лишь на ней: вес ее ноги на плече, податливые бедра и протяжные, сорванные стоны. Пальцы Грейнджер мертвой хваткой вцепились в его волосы, не давая отстраниться, хотя дышать уже было тяжело. Ее тело металось в его руках и на его языке, зажатое между холодной стеной и жаром его рта. Для Малфоя в этом заключался весь смысл. Он заглушал ее боль, заставляя чувствовать только удовольствие и ничего больше. Когда ее хватка на основании черепа ослабла, а сама она бессильно привалилась к стене, Драко отстранился. Средним пальцем он неторопливо провел между половых губ, собирая густую влагу. Кончик подушечки кружил у самого входа, дразня. — Давай же… — простонала она, задрав голову. Ее стенки сомкнулись вокруг него, принимая внутрь. Большой палец нежно поглаживал клитор сверху, а средний размеренно двигался внутри. Малфой хотел навсегда остаться в этом моменте, сделать так, чтобы каждый миг отпечатался в его памяти. Ни один из образов, что преследовал его столько лет, не выдерживал сравнения и мерк перед настоящей Грейнджер, несравнимо более прекрасной. Второй палец он ввел так же бережно, как и первый. Сначала просто прижал его к горячему входу, после чего начал погружать глубже. Она медленно и туго раздвигалась, впуская его с невероятной теснотой и обжигающим жаром. Густая смазка щедро покрывала его пальцы и ладонь, стекала вниз, оставляя дорожки на внутренней стороне бедер Гермионы. Ее внутренние мышцы сжимались и тут же расслаблялись в такт ее сбившемуся дыханию. При каждом толчке он слегка сгибал фаланги, надавливая на переднюю стенку. Язык вернулся к клитору, нежно обвел его широкими кругами и перешел к более настойчивым ласкам. Стоны Грейнджер сорвались на прерывистые всхлипы. Вдруг она выгнулась, спина оторвалась от стены, а нога чуть не съехала вбок. Влажные стенки плотно сжимали его пальцы, сокращаясь. Удержав ее левой рукой на весу, он продолжал лизать и упивался каждой секундой ее оргазма. Он нехотя освободил обмякшую Гермиону, придерживая и оставляя мокрые следы на талии. Ее нога соскользнула с его плеча на пол, кудри прилипли к вискам и щекам, грудь неровно вздымалась. Его член, пропитавший белье и брюки предэякулятом, пульсировал так яростно, что ткань казалась раскаленной. Сердце колотилось. Малфой чувствовал себя полностью опустошенным и одновременно переполненным ее вкусом на языке, запахом на лице и влагой на подбородке. Гермиона обхватила Драко за челюсть и приподняла его голову. — Смотри на меня. Не выпуская его лица, она подняла правую ногу и вжалась босой стопой в его пах. Из горла Драко вырвался гортанный звук, и Гермиона закусила нижнюю губу, наблюдая за тем, как сама же доводила его до предела. — Ты же сказал — что угодно, — на ее лице мелькнула удовлетворенная улыбка. Она водила сводом стопы по всей длине, заставляя плотную ткань брюк грубо и остро тереться о головку. Пальцы ее ноги сжались, сминая материал и сдавливая его именно там, где швы врезались в пульсирующую плоть. Ощущения были невыносимо острыми, яйца ныли, а низ живота скручивало, подводя его к концу. — Грейнджер… — выдохнул он, словно молитву. Стопа задвигалась быстрее, почти грубо. Малфой видел ее блестящую кожу, ее затвердевшие соски, впившийся в него взгляд — неотрывный, наслаждающийся его вздохами и толчками бедер, которые сами подавались навстречу ее ноге. Она была великолепна и беспощадна. Прижав стопу к головке, Грейнджер надавила сильнее. Драко сжал пальцы на ее талии и болезненно кончил, зайдясь в немой судороге. Горячая сперма хлынула в белье, мгновенно пропитывая ткань. Все его тело сотрясалось, в то время как она властно удерживала его за скулу. Гермиона опустила ногу и ладонью провела по его волосам, откидывая их со лба, пока он жадно ловил ртом воздух. — Хороший мальчик, — ухмыляясь, произнесла она. Падение Малфоя было полным, сокрушительным и добровольным.