22. De Rerum Natura

Рай, как оказалось, выглядел очень буднично: это были заспанные глаза Грейнджер в лучах утреннего солнца, растрепанные кудри и горьковатый, терпкий привкус сигарет на ее губах. Они не могли оторваться друг от друга. Если Гермиона уходила в другую комнату, Драко следовал за ней, будто привязанный невидимыми путами. Если Драко опускался в кресло, Гермиона забиралась к нему на колени, сворачивалась клубком и утыкалась лицом в его шею. Когда Ханс принес свежую еду, Гермиона отправилась на кухню помочь. Драко встал за ее спиной, сцепив ладони на ее талии и положив подбородок на плечо. Ханс деликатно отводил глаза и хмыкал в седые усы, а Гермиона активно жестикулировала, обсуждая с ним что-то, до чего Малфою не было никакого дела. Он двигался вместе с ней, как послушная и тяжелая тень, точно само его существование зависело от того, насколько плотно его грудная клетка прижата к ее лопаткам. Затем Вольф ушел, и они устроились в гостиной. Драко прилег, уложив голову ей на колени. На включенный телевизор он не смотрел — ловил мерцающие отблески экрана на ее лице и таял от того, как она лениво перебирала его волосы. — Грейнджер. — Хм? Ее пальцы мягко погладили светлую прядь у его виска. — У тебя на щеках родинки, похожие на созвездия. Он протянул руку, большим пальцем невесомо очерчивая их контур на ее скуле. Гермиона опустила взгляд, и в ее глазах Драко увидел тягучую нежность. — Это всего лишь веснушки, — с легкой улыбкой ответила она, после чего прижалась чуть плотнее к его ладони и затянулась. Грейнджер курила много, порой одну сигарету за другой. Наверное, даже больше, чем когда-либо прежде. Или, может, это Малфой впервые проводил с ней весь день и только теперь обратил внимание на ее привычку. Весь дом безнадежно пропах табаком, и даже очищающие чары Ханса не могли до конца выветрить его: дым оседал на одежде и витал в комнатах пепельной дымкой. Но Драко не был против. Каким-то непостижимым образом этот запах стал ассоциироваться у него с покоем и служил лучшим доказательством того, что происходящее — не сон. Он только забирал у Гермионы тлеющие окурки, когда видел, что она слишком погрузилась в мысли, и вкладывал в ее освободившуюся ладонь свою руку, крепко сплетая пальцы в замок.

***

Драко дочитывал последние три главы «Общества мертвых поэтов» вслух, и его голос к финалу стал совсем глухим. Закрыв книгу, он отбросил том на край постели и тяжело выдохнул. — Грейнджер, почему у маглов в книгах все так… безнадежно? Я терпеть не могу плохие концовки. Гермиона, которая лежала рядом, прильнув лбом к его плечу, тихо произнесла: — В жизни не всегда случается «долго и счастливо». Хэппи-энд — это роскошь, которую мы не всегда можем себе позволить. Но это не значит, что вся история была зря. Малфой помрачнел. На него тяжелой волной накатило осознание, что впереди все еще маячили суды и противостояния с обществом, которое презирало их обоих. Он подумал и о том, как эгоистично упивался теплом Грейнджер вместо того, чтобы искать средства для излечения ее матери. Каждая минута, проведенная здесь, казалась ему украденной у будущего, которого, возможно, и не существовало. А их собственный хэппи-энд — хрупким карточным домиком на ветру. Гермиона, приподнявшись на локте, провела большим пальцем по глубокой складке между его сведенными бровями. — Тебя настолько впечатлила книжка? Малфой не ответил, продолжая думать о своем. Тогда она плавно сменила позу, перекинув ногу и оседлав его бедра. — В ней была одна правильная мысль, — она лукаво улыбнулась, упираясь ладонями в его грудь. — Carpe diem. Она повела бедрами, ощутимо прижимаясь к нему сквозь ткань штанов, и Драко вздрогнул. Он положил ладони на ее талию, но Гермиона накрыла их своими, направляя ниже, к своим ягодицам. — Лови момент, Малфой, — повторила она, наклонившись к самому его лицу. — Просто побудь здесь. Со мной. Гермиона двигалась, дразняще скользя по нему, а он оглаживал изгибы ее бедер, прерывисто дыша. Драко позволил себе еще немного этого сладкого забытья. Его губы нашли ее шею, руки стали требовательнее, а все лишние переживания выветрились из головы. Когда карточному домику суждено будет рухнуть, он желал быть погребенным под ним вместе с ней.

***

В тот день они много разговаривали. Драко спрашивал о вещах, часть из которых уже знал, а о других слышал впервые. Гермиона объясняла ему законы магловской физики, рассказывала, почему море соленое, но больше всего — говорила о космосе. О том, что атомы в их телах — те же самые, что родились в недрах умирающих звезд миллиарды лет назад. Что материя вечна, а частицы не появляются из ниоткуда и не исчезают бесследно, они только меняют форму, перетекая из одной жизни в другую. Драко слушал, затаив дыхание. Его не отпускала мысль: если эти крошечные крупицы внутри них настолько стары и неизменны, то, возможно, им было предначертано оказаться вот так, вместе? Может, именно поэтому его всегда так мучительно тянуло к Грейнджер — потому что материя, из которой они созданы, уже сталкивалась при зарождении вселенной, и теперь его атомы стремились воссоединиться с ее? Гермиона, не замечая его потрясения, сосредоточенно смотрела на мерцающий небосвод. — Самое поразительное, что свет многих звезд — это эхо давно погасших светил. Многих из них уже может не существовать, но их свет все еще идет к нам сквозь пустоту. — Значит, все, что мы видим, уже мертво? — Не все, но многое. Вселенная настолько огромна, что свету нужны миллионы лет, чтобы добраться до Земли. Глядя вверх, ты фактически заглядываешь в прошлое. И… это успокаивает. На фоне такого масштаба все человеческие страхи и ошибки кажутся совершенно незначительными. Драко не стал говорить ей, что его личный мир вовсе не был огромным и бесконечным. Вся его вселенная сидела рядом с ним на пледе, скрестив ноги и подняв подбородок к небу. — В этой бескрайней пустоте я часто искала что-то знакомое. Например… — Гермиона подняла руку с зажатой в пальцах сигаретой и указала в точку между Медведицами. — Вон там созвездие Дракона. Воздух застрял у него в горле от того, как она произнесла это слово, слегка приподнимая уголки губ. — Оно незаходящее, и в наших широтах никогда не опускается за горизонт. Пока другие звезды рождаются и гаснут, оно всегда там. Кончик ее сигареты вспыхнул ярче при затяжке. Вместе с ним в груди Малфоя разлилось тепло. — В древности именно Тубан — альфа твоего созвездия — была Полярной звездой. С тех пор, как я об этом прочитала, всегда почему-то нахожу его первым. Дракон — мой личный ориентир. Его сердце пропустило удар, а затем забилось тяжело и гулко. — Повтори. — Что? Ее легкая улыбка растаяла, когда она увидела выражение его глаз. Похоже, она сама не поняла, какую бездну только что открыла перед ним. — Мое имя. Скажи его так, как только что назвала те звезды. Гермиона выпустила изо рта густое серое облако, перехватывая его вдохом через нос. Она сделала паузу, смакуя горечь, и выдохнула дым обратно двумя тонкими нитями, которые растворились в полумраке. — Драко. В тот же миг он повалил ее на плед, перехватывая руку с сигаретой на полпути к земле. Окурок он выхватил из пальцев и отбросил в сторону, рассыпав по траве сноп крошечных красных искр. — Еще. Под ребрами все натянулось до звенящего предела. Ее пальцы зарылись в волосы на его затылке. — Драко, — прошептала она в его губы. Поцелуй вышел жадным и грубым. Малфой поймал ее выдох, превращая его в общий стон. Локти упирались в ткань пледа, а колени вжались в бедра Гермионы, разводя их в стороны. — Назови меня так еще, — горячо зашептал Драко, задыхаясь от собственной жажды. — Скажи, что я твой ориентир. Грейнджер, скажи это снова. — Гермиона, — выдохнула она, исправляя его. Драко чуть отстранился, ловя ее затуманенный, но столь пронзительно честный взгляд. В отражении ее черных зрачков он видел силуэт самого себя. — Гермиона... — его хриплый шепот сорвался в новый поцелуй. Он спустился ниже, обжигая поцелуями изгиб ее шеи. Гермиона запрокинула голову, подставляясь, когда он осторожно прихватил губами нежную кожу, и вибрация ее сорвавшегося стона отозвалась на его языке. — Только с тобой, — пробормотал он, не разрывая контакта. — этот мир становится настоящим. Только с тобой, Гермиона... я чувствую, что живу. Ему так сильно нравилось произносить ее имя вслух. В нем было и его спасение, и его погибель. Он снова смял ее губы в глубоком поцелуе, сливаясь с ней воедино и заново собирая их атомы в нечто целое и неделимое. Высоко над ними извивался хвост Дракона, вечный и неподвижный. Но здесь все было живым, трепещущим и абсолютно правильным.

***

В понедельник рано утром он все же вернулся в город. После бесконечных поисков Драко нашел упоминание о нужном методе не в книжных лавках, а через посредника на черном рынке артефактов. Информацию пришлось выкупать в подвальном помещении заброшенного склада в Доклендсе, где торговали запрещенными записями из частных коллекций. Заклятие называлось «Mnemonicum Obscura». В отличие от Обливиэйта, который стирал нейронные связи, это воздействие блокировало доступ к определенному периоду памяти. Воспоминания оставались в подсознании, но превращались в неразличимый шум, который мозг переставал распознавать. Если изолировать хотя бы последние два года, то сознание Джин Грейнджер должно будет опереться на период после приезда из Австралии, до пожара и до того, как она потеряла себя. Когда он отправился домой к целителю и изложил суть найденного метода, старик тяжело вздохнул, качая головой. — Это опасная процедура, мистер Малфой. Мы создадим искусственную лакуну в памяти. Если мозг обнаружит подмену и не примет этот пробел, то личность может… — Шансы? — перебил Драко. Целитель помолчал, всматриваясь в его лицо в поисках сомнения, но Малфой был непреклонен. — Один из трех на успешную стабилизацию. Проведя ладонью по волосам, Драко оглянулся на закрытую дверь спальни, за которой находилась Джин. Один из трех… Этого было достаточно. — Начинайте подготовку, — его голос прозвучал строже, чем он ожидал. — Я достану все необходимое.

***

За ингредиентами он тем же вечером отправился в нижние уровни Лютного переулка, которые вплотную примыкали к обычным лондонским трущобам. Драко купил все по списку: порошок из кости феникса, необходимый для регенерации связей, эссенцию лунного камня, чтобы смягчить острые углы памяти, и корень мандрагоры, который выращивали в полной темноте в течение года — только такой мог надежно усыпить нужные участки разума. Продавец потребовал двойную цену за срочность и риск. Драко расплатился золотыми монетами и бережно уложил бутылочки во внутренний карман пальто. Он выходил из узкого, провонявшего сыростью проулка, когда справа от него дверь мясной лавки распахнулась с оглушительным грохотом. — Эй, Малфой! Он оглянулся, и в этот момент ведро перевернулось над его головой. Что-то липкое и тошнотворно теплое обрушилось на него тяжелым каскадом. Оно мгновенно залепило глаза, лишая зрения, затекло за воротник и пропитало ткань над сердцем — там, где лежал мешочек с ингредиентами. Драко медленно, словно в бреду, провел рукой по глазам, стирая густую завесу. С трудом разлепив влажные веки, он посмотрел на свою ладонь. Ее покрывала темно-алая, почти черная жидкость, которая стекала вниз по запястью, пачкая белоснежный манжет рубашки, выглядывающий из-под черного рукава. В нос ударил тяжелый запах железа, и желудок скрутило спазмом. — Убийца! — взревел мужчина. Малфой резко вскинул голову. Мясник, огромный, в грязном фартуке, тяжело дышал, сжимая кулаки, но Драко видел его через красную пелену. Капли чужой — человеческой? животной? — крови стекали по его лицу, исчезая в пропитанной ткани одежды. — Ты по локоть в крови, мразь! Мой сын погиб под руинами Хогвартса из-за таких, как ты! И тварь твоя, Грейнджер, ничем не лучше! Переулок, до этого полупустой, мгновенно заполнился тенями. Слышался топот сапог, хлопки открывающихся окон и дверей. Люди обступали его плотным кольцом, сужая пространство. Воздух стал раскаленным и совершенно бесполезным — сколько бы Малфой ни втягивал его ртом, кислород не доходил до легких. — Оставь его в покое, Морган! — визгливо выкрикнула ведьма, продираясь сквозь спины. — Грейнджер убила Долохова, чтобы он больше никого не коснулся! Она защищала нас! Она героиня! — Героиня? — старик справа дернулся вперед, выставляя перед собой пустой, завязанный узлом рукав. — Она распотрошила его! А теперь спит с этим выродком! Она стала такой же, как они! Малфой чувствовал, как немеют кончики пальцев. Он слизнул теплую кровь с верхней губы, ощущая ее вязкость на языке, а затем с силой сплюнул красную слюну в центр лужи на земле. Во рту осталось стойкое металлическое послевкусие. — Грейнджер прогнила! — рявкнул кто-то слева. — Посмотрите, с кем она связалась! — Да она просто ждала повода! — подхватил парень с иссеченным лицом. — Она наконец показала свою истинную суть! Они оба стоят друг друга! Лица людей начали вытягиваться, превращаясь в плоские, уродливые маски с черными дырами вместо глаз и ртов. Их голоса слились в один вибрирующий гул, который бил по перепонкам в такт бешеному пульсу. Атомы не исчезают. Эта кровь теперь — часть меня. Она впиталась в поры, просочилась в кровоток. Наши частицы перемешаны. Вдох — выдох. Сколько крупиц их ненависти я впустил в свое тело? Мысли пульсировали в висках, пока кровь на коже быстро засыхала, превращаясь в стягивающую маску. Тяжесть одежды тянула плечи вниз, принуждая их бессильно опуститься. — Она предала все, за что боролся Поттер! — Закрой рот! Она вытащила половину ваших семей с того света! Если она выбрала его, значит, у нее были причины! — Какие причины? Его деньги?! — раздался издевательский смех. — Она убийца! Слышите? Она — убийца! Внезапно шум перекрыл сухой треск. Оцепенение, сковавшее легкие, бесследно исчезло, сгорая в этом звуке. Драко повернул голову в сторону, где чуть поодаль стоял репортер в длинной мантии; он перематывал пленку, а губы его растянулись в довольной ухмылке — он уже видел этот снимок на первой полосе. Старик кричал, размахивая пустым рукавом, мясник сотрясал кулаком воздух, а женщина в первом ряду препиралась с парнем со шрамами. Но для Драко их рты открывались в абсолютной тишине. Пространство вокруг него превратилось в немое кино, где единственной четкой фигурой был репортер. Подошва его туфли полностью погрузилась в лужу крови и неохотно, вытягивая за собой тягучие алые нити, оторвалась от камней. Перед ним стоял парень, который все продолжал что-то выкрикивать, брызгая слюной, пока Малфой не оказался в метре от него. Намереваясь отшвырнуть его с дороги, Драко протянул перепачканную ладонь к его плечу, но тот резво отпрянул, избегая прикосновения. Его лицо перекосило от брезгливого ужаса, и он впечатался в кирпичную стену сбоку от себя. Правая рука Малфоя, согнутая и напряженная, так и осталась висеть в воздухе, а с кончиков пальцев непрерывно падали тяжелые алые капли. Он не остановился, хлюпая подошвами, и толпа перед ним раскололась надвое. Люди отшатывались, ярость на их лицах смешивалась с отвращением. Каждый, кто оказывался на его пути, пятился назад, наступая на ноги соседям, подхватывая полы своих мантий и брезгливо закрывая носы рукавами. Внутренний гул в голове Драко стал ровным, как гудение высоковольтных проводов. Он перестал чувствовать тепло или холод. Только вес. Вес крови в ботинках, вес липкой ткани на шее и вес запекшейся корки на коже. Он подошел к репортеру вплотную, наклоняясь, и мутная капля с его носа сорвалась вниз, пачкая безупречно чистую линзу объектива. — Сделай снимок получше, — прошипел он. Репортер качнулся назад, чтобы разорвать дистанцию, но рука Малфоя мертвой хваткой вцепилась в обнаженную кожу на самом загривке, чуть выше воротника мантии. Пальцы, скользкие от крови, глубоко вдавились в чужое тело. — Снимай. Покажи им то, что они так хотят увидеть. Настоящего монстра. Зрачки журналиста забегали, его губы побелели. Он медлил, парализованный ужасом, и тогда Малфой надавил сильнее, встряхнув его, как тряпичную куклу. — Ну же! — рявкнул Драко ему в лицо. — Нажми на кнопку! Ослепительный разряд магического фотоаппарата выжег сетчатку, превратив багровый туман в пульсирующее белое пятно. Свет был настолько ярок, что проник под самую черепную коробку. Мужчина затрясся, и Драко разжал пальцы, освобождая его шею и размазывая по загривку темные отпечатки. Должно быть, журналист бросился прочь, спотыкаясь о собственную мантию. Должно быть, Морган выронил свое железное ведро, и оно с дребезжащим грохотом покатилось по камням. Должно быть, все эти люди наконец замолчали, захлебнувшись страхом. Он не был уверен. И это больше не имело значения. Драко шел вперед, не видя дороги, ориентируясь лишь по камню стен, которые он задевал плечами и ладонями, размазывая по ним грязные следы. Он завернул за пропахший плесенью угол, и там, где никто не видел, его до боли скрутило спазмом. Тело вывернуло наизнанку, извергая наружу все от утреннего кофе и до той жижи с привкусом меди. Его рвало до желчи, пока в горле не осталось ничего, кроме едкого вкуса. Пошатнувшись, он повалился на грязные плиты мостовой. Отпечатавшийся под веками след от вспышки нещадно жег глаза. Горячая влага выступила сама собой и покатилась по его скулам, разъедая подсохшую кровь. Его пальцы нащупали через слои одежды небольшой мешочек во внутреннем кармане, насквозь пропитанный липкой влагой. Драко проверил твердые грани стеклянных флаконов, крепко сидящие в горлышках пробки. — Целы, — выдохнул он пересохшими губами. Один из трех — вероятность спасения ее матери. Смехотворно мало, но все же больше нуля. Каков был шанс на то, что его самого когда-нибудь простят? На то, что это пятно — не только на одежде, но и на самой его сути — когда-нибудь отмоется? Ноль из тысячи. Минус бесконечность. Он ведь уже отдал им все. Мэнор запечатан, счета заморожены, а семейное золото давно перетекло в бездонную казну. Он даже смирился с архивной работой, где годами гнул спину наравне с обычными людьми, пытаясь стать невидимым, стать никем. Но им все было недостаточно. Им мало было его добровольного изгнания, мало было видеть его поверженным. Малфой и сам ненавидел себя так глубоко и яростно, как они и представить не могли. Но они не успокоятся, пока он не перестанет дышать. Драко запрокинул голову, пытаясь сквозь жжение в глазах разглядеть небо. Там, наверху, должно было сиять его созвездие. Ему нужно было за что-то зацепиться, найти вектор, который вывел бы его из этого тупика. Увидеть хотя бы одну звезду, чтобы вспомнить: на фоне вечного космоса все становится мелким и незначительным. Но небо ответило ему глухой пеленой туч. Никакое сияние не пробилось сквозь этот мрак, и вселенная отказала ему, заперев среди запаха железа, сырости и рвоты. Он поднимется, он соберет себя по кускам, он все переживет. Он обязательно будет сильным, но не сейчас. Вдох — выдох. Пока еще слишком больно, чтобы быть целым.