23. Exuviae

На лице образовалась плотная корка, которая колола и обсыпалась при малейшем движении. Зудящую ладонь он грубо растирал большим пальцем и глубже вминал в кожу ошметки сухого налета. Надеясь, что Грейнджер сейчас в палатке у Ханса, а приглушенные звуки в доме исходят от включенного телевизора, Малфой решил войти, когда досчитает до десяти. Один, два, три, четыре, пять, шесть… Раздавшийся звонкий смех он бы не спутал ни с чем другим. К черту. Лицо обдало домашним теплом, пропитанным никотиновым шлейфом. Разговор в гостиной смолк, как только он миновал прихожую, но, смотря только под ноги, Драко взлетел на второй этаж. Ворвавшись в библиотеку, он захлопнул дверь и повернул засов. В коридоре заскрипели половицы; он, тяжело хрипя, привалился к дубовой створке. — Что с тобой? — приглушенный голос Гермионы звучал встревоженно. — Ты ранен? Полоса лунного света из незашторенного окна падала на пол, однако перед глазами до сих пор бегали белые круги. Малфой проморгался, чувствуя, как запекшаяся кровь стягивает веки. — Не ранен. Все хорошо. Металл ручки сухо лязгнул. Гермиона несколько раз дернула ее на себя, и толчки прошли вибрацией по его спине. — Открой дверь. — Грейнджер… — фамилия сорвалась по привычке. — Гермиона, прошу тебя, вернись в гостиную. Раздражение стало нестерпимым. Драко попытался расстегнуть пуговицы, но пальцы соскальзывали, а петли склеились намертво. — Я никуда не уйду, пока ты не откроешь. Он не выдержал и рванул ткань рубашки на груди, которая отошла от ключиц с мерзким треском; в нос ударил противный запах. Жжение вспыхнуло с новой силой, и Драко до боли впечатался лопатками в дверь. — Черт бы все побрал… — прошипел он, сдаваясь. Его душили бессилие, потяжелевшее вдвое пальто и этот чертов воротник, впившийся в шею. Что-то билось в ребра, требуя воли, и Драко безумно хотелось содрать с себя всю одежду вместе с лоскутами кожи. — Скажи, что с тобой, — Гермиона постучала с обратной стороны. — Со мной все в порядке! — сорвался он. — Просто дай мне десять минут! За дверью воцарилась тишина, и Малфой замер, задерживая дыхание. Он выдохнул только когда услышал удаляющиеся шаги. — Блять… Блять! Насколько же он был противен самому себе. Его бы стошнило опять, если бы в желудке хоть что-то оставалось. Драко жестко приложился затылком о дубовую створку — раз, другой, третий. Новая, понятная боль слегка перебила зуд. Оставив попытки раздеться, он щелкнул пальцами, намереваясь зажечь одну свечу на столе, но от магического всплеска вспыхнули все разом: и те, что стояли на полках, и канделябры вдоль стен. Свет ударил по глазам, из-за чего пятно под веками взорвалось слепящей вспышкой. Дрожащими пальцами Драко нащупал во внутреннем кармане сверток. Пройдя к столу, он аккуратно вынул мешочек с флаконами и положил его на край. Пальто поддалось не сразу, сползая с плеч и падая на пол тяжелым комом. Левой рукой Драко отодвинул стул и вытащил из ящика пергамент и перо, а правую, перепачканную кисть он держал на весу у груди. Перо быстро задвигалось, спотыкаясь о неровности ворса и разбрызгивая капли чернил: «Редактору и общественности, Ваши домыслы о моем романе с Грейнджер столь же нелепы, сколь и оскорбительны. Ваша аудитория слишком изголодалась по сказкам, если готова поверить, что Малфой опустится до чувств к грязнокровке…» Его пальцы подрагивали, кончик пера глубоко вдавился в пергамент. Драко терзал плоть на шее, раздирая ее. Он полосовал кожу столь остервенело, что сухая корка треснула, и под ногтями, забитыми бурыми хлопьями, проступила новая, горячая влага. «…Любые слухи о нашей близости были моей личной манипуляцией. Лишить ее поддержки, заставив людей поверить в эту ложь — лучший способ сделать ее покорным инструментом…» За дверью щелкнуло отпирающее заклинание. Створка поддалась, и Малфой нагнулся ниже к столешнице, позволяя волосам скрыть лицо. «…Грейнджер не платит мне за защиту в суде ни золотом, ни своим телом — у нее нет ничего, что имело бы для меня цену…» Гермиона нависла над столом, а за ее спиной возвышался Вольф. — Драко. «…ее свобода была рычагом для возврата моих замороженных активов и Малфой-Мэнора…» Не давая ему закончить, Гермиона вырвала лист прямо из-под прыгающего пера. — Верни, — выпалил Малфой, подскакивая. Влажные от крови пальцы потянулись следом за ней, но она уже нырнула за плечо Вольфа, который загородил ее собой. Драко попытался обойти его, и Ханс сдвинулся в ту же сторону, преграждая путь. — Не читай! Гермиона, отдай сейчас же! Улучив момент, Драко вильнул вправо и проскочил мимо Ханса, однако охранник поймал его со спины, жестко заламывая руки. — Пусти! — зарычал Драко, извиваясь в стальной хватке. Лицо Грейнджер побледнело от подступающего гнева. — Кому ты собрался это отправить? Малфой рванулся всем телом вперед, едва не вывихнув себе плечи, и его туфли со скрипом прошлись по паркету. — В каждую, нахрен, редакцию! Отпусти меня! — рявкнул он, закидывая голову для удара и вслепую лягаясь. Ханс сильнее свел его лопатки, намертво фиксируя на месте. — Зачем? — Затем, что завтра тот блядский журналист напечатает мой снимок, и он будет на всех первых полосах! «Озверевший, залитый чужой кровью психопат» — идеальный, мать его, заголовок! И подпись под ним: «Сенсация! На какое дно опустилась Грейнджер, что трахается с этим пожирательским отребьем?». Смяв пергамент, Гермиона сурово нахмурилась и вздернула подбородок. Она бегло осмотрела Малфоя, и ее тяжелый взгляд остановился на его изувеченном горле. — Журналист «Пророка»? — напряженно спросила она. — Откуда мне знать?! Хоть «Пророк», хоть, мать его, «Ведьмин досуг»! Дай мне дописать это до того, как они пустили тираж! «Ничтожество. Какое же я жалкое, безмозглое ничтожество», — думал Драко. Ему следовало разбить камеру, раздавить линзу и забить обломки ублюдку в глотку. Но он пошел на поводу у гнева. Облажался по полной, и теперь навредит Грейнджер. Ее сделают соучастницей безумца, таким же изгоем, каким являлся он сам. И все потому, что он, конченый идиот, позволил себе оступиться. Зажав в кулаке пергамент, Гермиона ударила его в грудь. — Вот это — твой выход?! Публично меня оскорблять?! — Если я стану для них подонком — если назову тебя этим гребаным словом в каждой строке! — они смогут поверить, что ты здесь ни при чем! Сводящий с ума зуд был везде. Глубоко под кожей, вдоль позвоночника, на шее, где свежая кровь уже смешалась с потом и текла к воротнику. Драко извивался, безуспешно дергал затекшими плечами, но в конце концов навалился спиной на Вольфа, задыхаясь: — Я заставлю их думать, что никогда не было никаких «нас», а виной всему только моя больная одержимость. Верну их в привычный мир, где единственной мразью останусь я. Он закашлялся, содрогаясь всем телом в нестерпимом спазме и низко роняя голову. Ханс слегка ослабил хватку, но у Драко больше не было сил вырываться. Казалось, кто-то залил ему в уши кипящую кислоту, которая выжигала мозг и плавила внутренности. — Все встанет на свои места, — прохрипел он. Звук из саднящей глотки вышел слабым. — Сегодня они называли тебя такой же убийцей и тварью, как меня. Они считают, что ты прогнила, предала их... — В чем они не правы? Малфой сжал челюсти, и его зубы глубоко впились в край языка. Рот залило горячим привкусом ржавого железа. — Нет! Нет… — Драко замотал опущенной головой, пытаясь физически вытрясти из сознания ее слова. — Еще есть те, для кого ты — героиня. — С той героиней покончено, — отрезала она. Отвратная жидкость со вкусом железа опалила саднящие связки. Мысли путались и сбивались, пока он прерывисто шептал: — Связь со мной — это яд. Я еще могу… должен все исправить. Отрезать тебя от себя… Гермиона подступила вплотную, и густая капля сорвалась с его губ. Она разбилась о вязку ее светлого носка, расцветая на ней ярко-красной звездой. Драко выдохнул через нос и стиснул челюсть. Он пачкал все, к чему приближался. И ее — самую ценную часть своей жизни — он умудрился осквернить, даже не дотрагиваясь. — С чего ты взял, что имеешь на это право? — Им нужно это чертово оправдание. Нужно верить, что их Золотая девочка не могла выбрать… — он запнулся, опуская веки, — меня. Послышался шорох и треск разрываемой на части бумаги. Уголок его рта скривился в усмешке. — Отлично. Рви, я напишу еще. — Ты ничего не будешь писать, — она бросила обрывки ему под ноги. — И никуда не отправишь. — Тогда объясни, что мне делать? Что мне остается?! — его голос задрожал от подступающего крика, который он давил в самом горле. — Потому что я больше понятия не имею, как еще мне нужно извернуться! Какой еще спектакль мне нужно сыграть, чтобы убрать твое имя из их поганых пастей! Ее ладони легли на его щеки. Малфой повел головой, стремясь уйти от этого невыносимого прикосновения, но Грейнджер держала крепко. — Не надо… Убери руки. Я весь в крови. — Я тоже. Она надавила на скулы, поднимая его голову. Ороговевшая поверхность под ее пальцами натянулась и потрескалась, обнажая воспаленные участки. — Посмотри на меня, — попросила Гермиона, но он зажмурился только сильнее. — Драко... не отталкивай меня. Не пытайся справиться с этим один. Эти слова. Он помнил, как сам произносил их и какое отчаяние испытывал тогда. Теперь же они обернулись против него, и Малфой не смог не подчиниться. Запекшаяся корка на ресницах расклеилась, зрение вернуло привычную резкость. Гермиона не выглядела испуганной или потрясенной его внешним видом. Выражение ее лица напомнило ему ту гриффиндорку с третьего курса, которая, не раздумывая, замахнулась на него. Была та же упрямая складка между бровей, то же полное отсутствие страха перед ним. Та же неумолимая, властная уверенность. — Слушай внимательно. Сейчас ты пойдешь в ванную и смоешь все это. Ты приведешь себя в порядок, а потом вернешься, и мы поговорим. Без криков и без твоих дурацких писем. Хорошо? — Хорошо, — прошептал Драко. Гермиона разжала пальцы, одновременно с ней Ханс отпустил его. Лишившись опоры, Малфой начал заваливаться, но Вольф подхватил его под мышки, не дав упасть, и рывком вернул в вертикальное положение. — Так, так... — пробасил он. Он перебросил безвольную руку Драко через свое плечо, принимая на себя основной вес. Малфой не сопротивлялся — он попросту не мог. Его колени подогнулись, и он приник щекой к мягкой ткани куртки. — Давай, сынок. Я тебе помогу. Держись за меня. Вольф потянул его к выходу, перехватив покрепче, а Гермиона отошла к столу. Ноги Драко едва передвигались, поэтому в коридоре мужчина практически полностью нес его на себе. В ванной он прислонил Малфоя спиной к стене и ловко расстегнул две верхние пуговицы его рубашки. — Хватит, — Драко вяло оттолкнул его кисть от своей груди. — Оставь. Вольф не стал спорить и отступил на шаг. — Я буду за дверью. Если нужна будет помощь — позови. Помоги. Избавь меня от этого ебаного зуда. Он был уверен, что кричит. Однако Ханс не отреагировал, и дверь за ним закрылась, оставляя Малфоя в тишине. Мысль о том, чтобы расстегивать манжеты, бороться со шнурками туфель или возиться с пуговицами брюк, вызывала тошноту. Это требовало усилий, которых у него больше не имелось. Попытка оторваться от стены закончилась потерей равновесия. Онемевшие пальцы беспомощно заскользили по гладкому фаянсу раковины, наткнулись на край стеклянной перегородки. Шаг через бортик вышел неуклюжим; не снимая туфель, он сполз вниз, на белое дно душевой. Тяжелая, непослушная рука наугад рванула рычаг смесителя вверх. Резкий удар в макушку выбил остатки воздуха, и Малфой невольно раскрыл рот. Холод ощущался как ожог. Рубашка и брюки прилипли к коже холодным пластом, а из-под бедер по поддону потекли багровые ручьи. Вода заливала лицо, принося с собой металлический привкус. Тело свела неконтролируемая дрожь, зубы начали выбивать частую дробь, а мышцы окаменели. Внутри росло глухое омерзение: кожа казалась таким же проклятым, тесным костюмом, как и намокшая рубашка, чужеродной оболочкой, которую невозможно снять. Сильнее холода Малфоя прошибала ненависть к каждой клетке своего тела, к самому факту его существования. Колени подтянулись к груди, насколько позволяла ставшая неподъемной одежда. Пальцы намертво вцепились в штанины, утопая в пропитанной влагой ткани, и голова упала в пространство между коленями.

***

Кто-то чужой смотрел на него из зеркала. Этот изможденный манекен с пугающей точностью копировал каждое движение Драко. Стоило поднять руку, как незнакомец повторил жест с той же неуверенностью. Пальцы коснулись шеи — и из параллельных борозд на горле отражения выступили алые капли. Он повел рукой ниже, прочертил путь от разодранного покрова к ключицам и остановился на уровне ребер. Там податливая плоть сменилась чем-то жестким и неподатливым. В отражении было видно, как тонкие пальцы ложатся на рельефный росчерк старого шрама, а под подушечками застыла омертвевшая, лишенная всякой чувствительности ткань. Одержимо надеясь нащупать потайной шов, Драко впился ногтями в край рубца. Навязчивая идея нашептывала: стоит приложить достаточно усилий, и удастся подцепить край этой бракованной оболочки, расстегнуть ее и выйти из изломанного тела. Оставить окровавленного манекена гнить в зазеркалье, а самому наконец-то стать кем-то другим. От стука в дверь отражение вздрогнуло. Сам Малфой не отреагировал. — Драко? Он не мигал, смотря в упор, но двойник по ту сторону внезапно нарушил правила игры, моргнув. На Малфоя воззрилось нечто воспаленное, насквозь подернутое красной сеткой лопнувших капилляров. — Драко, ты там уже второй час. Странно. Время внутри этого кафельного склепа, вероятно, текло иначе: растягивалось вместе с каплями крови, застывало в ледяных струях душа. Он ведь зашел сюда всего несколько минут назад. За плечом незнакомца возникло неясное пятно. Постепенно оно начало обретать контуры, превращаясь в каштановый ореол. Вслед за ним показались глаза. Не воспаленные, как у чужака, а глубокие, цвета жженого сахара или крепкого чая. Столь пронзительные, они смотрели на него с той ясностью, которой он сам был лишен. Малфой не понимал, стоит ли она за его спиной или зеркало решило напоследок показать ему то, чего он желал больше всего на свете. В памяти всплыл мутный обрывок школьных слухов о каком-то артефакте в Хогвартсе, который умел выуживать из души самые сокровенные мечты и превращать их в видимость жизни. Если это было оно, то стекло проявило высшую степень милосердия, выбрав именно этот образ. Она была мучительно, безгранично прекрасной. Гермиона являлась воплощением целостности, в то время как Драко — нагромождением бракованных деталей, случайно собранных в человеческий контур. — Вольф! Ханс, принеси лекарство от рваных ран и самое сильное успокоительное, что у тебя есть! Малфой упрямо смотрел через отражение на то, как его ногти бессмысленно терзали старый рубец на груди. Потайного замка под ним никак не находилось. — Я не могу… выйти, — слова сорвались с губ, но в ушах отозвался чужой тон. — Гермиона, я застрял под этой кожей. — Мерлин… — Помоги мне. Грейнджер на мгновение зажмурилась, будто справляясь с чем-то внутри себя. Затем она приблизилась и решительно обхватила запястья Драко, отдирая его пальцы от измученной груди. — Я не хочу быть в этом теле… Пожалуйста, помоги… Драко упустил момент появления охранника. Реальность для него сосредоточилась внутри зеркальной рамы. Позади возникла массивная фигура Ханса; он предстал огромной темной горой, на фоне которой Малфой выглядел еще более хилым и нескладным. Рывок за плечи развернул его боком, силой отрывая от созерцания безобразного незнакомца, но он все равно косился в его сторону, боясь увидеть лишнее движение, которого сам не совершал. Чьи-то пальцы жестко зажали затылок, и к губам прижалось холодное горлышко синей склянки. Поглощенный зазеркальем, он не сразу почувствовал хлынувшую в горло жгучую горечь. Вольф вышел, забирая с собой пустой флакон. Грейнджер зачерпнула из баночки густую мазь. Ее прикосновения к разодранной шее ощущались как серия мелких взрывов. — Мне страшно, — зрачки отражения расширились от подступающей паники. — Я боюсь того, как они будут пялиться на меня после завтрашнего дня. Малфой не шевелился и не издавал ни звука, но его двойник в стекле крупно дрожал, скрипя зубами. — Хочу, чтобы было темно... Я так хочу, чтобы вокруг была только темнота, где меня никто не найдет. Пристальное изучение чужака подтверждало его внутреннюю и внешнюю никчемность. — Тебе тоже противно, — это не было вопросом. — Ты касаешься этого… набора обломков. Зачем? Вся дальнейшая жизнь представлялась ему нескончаемым цирком, где он — диковинный урод, единственный и главный экспонат. — Замолчи, Малфой. Просто заткнись. Драко отвернулся от стекла. Веки стали неподъемными, мир вокруг зашатался, но он не позволял мраку сомкнуться, впитывая каждую мелочь: трепет ее ресниц, прерывистое дыхание и то, как грубо она терзает зубами нижнюю губу. — Гермиона, — произнес он, и слово прозвучало как нечто запретное. — Гермиона… У тебя красивое имя. Время вело себя странно. Оно то застывало, то вдруг совершало безумный скачок, вырывая из памяти целые куски действительности. Плитка под ногами превращалась в воронку, затягивая в самый центр. Но вместе с этим по венам хлынуло спокойствие, гася вспышки боли. Голова бессильно качнулась, и Малфой уткнулся лбом в ее плечо, жадно вдыхая запах с одежды. — Прости, — прошептал он. — Прости, что тратил годы на те… другие слова. И что назвал тебя так сегодня. Я никогда так не считал. На самом деле никогда. — Я знаю. Драко перестал бороться со слабостью. Гермиона, обхватив его за талию, осела вместе с ним. Оказавшись на холодном полу, она притянула его к себе, и Драко, совершенно беззащитный и безвольный, спрятал лицо в изгибе ее шеи, ища тепло. — Я был… — он из последних сил цеплялся за рассудок, чтобы договорить, — слишком труслив, чтобы признать… Все те годы в Хогвартсе… я знал каждое твое движение. Я знал на слух ритм твоих шагов в коридоре. Я ненавидел себя за то, что не мог перестать смотреть на тебя. С самого первого курса. Грейнджер сильнее стиснула его в объятиях. Малфой чувствовал, что она стремилась заново склеить его раздробленные части. Влажные от лекарства ладони легли на его лопатки, не позволяя ни единому осколку выпасть из этого защитного кольца. — Я мечтал, чтобы ты тоже видела меня. Пусть даже через ненависть. Лишь бы ты… смотрела. Драко обмяк, позволяя Гермионе полностью удерживать его. Она прижалась губами к его макушке, а ее скользкая от заживляющей мази рука начала мерно двигаться по спине, очерчивая выступающие позвонки. Это движение убаюкивало, заземляя и вытесняя остатки липкого страха. Перед тем как провалиться в беспамятство, он услышал: — Все, что было тогда, больше не имеет значения. Я больше не могу смотреть ни на кого другого. Даже если я закрою глаза, Драко, то буду видеть только тебя.

***

Сознание возвращалось неохотно, как редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь мутную толщу воды. Реальность проступала по одному ощущению за раз, осторожно выуживая его из небытия на поверхность. Сначала пришло тепло, глубокий матрас под спиной и мягкое одеяло. Следом в зыбкое марево вплелся сигаретный запах и нежное поглаживание по волосам, а после них — стук капель по оконному стеклу. — Мне приснился странный сон, — просипел Драко. Пальцы двигались по его прядям, вычерчивая линии от лба к затылку. Без зуда, сменившегося блаженной истомой, ему было безмятежно и хорошо. — Какой? Ее голос, пронизанный хрипотцой, идеально вписался в шум дождя за окном. Преодолевая приятную тяжесть в мышцах, Драко перекатился на бок и потянул ее руку к себе, укладывая на свою обнаженную грудь. — Будто у меня крыша поехала. Снилось, что я стою перед зеркалом, а из него на меня смотрит... изувеченный урод. И этот урод так отчаялся, что пытался содрать с себя кожу, чтобы выйти наружу. Драко глубоко вдохнул, наслаждаясь тем, как расправляются легкие, и его лицо расслабилось в облегченной усмешке. — Какой-то запредельный бред. Хорошо, что я проснулся. Он наконец разомкнул веки, желая разделить с ней это облегчение. Грейнджер сидела на краю кровати, но не улыбалась в ответ. Между ее губ, припухших и потемневших от того, как сильно она их кусала, покоилась зажатая сигарета. В комнате было темно, не считая полоски света, сочившейся из коридора, которая падала ему на туловище. Драко опустил взгляд туда, где пальцы сжимали тонкое запястье Гермионы. Под ногтями, всегда безупречно чистыми, чернела бурая грязь. — Это… был не сон? Гермиона отняла сигарету от губ и растерла ее о стекло пепельницы, сминая тлеющий табак. Последний огонек погас, и дым лениво поплыл к потолку, закручиваясь в спирали. — Всего лишь кошмар, — ответила она. Драко повернул голову к тумбочке в поисках часов, но там стояли только пепельница и пустой стакан. — Который час? — Около семи. За окном не было даже намека на рассветную серость. Одна только кромешная тьма, иссеченная косыми линиями дождя. — Утра? — растерянно уточнил он. — Вечера. Пальцы разжались, выпуская ее запястье. Драко уперся ладонями в матрас и с усилием приподнялся, усаживаясь в постели. — Ты проспал почти сутки, — она вновь накрыла его руку своей. — Мы с Хансом дежурили по очереди. Давали тебе зелья, когда ты приходил в себя и метался в бреду. Малфой уловил в ее интонации усталость. Он вгляделся в ее лицо, гадая, спала ли она вообще, после чего взглянул на свою грудь. На ней он ожидал увидеть кровавое месиво и глубокие борозды, которые сам себе нанес в порыве безумия, но кожа была чистой. Ни единой царапины, ни одного нового следа. — Фото... — начал он. Его одолевало неприятное предчувствие. — Оно уже вышло? Газеты напечатали это? Промолчав, Гермиона поднялась с матраса, и пружины в нем скрипнули, возвращаясь в прежнее положение. К Малфою подступил холод. Он перехватил край одеяла, натягивая его до подбородка, а Грейнджер обняла себя за плечи и замерла напротив окна. — То, что они с тобой сделали, Драко, — заговорила она. — В этом не было презрения лично к тебе или ко мне. Он покрепче сдавил края одеяла, усмехаясь. — Поверь, они показали достаточно презрения, чтобы я это прочувствовал. От ее дыхания на стеклянной поверхности расплывалось мутное пятно. Гермиона провела по нему пальцем, рассекая полоску конденсата. Одинокая капля, походя на слезу, соскользнула с этой черты и потянулась вниз тонкой дорожкой. — Нет. Это была их личная злость на несправедливый мир и на жизни, которые не сложились. Ты же оказался не в том месте и не в то время. Ее слова не имели смысла. Драко ведь видел их искаженные морды, слышал их ругательства. Если это не была ненависть к ним, к нему в частности, то что тогда? — После войны… Среди обычных людей не осталось никого, кто бы не пострадал, — продолжила Грейнджер. — Кто-то потерял близких, у других был разрушен дом или сломана судьба. И когда все закончилось, им никто не помог. Министерству это было… невыгодно. Слишком дорого и хлопотно. Обернувшись, она прислонилась плечом к оконной раме и встретила его озадаченный взгляд. — Среди министерских работников пострадавших почти нет. Они успели вывезти своих родных в другие страны, а сами пересидели войну в своих кабинетах и сохранили все, в то время как остальные лишались последнего. Драко осознал, что никогда не задумывался об участи обычных волшебников. В его кругу о «маленьких людях», у которых не было ни фамилии, ни богатства, предпочитали не вспоминать, ведь те были лишь массовкой, не имеющей значения. — Первые пару лет я всюду носилась со своими проектами. Пособия для вдов, содержание приютов и гранты для детей-сирот, поддержка тех, кто остался без жилья... Я думала: вот, война кончилась, мы сейчас все исправим. Знаешь, сколько законов в итоге приняли? Ни одного. Их годами топили в комиссиях. Резали бюджеты и отправляли на вечные доработки. — Тогда им стоит вываливать свое дерьмо на Пия, — вставил Драко. — Это ведь он управляет Министерством. Гермиона покачала головой. Оттолкнувшись от рамы, она вернулась к кровати и присела с другой стороны. — Пий — не более чем мелкая деталь. Часть законов отклонил он, но остальные, — она вздохнула, — растворились в безразличии. Чиновникам и клеркам было не до них. Система живет сама по себе, и ей не нужен лидер, чтобы быть жестокой. Она по инерции работает так, как привыкла за сотни лет. Люциус учил его другому: у каждого приказа есть голос, у каждого хаоса — дирижер. Власть была осязаемой — ее можно было купить, запугать или подчинить. Отец всегда презирал толпу, но верил, что ее ведут вожди. Поэтому Драко не понимал, как сила может быть настолько разрушительной и при этом никем не управляемой. Он поплотнее укутался в одеяло, а Грейнджер подсела ближе, подгибая колено и упираясь кулаком в матрас между ними. — Дело в том, что люди не могут добраться до тех, кто наверху. Они не могут ударить систему или плюнуть в лицо бюджетному комитету. Им нужен кто-то осязаемый. Кто-то, кто выглядит как их старый враг. Малфой посмотрел вниз на свои грязные ногти. Картинка сложилась — безобразно простая и логичная. — Ты выжил, ты здесь и ты «один из них». Единственный, до кого они смогли дотянуться, — произнесла Гермиона, озвучивая его мысли. — А ты? — Драко приподнял подбородок. — Ты-то им что сделала? — Дала пустую надежду, — она сделала паузу. — Я встречалась однажды с тем мужчиной, который облил тебя. Сидела у него в гостиной и обещала, что Министерство выплатит компенсации, а мы создадим фонд, и его жертва не будет забыта. Но, как ты можешь предположить, этого не случилось. Для него я стала той, кто лгал ему, пока он оплакивал сына. Губы Гермионы поджались, а спина сгорбилась еще больше. Она скрестила руки на груди и отвернулась к окну. Восстанавливая в памяти обрывки вчерашнего вечера, Драко прищурился. — Разве я тебе про него говорил? — неуверенно спросил он. Память подсовывала только рваные кадры. «Может, я рассказал, когда бредил? — предположил он. — Или выболтал все этой ночью, пока лихорадка выжигала мой мозг?» Это было бы единственным логичным объяснением. — Для чего те ингредиенты? — она сменила тему, так и не ответив на его вопрос. Драко хрипло выдохнул, только сейчас вспоминая о них. — Я нашел заклятие для твоей матери, — пояснил он, опуская босые ступни на паркет. — Оно способно скрыть определенные моменты в памяти. Для поврежденного разума будет лучше Обливиэйта, который крушит все подряд. Но оно бесполезно без сыворотки. Слегка пошатываясь, Малфой поднялся. Огромное одеяло, в которое он был закутан, зашуршало, волочась за ним по полу. — Ты куда? — послышалось позади. — Нужно доставить ингредиенты целителю. — Ты к нему не пойдешь. Остановившись, он оглянулся на выпрямившуюся Грейнджер. — Это не может ждать, Гермиона. Если он не сделает этого сейчас, то потом может уже быть поздно. Он слишком долго пробыл в беспамятстве, теряя драгоценные часы. — Мы попросим Ханса, — сказала она, обходя кровать. Ему представилось лицо целителя. То, как тот будет разглядывать его со смесью отвращения и брезгливости, вспоминая утренние газетные полосы. Позор Драко Малфоя уже должен был стать растиражированным по всему Лондону, продаваемым в любом киоске за пару кнатов. Он плотнее прижал локти к бокам, сдерживая дрожь, которая поднималась по телу. — Пусть идет Ханс, — согласился Драко. Гермиона коротко кивнула. — Я принесу тебе одежду, — бросила она, направляясь к открытой двери. В полосе света из дверного проема ее кофта отливала темно-синим оттенком, напоминающим ночное небо над городом или глубокое штормовое море. — Принеси что-нибудь синее, — окликнул ее Малфой. Она задержалась на пороге, глянув на свой рукав. Когда обернулась, на ее губах проступила ласковая улыбка. — Хороший выбор. Тебе пойдет.