Прогул с демоном

Пятница. Никогда в жизни я не ждала этого дня недели так сильно. Разве что лет шесть назад, когда на него выпадал мой день рождения. В остальном — было абсолютно безразлично. Еще с выпускного класса я не таскалась к друзьям на пятничные вечеринки, в школе и университете последним учебным днем всегда была суббота. На работе — выходные плавающие. И я была бы рада наконец приобщиться к знаменитой традиции любви к пятнице, если бы не причина моего горячего ожидания этого дня. Да, я отказываюсь признавать, что жду его только из невероятного желания снова встретиться с ним. Я оправдывала саму себя перед себя самой же. Коне-е-ечно, говорю я себе, я буду ждать пятницы, ведь будет мифология — предмет, появление которого я и не мечтала увидеть в учебном плане. Не-е-ет, мне абсолютно наплевать на профессора Шифра, и я ни в коем случае не искала его глазами с понедельника по четверг, не пропустив ни одной пары в университете. Во мне про-о-осто проснулась любовь к учебе. Лишь бы так. Лишь бы я не влюбилась в преподавателя. Господи, даже книжки с таким сюжетом никогда не заканчиваются хорошо, что говорить о реальной жизни, где нет никакой фантастики? Сегодня я пришла в университет за сорок минут до начала первой пары. От опозданий меня спасла орава студентов в общаге, которые заняли всю кухню и не дали мне приготовить себе позавтракать. Поэтому мой план сейчас был прост: кофе с сэндвичем, сигарета, и полчаса тишины в наушниках перед тем, как нырнуть в рутину. На улице было солнечно, кроны деревьев ещё не начали желтеть, кучевые облака под потоками ветра опустились довольно низко, задевая шпили высотки с другой стороны улицы. Было по-летнему тепло, хотя мне всегда рассказывали, что в этом штате осень наступает быстрее. Я стояла у бокового входа, курила, слушала музыку, глядя себе под ноги и разглядывая застежку на новых кожаных балетках бордового цвета, которые ехали ко мне в доставке недели две. Взгляд на часы — ещё целых двадцать минут до пары, и я прошлась вдоль стены здания, подальше от начинающейся накапливаться толпы, завернула за угол, где была вечно пустая(а потому и моя любимая)пожарная лестница. Куда я с удовольствием приземлила свои ягодицы в темно-синих джинсах. Зажав недокуренную сигарету меж пальцев, я взяла в эту же руку телефон и достала из сумочки помаду. Включила камеру, и принялась немного поправлять макияж, который наскоро нанесла с утра. Солнце удачно светило прямо на лицо, но в одно мгновение на меня упала резкая, чёткая тень — слишком большая, чтобы быть случайной. Я выключила телефон, засунула в рот сигарету, подняла голову и едва не поперхнулась дымом. Прямо передо мной, в двух шагах, стоял Билл Шифр. Солнце за его спиной превращало его в высокий, тёмный силуэт с золотистым ореолом вокруг головы. Инстинктивно вздрогнув, я вытащила наушник из уха. — Простите, не хотел напугать, — сказал он, но в его голосе не было ни капли извинения. Было тихое, хищное удовольствие. — Вы сегодня рано. Мне это льстит. Я сделала ещё одну затяжку, вставая. Благодаря ступенькам лестницы я наконец оказалась с ним на одном уровне. — Я здесь учусь четвёртый год, профессор. Если бы вы вели у нас пары раньше, то знали бы, что я не всегда опаздываю, — парировала я, стараясь звучать холодно. Приходилось преодолевать глупую дрожь в пальцах, быстро закидывая в сумку и помаду и телефон. Я была готова к встрече с ним все предыдущие дни, но он появился именно в тот момент, когда я не ожидала. — К тому же, ваша пара — последняя. Есть время на раскачку. Он усмехнулся, и его янтарный глаз скользнул по мне — от слегка растрёпанных ветром волос до балеток. — А первая какая? — спросил он с показным интересом. — История искусств, — выдохнула я без энтузиазма. — Вам не нравится? — в его тоне прозвучало искреннее (или мастерски подделанное) любопытство. И тут меня понесло. Я не планировала изливать душу, но, спустившись вниз, оказываясь вновь ниже его на две головы, перестала контролировать собственный язык. Слова полились сами. — Не нравится, — сначала согласилась я, — Просто нельзя рассматривать искусство с точки зрения сухой истории, как это делают здесь. В каждую эпоху его воспринимали по-разному, оно жило, а не лежало мёртвым грузом в учебнике. А во-вторых… — я запнулась, поймав его пристальный и явно удовлетворенный взгляд. Стоило ли говорить? Махнула рукой — плевать. — Преподаватель ужасный. Не любит, когда задают вопросы. Говорит на одну и ту же тему. А если попытаться поспорить… Ну, в общем. — Вы любите спорить, да, Анабель? — его вопрос прозвучал мягко, но попал точно в яблочко. Как и всегда. Мне стало жарко от внезапного стыда. Я заерзала балеткой по асфальту. — Нет, я просто… — О, в этом нет ничего дурного, — перебил он, и его губы растянулись в ту улыбку, от которой мне хотелось уткнуться головой в подушку и завизжать, — Искусство спора — это искусство мысли. Как говорил Сократ, истина рождается в споре. Хотя, — он сделал театральную паузу, — я лично считаю, что в споре рождается не столько истина, сколько понимание того, насколько оппонент… ограничен и туп. Или, наоборот, интересен. Я не смогла сдержать улыбку. Он процитировал именно то, что я сама любила повторять, дополнив своими восхитительными прямыми мыслями. Это было невероятно. — Итак, — продолжил он, закинув руки в карманы брюк, — учитывая вашу явную… незаинтересованность в предстоящей лекции, у меня есть предложение. Я приподняла бровь. Какое такое предложение? Мне стало неуютно и одновременно ужасно интересно. — Прогуляем её, — добавил он с авантюрным озорством. Охреневший вдох вырвался у меня из груди в тот момент, когда я затягивалась. Закашлявшись, я отвернулась на секунду, борясь с желанием провалиться под землю, но перед этим вытянуть шокированное: «ЧТО?», дабы убедиться , что мне не послышалось. — Кха! Кхм… Что? — хрипло осведомилась я, разворачиваясь обратно, — С вами? Зачем? У вас нет других пар со студентами? Вы что, всех подряд сманиваете с занятий? — Вовсе нет, — он покачал головой, и в его глазе вспыхнула весёлая искорка. — Только самых любопытных. И только тех, чьи научные интересы выходят за рамки учебного плана. Я охренела ещё больше. Что он разглядел в моих научных интересах такого, что можно охарактеризовать выходом за рамки? Я согласна, конечно, возможно так оно и было, и вся эта система меня дико вымораживала. Но откуда ему об этом знать? Я ни о чем подобном не говорила, а моё высказывание про историю искусств можно было легко счесть за личную неприязнь к преподавателю. — Я… кхм, я не знаю, это конечно интригует, но… — Но вы снова боитесь называть вещи своими именами, — дополнил профессор, хмыкая и кивая, — Говорите как есть, поверьте, в вашей голове я пока не обнаружил ничего такого, что не пришлось бы мне по вкусу. Я затушила сигарету, намеренно проходя мимо него, чтобы вдохнуть и выдохнуть полной грудью, дать себе пол минуты обработать услышанное, пока я топтала бычком по пепельнице и выбрасывала его в урну. «Не обнаружил в моей голове ничего такого… что не пришлось бы ему по вкусу»?! Да что это вообще значит? Когда я развернулась — он уже стоял прямо позади меня. Как ему удавалось так бесшумно передвигаться…? — Я бы всё равно на неё не пошла, — честно призналась я. Он хотел, чтобы я называла вещи своими именами? Да пожалуйста. С превеликим удовольствием перестану любезничать хотя бы с одним человеком в этом университете. — Поэтому приму ваше приглашение с радостью. — Другое дело, Анабель, — одобрительно протянул он, — Пойдёмте в коворкинг. Я угощу вас кофе. Поговорим о… мифах. О символике. О том, что действительно важно для вас. Это было безумием. Преподаватель предлагает прогулять пару, чтобы поговорить «по интересам». Красные флаги должны были зареветь у меня в голове сиреной. Но они безмолвствовали. Заглушённые диким, всепоглощающим желанием. Я кивнула.

***

Коворкинг в это время был почти пуст. Профессор принёс двойное эспрессо и латте в тёмных керамических чашках. Мы сели у высокого стола у окна, он — расположился напротив меня, кладя локти на стол и, складывая пальцы домиком под подбородком. Поблагодарив его за кофе, хотя мне было совершенно неудобно от того, что преподаватель мне что-то покупал, я решила на этот раз начать первая: — На лекции вы сказали, что мифы – это гениальные схемы манипуляции человеческим сознанием. Почему? Разве люди не сами выбирают что им читать. Не все же интересуются сказками для дураков… — я взяла кружку и сделала легкий глоток горячего напитка. Последние несколько слов моего вопроса прозвучали более удрученно, чем я сама хотела показать. Не знаю, от чего мне было так смущенно и даже грустно, наверное… все высказывания профессора Шифра казались вполне разумными. Но мне не хотелось в них верить, потому что это будет означать, что пол своей жизни я потратила на больной интерес к какой-то глупости. — Сказками для дураков, как раз, интересуются все, — принялся отвечать он, совершенно не притрагиваясь к своему кофе, — А вот докапываются до сути — единицы. — И в чем же суть? — Ха-ха…. — его смех, такой необычный, мелодичный, звучащий будто и низко и высоко одновременно – идеальный… – ненавязчиво разлился по помещению, — Это вы мне скажите, Анабель, какие ваши версии? Я глядела, как профессор откидывается на спинку стула и складывает руки на груди выверенным, манерным движением. Его единственный глаз прожигал меня насквозь. Он в серьез ждал ответа. — Я думаю, что никакой сути на самом деле нет, — выпалила я первое, что пришло в голову; и единственное, что мне казалось действительно верным. По расползающейся улыбке на лице Шифра я поняла, что ему мой ответ понравился. — За мифами ничего не скрывается, просто общество нуждается в… компенсации. Человек смертен – он выдумает бессмертное существо, похожее на него. Человек слаб – он выдумывает всемогущих человекоподобных богов. И так далее. — Именно так и есть, — сказал он, — И чем же тогда вам показался странным мой подход, если ваши мысли идентичны моим словам? — Теперь он улыбался открыто, не скрывая своей ядовитой усмешки. Видимо, его забавляли противоречия, которыми страдал мой мозг. Я вздохнула. — Конечно, это глупо, верить в мистику и всё такое, — принялась объясняться я, таращась в свою кружку, где лопались пузырьки молочной пенки, — Я и не верю. Но боюсь впасть в тоску, если буду сводить всё к объективности и искусству манипуляции сознания. — Но вы верите, — вдруг поправил меня он с такой уверенностью, что я, пока делала ещё один глоток, на секунду прилипла губами к кружке и глупо вылупилась на него, — Не стоит меня обманывать, прямолинейность вам идет больше. — Я вовсе не… — Вы верите, но не в миф о Прометее или медузу Горгону, верно? Я медленно, не сводя с него глаз, отставила от себя кружку и промокнула губы салфеткой. Мне страшно было представить, что он обо мне подумает после моего следующего откровения: — Да. Я достаточно много прочла, чтобы узнать, что эти истории – лишь выдумка своих эпох. И народы тех времен даже не скрывали этого. Но… мне не хотелось бы полагать, будто мир состоит только из того, что у нас на виду. Профессор Шифр кратко кивнул, его глаз сузился, он вновь вперся локтями в стол, чуть наклоняя голову. — А что у нас на виду? — он будто бы пытался навести меня на какую-то мысль с помощью своих вопросов. Что ж, довольно интересный педагогический подход. Гораздо более… приятный. В отличии от монотонных россказней многих других преподавателей. — Мы сами. На виду у нас только такие же как мы, люди, — ответила я, ощущая себя на каком-то экзамене; было видно, что мои ответы оцениваются. — Мы не видим даже окружающей среды, в глобальном смысле. Ездить раз в год на море не приравнивается к познанию всех возможностей природы. Мы этого не можем или не хотим, в общем… — Человек не способен на такие вещи, — добавил профессор довольно резко, и я, хоть прекрасно это знала до него, немного сникла. «Господи, что за тупость, ну! — заругалась я на себя, — будто бы он мог наколдовать мне крылья. Очевидно же, что все так! Что я расстраиваюсь вообще?» — И всё же, — Шифр теперь уложил подбородок на пальцы, глядя на меня исподлобья, — Этот факт не мешает вам верить в «сложность» мира. Верно? — Верно, профессор, — согласилась я, — В эпоху науки и технологий для меня умнее будет тот, кто верит в Бога, чем кандидат наук в области естествознания, для которого тайны мира сводятся к молекулам и атомам. И он снова рассмеялся. Неясно, повеселило ли его моё саркастичное высказывание, или что иное. Признаться честно, я держалась на ура, учитывая полное отсутствие опыта питья кофе наедине с преподавателем, который ко всему прочему был невероятно сексуальный — вида одних только его пальцев, что были облачены сегодня в тонкие кожаные перчатки (стильный, но редкий аксессуар) которыми он иногда покручивал на столе кружку, хватало, чтобы уже начать глотать слюни. — Верите в Бога? — осведомился он следом, но с такой интонацией, будто уже знал мой ответ заранее. — Я верю, что всё не просто так. Не сетую на случайность и не думаю, что мы – центр вселенной. Как любят полагать всякие дураки. — Всякие дураки? По-моему вы хотели выразиться изощреннее. Шифр весело ухмыльнулся. Ему что? Доставляет удовольствие слушать оскорбления, или почему он уже во второй раз пытается вывести меня на хамскую прямоту. — О да, профессор, — театрально покивала я, — Иногда в моей голове столько ругательств на окружающих, что самой становится страшно. — Этого не нужно бояться, Анабель. Гораздо страшнее, если бы вас всё устраивало, если бы вы не задумывались о чем-то большем, — уголок его губ приподнялся выше, — Как всякие дураки. — Может быть. Но этим дуракам живется спокойнее. Знаете, Фрейд искал причины человеческого несчастья, и вышел на мысль, будто мы обречены быть таковыми пока ограничены рамками цивилизации. Психоанализ мне нравился, но у нас на курсе его разбирали совсем мало, поэтому мои знания были поверхностными. Я не знаю зачем пересказывала мысли Фрейда будучи уверенной, что профессор знает всю эту теорию наизусть. — Мол, мы не следуем своим истинным желаниям и инстинктам, потому что сдержаны культурой. — Верно, — наконец, Шифр чуть отдалился от меня, вновь облокачиваясь на стул, и я смогла перестать заламывать пальцы под столом в стеснении, — Также Фрейд заключал, что человек сам себя сдерживает. Цивилизация просто существует, а заковываете в цепи вы себя сами. — «Вы»? — я недоуменно приподняла брови от его формулировки, — Хотите сказать, что вас это не касается? — По Фрейду? — Профессор Шифр хмыкнул. А я лишь пожала плечами и кивнула. — Вы помните в чем суть этой его теории, Анабель? Я внутренне закатила глаза. Почему нельзя было просто ответить на мой вопрос? — Современный человек всегда страдает невротическими расстройствами, потому что находится в постоянном конфликте между своими желаниями и чужими ожиданиями, — принялась пересказывать я то немногое, что помнила, — Нужно выйти из этого конфликта. Отдать предпочтение инстинктам. — И как у вас с этим обстоят дела? Я вдруг улыбнулась, сама от себя не ожидая такого манерного кокетства. — Я определенно чаще выбираю то, что сама хочу, а не то, что от меня ждут, — это была чистая правда. Именно по этой причине я не задерживалась ни на какой работе больше трех месяцев. Никто меня не увольнял, я писала заявление сама. По разным поводам. То мне надоест; то зарплата покажется маленькой; то я просто захочу отдохнуть месяц. Мне легче было просуществовать на стипендию, чем через силу тащить себя на работу. Также, как мне легче было пойти на пересдачу, чем вставать ни свет ни заря на зачет, если мне было совершенно лень туда идти. — Правда… опыт показывает, что у этого не самые лучшие последствия, — добавила я, вспомнив все эти примеры. — Правда? И какие же? — его показной интерес вдруг преобразовался в настоящий. По крайней мере мне показалось, что в его приятном тоне голоса появились нотки шаловливого любопытства. Будто чертенок слушал про чужие грешки. — Ну-у, разные. Никому не нравится безответственность. А если ты обещаешь куда-то прийти, а потом не приходишь потому что просто перехотелось, тебя записывают именно в эту категорию. Пока я говорила, то ещё больше ужасалась самой себе — мне же было абсолютно плевать, куда меня там могут записать. — Что лучше, прийти как обещали против своего желания или сделать как хочется и никуда не идти? — спросил профессор, явно наталкивая меня на полную откровенность с ним. А я и не была против… просто… эти чертовы условности и правила, настолько всё было пропитано ими, что я неосознанно взвешивала каждый свой шаг. — Определенно второе. Я бы выбрала это. Всегда так делаю. — Продолжайте в том же духе, поверьте, умение делать что хочется – редкое качество среди людей. Я была уверена, что профессор Шифр, как раз таки, делал всё, что ему вздумается. Не знаю, такое он производил на меня впечатление. При всем при этом абсолютно умело оставался в рамках дозволенного — восхитительно. Как этому научиться? — К слову, я хотела у вас кое о чем спросить. — Под его пристальным взглядом, я достала из сумки айпад и открыла сохранённое изображение — ту самую страницу со старой книги. «Знак Глашатая Хаоса». И повернула экран к нему. В этот момент свет в коворкинге — длинная люминесцентная лампа над нами — меркнул и снова вспыхнул. Один раз. Два. Билл даже не моргнул. Его взгляд был прикован к изображению. Не в удивлении, а в… узнавании. И в глубине его единственного глаза вспыхнуло что-то тёплое, почти ласковое. — Где вы это нашли, Анабель? — его голос стал тише, почти интимным. — Это неважно, — сказала я, стараясь звучать так же уверенно, как он, — Когда интересно, можно найти что угодно. — Удивительно, — прошептал он, и его палец почти коснулся экрана, но не дотронулся. — Что удивительного? Он резко поднял на меня взгляд. — То, что вы нашли это. И то, что принесли именно мне. Такая… допытливость. Еще одно редкое качество. Оно ведёт на верный путь. — На верный путь? — я почувствовала, как у меня своевольно замирает сердце. — То есть… вы знаете, что это за знак? Он наклонил голову набок, снова вглядываясь в изображение, глаз сузился, улыбка стала загадочной, непроницаемой. Эти движения были… странными, будто кот изучал убитую мышь, которую собирался сожрать. — Обсудим после последней пары. Всему своё время, Анабель. А сейчас… наслаждайтесь своим кофе.

***

Оставшееся до его лекции время пролетело в странном, полусюрреалистичном состоянии. Мы ещё некоторое время разговаривали, он задавал вопросы о моих взглядах на философию, вкрадчиво подкидывая идеи, которые звучали одновременно кощунственно и ослепительно логично. Я ловила себя на том, что спорю с ним уже не из принципа, а потому что его ум был подобен сложнейшему лабиринту, в который страшно и безумно хотелось зайти. «Он… позвал меня на кофе? Он, твою мать, предложил прогулять мне пару! — думала я, уже сидя на лекции по истории науки (всё-таки решила поучиться, из приличия). — То шутит, то ведёт себя подозрительно, то обходительно, как… ну, как человек, которому интересно». И да, чёрт побери, он был невероятно красив. В своём безумии, прямоте, в своей какой-то скрытой опасности — идеально отточенный, как алмаз. Последняя пара по мифологии началась с того, что в аудиторию вошли только мы с Алекс. Та сразу заняла место в первом ряду, сладко улыбаясь. Билл вошёл после нас, окинул помещение взглядом и ухмыльнулся. — Минималистичный состав. Идеально для семинара. С легкостью усевшись на край преподавательского стола, он сложил руки на груди, излучая из себя искры лукавства и озорства, — Мисс Алекс, — он повернулся к ней, — расскажите, пожалуйста, как миф о Медузе можно интерпретировать с точки зрения современного феминистского дискурса? Алекс замерла с открытым ртом. Она была готова пересказывать даты, но не это. Я буквально видела, как её мозг лихорадочно соскабливает что-то с поверхности памяти. Что ж, как я и ожидала, её ответ был шаблонным и пустым. Профессор Шифр слушал с ледяной улыбкой на лице, даже не скрывая того, как ему было неинтересно, а потом разобрал её версию по кусочкам, указав на каждую логическую нестыковку. Алекс побагровела. Затем его взгляд упал на меня. — Анабель. Ваша версия? Я понимала, что вопрос с подвохом. И эта формулировка про «феминизм» призывал, напротив, не ограничиваться гендерной проблематикой. Подумать шире. Страх, который превращает в камень. Взгляд, который убивает. Что это могла быть за сила? И я заговорила. Заговорила о Медузе не как о жертве или монстре, а как о феномене культуры — о воплощении табу, о силе, которая настолько чужда и ужасна, что её нельзя даже созерцать. О том, как миф легитимизирует уничтожение необъяснимого. Я говорила, а он слушал. Не перебивая. Его взгляд сменился на тяжёлый, оценивающий, и в нём горел тот самый интерес, который я видела сегодня утром. Алекс сидела, сжавшись в комок ненависти — но мне было на неё плевать. Весь фокус внимания сузился до этой аудитории, до его вопроса и моего ответа. Когда время окончания пары освободило Алекс (она выскочила, не оглядываясь), в аудитории снова остались мы двое. Тишина стала насыщенной невысказанным. Я собирала вещи, чувствуя его взгляд на себе. — Вы сегодня были блестящи, — сказал он наконец. Он стоял у окна, освещённый косыми лучами заката. — Настоящий ум всегда видит паттерны там, где другие видят лишь сказки. — Спасибо, — пробормотала я, не зная, что добавить. — Вы… задаёте нестандартные вопросы. — Стандартные вопросы рождают стандартные ответы, — он пожал плечами. — А мир, Анабель, совсем не стандартен. Он полон… тайн. И ужасов. Часто это одно и то же. Профессор подошёл ближе. Слишком близко. Я почувствовала исходящее от него тепло, тот странный озонный запах. — Вы спрашивали про знак, — тихо сказал он. Его голос понизился, стал гипнотическим. — Вам правда интересно, что это такое? Я медленно кивнула, не отстраняясь. — Да… он… показался мне необычным, — говорить про свои сны и перебои в технике? Ну уж нет. Прямота не предполагает полное опустошение своего сознания, — Не знаю почему, просто кажется, что за ним стоит что-то интересное. Подумала… может вы знаете, что он означает. — Это ключ, — сказал он, не повышая вкрадчивого тона, — К двери, которую лучше не открывать. Но раз уж вы его нашли… — он медленно поднял руку, и я замерла. Его пальцы не коснулись меня, они просто прошлись в сантиметре от моей щеки, будто ощупывая воздух вокруг. Странное дело, но по моей коже пробежался импульс, подобный току. — …значит, дверь уже приоткрылась. Самый опасный миф, юная Анабель, это миф о том, что человек всё контролирует. Люди — всего лишь персонажи в чужой истории. Интересно, какую роль выберете вы? Я не дышала. Каждая клеточка моего тела была натянута как струна. Страх? Да. Но в десятки раз сильнее было влечение. К этой тайне, о которой он говорил и я совершенно не понимала, что имеется ввиду. К этой тьме в его глазах. К нему. — А какую роль выбираете вы, профессор Шифр? — выдохнула я. Довольно смело. Он рассмеялся — тихим, искренним смехом, который всё ещё звучал для меня непривычно и поэтому был вдвойне опасен. — О, я уже давно сделал свой выбор. Я — рассказчик. И немного… режиссёр. До следующей пятницы, Анабель. И будьте осторожнее с тем, что ищете, находки могут начать искать вас в ответ. Он повернулся , отошел от меня, а затем вышел, оставив одну в опустевшей аудитории, где пахло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — электрическим, нездешним. Я прикоснулась к щеке, где витал след его почти-прикосновения. Кожа горела. Химия между нами была уже не просто искрой. Это было пламя. И я, как наивная мотылька, уже не могла и не хотела от него отворачиваться. Даже ещё не зная, что оно может сжечь дотла.