Добро пожаловать

Любопытство меня просто сжирало. Только лишь благодаря всё ещё не отпустившему осознанию краха всех материальных благ, что были в моем владении до сегодняшнего вечера, я некоторое время молчала. Но что интересно, и совсем не удивительно, Билл тоже молчал, при том нажимая на газ и на бешеной скорости переезжая через мост, ведущий на выезд из города. Я вздохнула, вынужденная первая начинать диалог, снова ощущая себя назойливой дамочкой, которая вечно задает глупые вопросы. — Ну и куда?  Билл вопросительно покосился в мою сторону, но ничего не сказал. — Куда мы едем? — повторила я вопрос. Конечно, от его ответа ничего не поменяется. Ну, чисто в теории я могла бы и не садиться в его машину, но вряд ли вы мне поверите, если я скажу, что действительно предпочла бы остаться сидеть на лавке или потопать пешкодралом в какой-то мутный хостел. Я и сама в это никогда не поверю. — Отвези меня к родителям. — Попросила я в ответ на его непонятное молчание. Он вдруг как-то осуждающе покачал головой, наконец реагируя на меня с тихим хмыканьем.  — Скучная ты. — Чего? — я безрадостно усмехнулась или фыркнула, или то и другое одновременно, — У меня сгорело буквально всё, что только могло! — Руки мои своевольно всплеснулись, как при самой банальной истерике, которая только начинается. Шифр внимательно поглядывал на меня, будто чего-то ждал, а я только чувствовала постепенно нарастающий прилив жара к щекам. Но то был не жар смущения. Это… была обида. Та самая, жгучая обида, которую ты чувствуешь от бессилия повлиять на неприветливую судьбу, которая подкидывает тебе сюрпризов, совершенно не интересуясь, готов ли ты к ним. — И не делай вид, будто ты не в курсе. — добавила я уже тише, одаривая внимательным взглядом его в ответ.  — Ни в коем случае, бедняжка. Билла явно не заботили мои проблемы. Хотя… тогда зачем он приехал? Весь его помпезный видок был таким, будто он забирал из клуба бедовую пьянствующую девку, которая доставляла ему миллион проблем, но он никак не мог от неё избавиться, потому что где-то в самой глубине испытывал к ней скверное чувство жалости. Как к бродячей, ободранной кошке. И всё бы ничего, если бы не моя уверенность — такой нахал неспособен испытывать жалость. Это не про него. — Я знал об этом задолго до твоего рождения, как и о многих других вещах. — Продолжил Билл с веселой легкостью, словно сообщал о предстоящей вечеринке. Мне не хотелось верить в эти слова, тем не менее, моё лицо приняло явно недовольный, усталый, полный безысходности вид. Обида стала горячее, и жгла теперь не только под грудиной, но и в глазах. Я пока не знала кто он, или что он, но буквально видела, что такое понятие как эмпатия доступна Шифру только в определенных целях. Которые стали мне известны благодаря довольно кхм… тесному общению с ним. (Хотя это не отменяло факта, что я явно знаю всего лишь сотую часть из всей правды.) Для каких целей ему эмпатия? Ну например, чтобы считать твоё состояние или настроение, чтобы понять мотивы, забраться в такую глубинку твоего сознания, где ты будешь максимально уязвим, а он — рыба в соку твоих противоречий. — Мог бы и предупредить, раз уж обладаешь таким спектром способностей, — обиженно буркнула я, отворачиваясь к окну, — Хоть пару безделушек спасла бы… Моя грусть была не показная, а настоящая. Не знаю почему в его присутствии я позволяла себе то, что бывает не позволяю наедине с самой собой. Просто будучи одной или с кем-то другим, я всегда ощущаю себя способной справиться с эмоциями самостоятельно, будто слабость абсолютно мне не присуща. Но это бред. Слабость присуща всем. И моя очень активно вылезала навстречу этой неосязаемой уверенности и силе, буквально сквозящей от Шифра. — Зачем? — он осведомился, сворачивая на оживленную трассу, где красовалась табличка, обозначающая конец границы города, — Нарушать и так беспорядочное течение жизни на этой планетке занятие ещё более скучное, чем твоё предложение поехать в родительский дом. Куда забавнее наблюдать.  — О да, — я кивнула, поворачиваясь на него. Сам Билл на меня не глядел, его улыбочка сияла как и всегда по-очаровательному воздушно. И меня это дико бесило. — Это очень забавно. Пожары, катастрофы, люди, не знающие куда им деваться. Научи меня так же. Я с удовольствием повеселюсь вместе с тобой! На последних словах голос дрогнул. Мой сарказм был очевидным, но взгляд Билла, что через секунду вонзился в меня, оказался наполнен чем-то доселе серьезным, настолько проницательным, что я неловко откашлялась в кулак, шмыгая носом и тихо заявляя, справляясь с комком в горле: — Кхм, я пошутила. — А жаль, — он по-ребячески пожал плечами, вновь отворачиваюсь на дорогу, — Тебе бы пошло безумие наблюдателя.  — Я и так всю свою жизнь только и делаю, что наблюдаю, — качнула головой я, — Не с таким удовольствием как ты, но полагаю это связано с тем, что в отличии от тебя — я человек.  — Пум пум пум. Сочувствую. Его губы растянулись в язвительном выражении, а руки ловко прокрутили руль, выводя машину на неосвещенную трассу, которая показалась мне знакомой. Салон полностью погрузился во мрак, перебивающийся только светом от приборных панелей и лучей от фар.  Я не стала ничего говорить. Прошло пару минут молчания. — Ты отвергаешь собственные эмоции, Анабель. — неожиданно спокойно, как-то медлительно заявил Билл. Также, как и всегда, когда он делал обо мне какие-либо выводы, оказывающиеся правдой. — И потому тебе очень сложно. Его голос менялся, становился гипнотизирующим, убаюкивающим, низким и очень, очень нежным. К такому хотелось прислушиваться на инстинктивном уровне, душа сама тянулась навстречу этой участливости, которой на самом деле то и не было. Я знала — он видит меня насквозь — а потому не может переживать по-настоящему. Но от этого не становилось неинтересно или досадно. От этого я чувствовала себя ещё слабее, ещё уязвимее, так, как не ощущала уже очень давно. Наверное с самого детства. И всё моё нутро, тоскующее по элементарной силе, на которую можно опереться, чтобы выдохнуть, теряло контроль каждый раз, когда Шифр начинал так говорить со мной. Нет, когда он просто оказывался рядом. — Мне нормально, — вопреки истинным чувствам огрызнулась я, складывая руки на груди. Обида, раздражение, удивление, любопытство, страх, и непонятная влюбленность — всё скрутилось в одну огромную вонючую кучу. Вместо жалоб наружу просились неубедительные угрозы не читать мои мысли хотя бы пару секунд, ведь помимо прочего, там кружилась стыдливость за секс с преподом в здании университета на ректорском кресле! С которым я сижу сейчас в одном авто и вынуждена откровенничать. — Как скажешь, но если продолжишь глотать слезы, станет только хуже.  Я просто сидела и пялилась в окно, сжимая на подбородке пальцы, чтобы не открыть рот и ненароком не издать жалкий всхлип.  Да, я сдерживала слезы.  Да, мне было сложно. Но я не хочу, чтобы вы сочли меня за напрашивающуюся на сожаления несчастную девочку. Мне самой было противно от этих чувств, их очень хотелось просто выбросить, позабыв. Но это было невозможно. Накопившееся месиво, тянущееся далеко не с начала учебного года, требовало выплеска. И, похоже, выбрало мишенью именно Билла Шифра. Наверняка станет интересно, почему я не могу повести себя так ну-у-у, например с Нэси? Это логичный вопрос. А дело в том, что Нэс — самый близкий мой человек, без всяких шуток и приукрашиваний. Она такая же как и я. Со своими проблемами, со своими слабостями, переживаниями и эмоциями. Её можно ранить, можно расстроить, можно ненароком вывести из себя или заставить переживать. И будь то эмпатия или моя неоспоримая любовь к подруге — я не хотела становится для неё очередным комком нервов. Когда же понимала, что справляюсь сама, не смела показывать насколько отчаянное положение занимает моя психика. Я могла доверить ей любую тайну, попросить совета, поделиться мыслями, найти поддержку в её хрупких и очень теплых объятиях. Но по итогу я всегда скажу, что со мной всё хорошо, потому что знаю — иначе она будет грызть собственный мозг из-за волнения. Таким она была человеком. А Билл? Здесь всё до ужаса просто. Его нельзя задеть, нельзя вывести из себя, невозможно расстроить, и явно нет ни одной человеческой причины, чтобы заставить его переживать. Поэтому, чтоб это всё, я даже не думала о том, как он среагирует на мои слезы! (Или почти не думала) Ему явно не принесет это никаких удручающих чувств, а значит я могу расслабиться и не волноваться за последствия. Да? Извини, дорогой, но твой обалденный пиджак сейчас очень рискует встретиться с фонтаном моих слез. 

***

Один год назад. Блэквудский университет. Кабинет учебной части. Я стояла у информационной стойки, сжимая в руках студенческий, и пыталась понять, почему мне не пришла стипендия. Прошло уже два дня, а карта — пуста. Как и моя голова от идей почему такое могло произойти. — Рид, Анабель? — женщина за монитором даже не подняла на меня взгляд. Я кивнула, протягивая ей документ.  Забрав его, работница пощелкала по клавиатуре, поперешептывалась с коллегами прямо на моих глазах, и затем поднялась со стула, чтобы я могла видеть не только её крашенную в вырви-глаз-блонд макушку. — У вас проблемы с прошлой сессией. Стипендия не полагается. — Что? — я нахмурилась, думая, что ослышалась. — Не может быть. У меня всё закрыто на допустимые оценки, я проверяла. — Проверяли – перепроверьте. — Она вытаращилась на меня устало и равнодушно. — В зачётке стоит тройка. Значит, не всё. — Какая тройка? Где? Женщина вздохнула, да с таким вселенски-задолбанным видом, словно я отнимала у неё драгоценное время. Хотя, вообще-то, сидеть и консультировать студентов по любым вопросом — её задача, за которую нехило так отваливали, судя по золотым сережкам с брюликами и последней модели телефона, лежащего на её рабочем столе.  Порывшись в ящиках, она всё же протянула мне зачётку, сразу раскрыв на нужной странице. — Вот, видите! — тыкал алый ноготок в строчку сверху, — Оценка удо-вле-тво-ри-те-льно. При наличии хотя бы одной тройки стипендия не выплачивается! Вы здесь не первый год, какие претензии?  Я не слушала её противное щебетание. Я пялилась на эту строчку, читая снова и снова название предмета и фамилию преподавателя — История искусств. Петерсон. — Но... — глядя на оценку, я не верила собственным глазам. — На экзамене профессор сказала, что ставит «хорошо». Я сама видела, как она написала в ведомости... я ведь слежу за… — Значит вам показалась. — Женщина грубо впихнула зачётку прямо в мои руки, а затем небрежно и высокомерно помахала в торопливом жесте, говорящем: «иди отсюда». — Всё, Рид. Не задерживайте очередь. Никакой очереди не было. За моей спиной стоял только один хлюпенький парень с добрыми глазами, который явно был не против подождать ещё одну-две минуты. — Следующий! — громогласно и на показ проорала сотрудница.  Мне ничего не оставалось, как выйти из кабинета на ватных ногах. Сегодня нужно платить за общагу, а на работе, где я с потом батрачила уже полгода выполняя обязанности за десятерых, впервые задерживают зарплату из-за смены начальства. Вся моя надежда была на стипендию. И что теперь? Я не могла так просчитаться или ошибиться! Да, меня можно назвать беспечной по разным причинам, но в вопросе жилья и пропитания я была на удивление педантична и финансово грамотна. То, что сейчас происходило — сущая дьявольская хрень, которая от меня никак не зависела! А потому сохранять хладнокровие было куда сложнее, нежели если бы следствием бед были мои собственные поступки. Я набрала маму. — Белли, дорогая! — радостно послышалось из трубки. Я сдавленно улыбнулась, будто моё лицо могло быть ей видно.  — Мам, привет. Слушай, тут такое дело… — Что случилось, милая? Говори! — Мне нужно на пару недель приехать к вам. Можно? Нужно накопить на... — Что? — перебила она, не дослушав. Радость из голоса пропала, сменилась слегка истеричной обеспокоенностью, сопровождающейся шквалом вопросов. — А как же учеба? Что произошло? Стой…! Тебя что, выселяют?  — Мам, ничего не произошло. Просто стипендию задержали, а с работы... — Задержали? — она снова перебила, — А почему задержали? Ты что-то натворила? Я закрыла глаза, сдерживая шумный вздох. В висках застучало раздражением. — Мам, дай папу пожалуйста. Не переставая задавать вопросы, мама последовала передавать трубку. Через шорох я услышала, как она причитает: «Говорила я, надо было в наш город поступать, а она...» — Анабель? — голос отца был тихим, уставшим. Каким всегда бывал после работы. Мне неловко его беспокоить, но с мамой невозможно решить никакой вопрос, если не желаешь лишить её доброй части нервных клеток. — Что произошло? Я объяснила. Коротко, по делу, без всяких истерик, вранья или увиливаний. Папа молчал, какое-то время я висела на трубке, приглушенно слыша как они дискутируют с мамой. Вернувшись к телефону, он вздохнул. — Я вышлю деньги, чтобы ты могла оплатить общежитие.  — Пап, не надо денег! — выпалила я. — Просто можно я поживу в своей комнате пару недель? И потом уеду. Я не смела брать ни копейки. Оставаться в Нью-Джерси — был мой выбор, учиться в этом университете — тоже. Когда я была в выпускном классе родители поставили меня перед фактом: они продают наш коттедж в Трентоне, и переезжают в другой, который до этого считался лишь домиком для летних поездок в деревушке, вдали от города, шума, и вообще всякой цивилизации! Папа его долго ремонтировал, лет пять точно, и я всё не понимала почему.  А тогда наконец поняла.  Это была мамина мечта — жить загородом, иметь свое хозяйство в лице самодельных теплиц и парочки коз, так, больше для красоты конечно — а вот папе не было принципиально. И наверное поэтому он согласился на эту авантюру, перевелся в другую больницу в местности нового дома, на единственную вакансию хирурга.  А я. А что я? Я отказалась. Была возможность поехать с ними, жить в этом же доме, поступить в пригородное медицинское училище или в литературный институт, что тоже был неподалеку, просыпаться по утрам от воя соседских собак и щебетания милых птичек, завтракать с видом на покрытые зеленью холмы, и на местном крохотном автобусе пересекать живописные ландшафты по дороге на учебу. Все были бы счастливы.  Кроме меня самой. Я любила выезжать на природу, но только если знала, что скоро непременно вернусь в город. Моим самым большим желанием в старших классах было поступление в Нью-Йорский университет. Конечно, это казалось странным на фоне врожденной нелюдимости и неприязни к большим скоплениям людей, но я действительно любила мегаполисы. Жить, зная, что вокруг тебя кипит ещё чья-то жизнь — менее тревожно, чем выглядывать в окно, за которым совершенно пусто. Наверное поэтому я предпочла общагу крупного университета, а не уютный дом на отшибе.  Пауза на другом конце трубки затянулась. Слишком длинная.  — Тебе будет удобно ездить в университет отсюда? — Спросил папа с явным скепсисом в голосе. Я уже готова была взвыть. — Мама переживает.  — Пап, пусть мама не переживает, я понимаю, она просто не хочет лишней нервотрепки. Но обещаю, с дорогой до университета разберусь сама, с деньгами тоже.  Отец снова вздохнул. Он знал свою супругу лучше любого человека на всём белом свете. Мама может разнервничаться по абсолютно любому поводу, поэтому и не хотела, чтобы я оставалась надолго. Каждое моё возвращение домой поздно вечером из университета будет пыткой для неё: «где Анабель?», «Почему она так долго?», «Может что-то случилось?!»  Живя вдали я могла спокойно врать, что в общаге полно еды и что я каждый день возвращаюсь к десяти. Папа понимал — это не так. А мама верила, и ей было гораздо спокойнее без меня под боком. Обидно? Только если самую малость. Но в этом никто не виноват. — Я понял тебя. Хорошо, дочка, — сказал он наконец. — Приезжай. Но в его голосе было что-то, от чего у меня внутри всё сжалось. Я не знала, что именно. Просто чувствовала — я там и правда не ко двору. Не на такой промежуток времени. Не дольше, чем на пару дней. — Ладно, я позвоню, спасибо... — сказала я и сбросила вызов. Мои глаза с ненавистью уперлись сначала в кабинет учебной части, затем, зарыскали по коридору как у больного бешенством животного, ищущего пристанища для своего озверения. Яркая табличка «Деканат» сработала как красная тряпка для быка — я сорвалась с места и двинулась туда. Зная, что сейчас либо добьюсь сраного правосудия (как бы это смешно не звучало), либо вылечу отсюда к чёртовой матери. Чуть ниже висело объявление, напечатанное на листке и прилепленное к двери скотчем: «Собрание. Не входить». Но я постучала. — Занято, — донеслось изнутри. Но я вошла. За длинным столом сидели старосты всех курсов. Во главе — декан факультета. Рядом с ним — Ха! Петерсон! Наша дорогая заведующая основной кафедрой. Напротив неё, с идеально прямой спиной и победоносной улыбкой — ну к-о-о-нечно Алекс. И остальные старосты, раскиданные по периметру. Все взгляды, очевидно, устремились на меня. — Прошу прощения, — сказала я, чувствуя, как то ли в напряжении, то ли в гневе колотится сердце. — У меня срочный вопрос к мистеру Локсли. Декан нахмурился. — Мисс Рид, мы сейчас обсуждаем важные вопросы. Это действительно… настолько срочно?  — Да, это очень срочно, — Я сумела улыбнуться и перевести взгляд на явно недовольную Петерсон. — Мисс Петерсон, здравствуйте! Хорошо, что вы тут. Женщина прищурилась. Её губы тронула холодная улыбка. — В чём дело, Рид? Я ей не ответила, лишь завела руки за спину, вновь переводя взгляд на ожидающего декана. — Сегодня мне сообщили в учебной части, что я имею проблемы с прошлой сессией. История искусств. Оценка «три». Я положила зачётку на стол перед мужчиной. — Но на экзамене мне сказали, что поставлено «хорошо». Я видела это в ведомости. Почему это так срочно? А потому что по данной причине мне не выплатили стипендию, которая уходит на обеспечение проживания в общежитии, куда я бы очень хотела сегодня попасть!  Декан таращился в зачетку. — Профессор Петерсон, объяснитесь? — пробубнил он. Та поджала губы. — Я пересмотрела работу данной студентки. Потом, после экзамена, по всем критериям у неё оценка удовлетворительно. — Потом? — осведомилась я первее, продолжая глядеть только на декана. Я старалась говорить спокойно, чётко, по делу. — Простите, я задам ещё вопрос? Разве так можно? По стандартам оценивания? Мистер Локсли поднял взгляд, посмотрел на Петерсон, а затем покачал мне головой.  — Нет, — сказал он медленно. — Нельзя. Оценка, объявленная на экзамене, должна соответствовать итоговой. Если только студент не пересдавал. — Я не пересдавала, — сказала я. В кабинете повисла тишина. Алекс смотрела на меня так, будто я только что совершила государственную измену. Петерсон молчала, так и сжав губы в тонкую линию из-за такого публичного унижения. — Тогда здесь действительно ошибка. — кивнул декан. — Если оценка в зачетной книжке не соответствует полученной на экзамене. — Благодарю. Можно я оставлю свою зачетку здесь? — мой взгляд скользнул к мисс Петерсон, — Пожалуйста, поставьте изначально заявленную вами оценку. А я пока пойду передам в учебный отдел, что жду положенную мне стипендию. Я развернулась и вышла, больше ничего не сказав. В коридоре, за дверью, меня накрыло. Смелость это конечно полезная штука, но она отнимает охренеть как много сил. Не знаю как у других, но лично у меня запала адреналина хватает ровно настолько, сколько длятся разборки, в которых я участвую. А стоит им завершиться, как я превращаюсь в трусливую, загнанную, трясущуюся мямлю. Видимо организм так или иначе всё равно испытывает стресс, сдерживает его, пока ситуация напряженная — ведь я совершенно не ощущаю волнения, пока спорю! А затем накрывает с головой — горло першит, сердце долбит, ладони вспотевшие, всему телу резко становится холодно. Знакомо?  Я вытерла руки о джинсы и не пошла ни в какую учебную часть. Пусть сами разбираются. Я сделала то, что могла, и снова видеть недовольное жизнью лицо той дамочки — вот уж чего точно не хотелось.   В тот день у меня каждый час вибрировал телефон. Звонила Алекс. Первый раз я сбросила, а она позвонила снова. Я опять сбросила. И так миллион раз! Под вечер пришло сообщение. Потом ещё. И ещё. Я прочитала одно:

«Ты вообще охренела? Позорище на всю группу! Я староста, и я требую...»

Я выключила телефон, даже не дочитав эти великие тирады до конца. Хотелось ей врезать, да возможности не было, и пользы от этого мало. Она останется такой же тупой, а меня выпрут из университета и засудят за побои. Класс! Что до стипендии… она пришла только через три дня. И в это время я жила у Нэси. Мне было в радость быть рядом с подругой — становилось проще. Но за пределами комнаты я чувствовала себя не в своей тарелке каждую минуту. Её родители всегда были вежливы со мной, но я знала их консервативность касательно «гостей». О визитах надо предупреждать заранее, желательно за несколько месяцев, это вежливо и правильно, бла бла бла — и я согласна! Потому старалась не есть лишнего, не занимать ванную подолгу, не дышать громко где-нибудь, где был занят работой её отец. И хоть, например, дедушка Нэс души во мне не чаял, всё старался запихнуть в меня всю свою пышную, жирную, невероятно вкусную стрепню, мне всё равно было неловко. По-большей части потому что подруге каждый вечер приходилось объясняться перед родителями за моё присутствие.  Когда я вернулась в общагу, меня встретили злорадным улюлюканьем. — О, Анабель! Да ты героиня! Выбиваешь стипуху силой? — ржали мои дебилоиды соседи в компании со всем остальным этажом. — Научи также! Я проходила мимо, не оборачиваясь. Иногда тыкала в них средним пальцем, чтобы обозначить свой доброжелательный настрой, лишь бы они поскорее прекратили свое гоготание, от которого раскалывалась голова.  А что на работе? У-у-у… Там меня ждал разговор с новым начальником. Я сама к нему пришла, чтобы узнать, почему зарплату не платят в срок, и на этот раз была куда более вежлива и менее истерична, чем на встрече с деканом, ведь риск снова оказаться на перипетии проблем с жильем мне не грозил как минимум ближайший месяц. Но вежливость, как я всегда знала, порождает наглость по отношению к тебе. Этот толстый дядька, раскуривающий сигарету в кабинете, среди кучи дорогущих экземпляров художественной литературы, размахивал руками, орал про дисциплину, про то, что я «обнаглела, заявляясь с такими вопросами». — Выплатите мне всё, что должны, — сказала я спокойно. — И я не буду вас тревожить. Он разбесился окончательно от моей фальшивой улыбки, и вдруг, долбанув ладонью по столу, заорал: — Да пошла ты! Ни хрена не получишь, наивная девка! Таким как ты надо не книжки читать, а шастать по клубам с голой задницей, и то пользы больше будет. Я посмотрела на него. На его красное лицо, на дымящуюся сигарету в руке, на полное отсутствие мозгов в его башке и явно раздутое, мужланское эго. Мне стало до боли омерзительно. И естественно, отвратительно обидно. Ведь какой бы ты смелый не был, каким сильным не казался, грусть и печаль — такие же спутники для тебя, как и для всех других. — Мистер Хэлл, — начала я, вдруг показывая, что всё это время у меня в руке был телефон. Я не снимала его, и даже не записывала на диктофон — эта гениальная идея пришла ко мне только после отъявленных оскорблений в свой адрес. Но говорила я убедительно. — У меня есть достаточно доказательств, что вы дымите в здании литературного фонда, где хранятся экземпляры, занесенные в красную книгу города, — докладывала я тихо. — А ещё с момента вашего прихода, вы не поставили ни одного нового пожарного огнетушителя. По стандартам их должно быть минимум три. Хотите, я позвоню в инспекцию прямо сейчас? Он побелел. Потом побагровел. Встал из-за стола, начиная мотать на меня пальцем. — Ты не посмеешь, девочка, я рот тебе быстро закрою! А ну ка… Я отшагнула назад, приподнимая телефон ещё выше. — Или может мне, студентке Блэквудского университета, обратиться в ректорат, где есть собственный полицейский инспектор, и написать заявление с жалобой на угрозы? У них очень скудная статистика и они с удовольствием берутся за любое дело!  Не найдясь с ответом, лишь противно пыхтя и продолжая курить, он остановился. Затем, с трудом наклонился и вытащил из сейфа конверт с деньгами, грубо швырнув его в меня. — Больная! — крикнул он. — Чтоб я больше тебя тут не видел, ясно?! И если ты посмеешь кому-то что-то ляпнуть, клянусь я… — Всего доброго. — перебила я, поднимая с пола свою зарплату. Желая поскорее убраться да подальше, я поспешно ушла прочь.  По дороге домой мне приспичило зайти в книжный.  Вид кучи книг, каждую из которых можно взять в руки и изучить, меня успокаивал. Мысли отвлекались на яркие и разнообразные обложки, на аннотации с её обратной стороны, на разный шрифт, на отличающуюся друг от друга текстуру страниц, на переплет, что был где-то мягким, где то почти деревянным, а где-то невероятно приятным, бархатным. Деньги у меня теперь были аж за целых два месяца, и глаза разбегались в поиске чего-то, что я бы хотела почитать, лишь бы не думать о моральном насилии, которое в этот день решило добить во мне всю веру в доброту и порядочность окружающего мира! В отделе художественного фольклора, на красиво обставленной полке стояла она. Книга, которая в будущем станет моей любимой. «Пока мы лиц не обрели»  Меня зацепило название, а ещё черный переплёт, переливающийся всеми цветами радуги.  После покупки я перечитывала её раза четыре, не меньше. Вскоре она оказалась вся разрисована моими пометками, зарисовками на полях, наклейками. А между страниц поселились плёночные фотографии — мы с Нэси, смешные, живые, такие забавные. И ещё кое-что очень важное для меня. То, что я боялась потерять, а потому прятала именно туда, где точно уберегу и не забуду.

***

Воспоминание схлопнулось, оставив после себя только горький привкус. Я поняла — эта книжка тоже сгорела. И мне стало так злостно на саму себя, что в забытьи последних событий я даже ни разу не открыла её, не успела разок посмотреть снова на свои каракули, на «послание в будущее» которое написала на последней страничке для «Анабель спустя год». В памяти смутно бегали строчки, которые я тогда посвятила самой себе. Что-то про «Напиши ниже, как закончила этот чертов вуз!… произошло что-нибудь интересное?… ты счастлива? Вы съездили с Нэси наконец вместе на море?!…» Я мельком посмотрела на другую книгу, которую сжимала в руках и прижимала к коленкам. Древнюю и совершенно чужую. Единственную вещь, что уцелела в пожаре.  Пальцы сжались до хруста. И слёзы, которые я сдерживала, вдруг резко заполонили мне обзор. — Скажу по-секрету, у вас, у людей, с накопительным эффектом б-о-о-льшие проблемки. Я его не слушала, или не хотела слушать. В общем, так и делала вид, что таращусь в окно, лишь бы не показывать ему свое лицо. Боюсь представить, как я сейчас выглядела — губы кривились и подрагивали, глаза на мокром месте грозились лишить меня остатков макияжа, а брови изогнулись в выражении сдерживаемого отчаяния.  Вдруг, машина затормозила, мотор стих, стало темно, и я теперь действительно посмотрела на вид снаружи. Посреди выложенной толстым камнем дорожки стояло несколько витиеватых фонариков, освещающих… участок дома моих родителей?! «Он и правда привез меня домой…?» Я напрягла плечи, втянула в себя всё, что можно было втянуть, надеясь, что накопившиеся в уголках глаз слезы не подведут меня сейчас и не покатятся вниз, и повернулась на Билла. Он был необычайно удовлетворен моим вниманием, судя по его лениво моргающему глазу, где из полуопущенного века сверкало янтарной радужкой.  На уголке его губ играла легкая ухмылка. — Что-то не так, красавица? — спросил он у меня, и я тут же ощутила очередной укол в солнечном сплетении, стоило ему обратиться ко мне не по имени. Моя задница будто приросла к сидению, а тело приклеилось к кожаной спинке, только глаза были способны хлопать, глядя на Шифра. — Как мы… как мы так быстро доехали до сюда? — выдавила я свой никчемный вопрос, своим на данный момент никчемным голоском. По правде сказать, меня не волновало как нам удалось преодолеть почти сотню километров за двадцать минут. Я просто не хотела никуда выходить. В слезах, к родителям, с пожитками в виде книги и паспорта с кошельком? Как я вообще могла попросить его отвезти меня к ним, если совершенно не хотела этого? «А что ты хочешь? Остаться на улице? Дурная твоя голова!»  Я откинула мысли, понимания, что Билл мне так ничего и не ответил. Он упер локоть в подлокотник рядом со мной, откинулся на спинку, чуть раздвинул ноги в позе расслабленности и забарабанил пальцами по своему колену, насвистывая какую-то сюрреалистично-негармоничную мелодию.  — Зачем ты привез меня сюда? — спросила я , став чуть увереннее. Он, не глядя, усмехнулся и прекратил свистеть. — Ты сама попросила.   — Я спрашиваю зачем, — голос дрожал, но я не отступала, — Ты знаешь все мои мысли, сам говорил. Так почему привез сюда?  — Именно поэтому и привез, ведь знаю, что творится в твоей голове. — Вновь этот голос, этот тембр, тихий, успокаивающий. — Ты боишься меня, несмотря на… остальные довольно интересненькие чувства, которые испытываешь.  Тут, слезы меня подвели, вырвались из плена ресниц и стремительно устремились по щекам. Я отвернулась, неспособная даже рот открыть.  — Но бояться не нужно, — он продолжал бархатно лепетать, теперь ещё в добавок поворачивая ко мне свой крепкий корпус — я ощутила это даже не глядя. Веяние его парфюма, того грозового запаха, и какой-то энергии. Я не двигалась, только прикрыла глаза, втягивая носом воздух. Сначала, из моих в судороге напряженных рук забрали книгу. И стало легче, её внушительный вес больше не давил на мои ноги, пальцы расслабились, а взгляд не возвращался к ненавистной обложке, на месте которой я бы хотела видеть черный, переливающийся разными цветами, корешок.  — Анабель, — обратился он ко мне. Только эти проклятые семь букв из его уст, только одно его легкое прикосновение, один прохладный палец, что костяшкой отодвинул прядь моих волос, дотрагиваясь до щеки, смахивая слезу — и я почувствовала как жжение под грудиной и комок в горле обрастают мягкой, теплой, обволакивающей оболочкой. Шипы неподвластной мне грусти, что накатила так внезапно, стали съеживаться от одного только касания Билла. Так послушно, словно мои нервные окончания были надрессированы подчиняться его воле.  — Взгляни на меня. И я повернулась, вытирая с глаз пелену, что мешала полноценно видеть его лицо. Оно было невозможно выразительным сейчас, как у ученого, столкнувшегося с проявлением чего-то, на что он охотился. Взгляд чуткий, прищуренный, совсем едва. Улыбки нет, лишь вдумчиво расслабленные губы. Поза была не напряженная, а говорящая о том, что чтобы там я себе не надумала, чего бы не боялась, из-за чего не лила бы слезы — щелчок его пальцев может решить все эти проблемы, такие мелкие и никчемные. В его парадигме.  Но знаете, вместо проницательных манипуляций, он мог бы просто рассмеяться. Сказать, что я, «глупая человечишка», развела нюни из-за вещей? Из-за пожара, который был совсем незначительный в масштабах реальной катастрофы? И был бы, наверное, прав. Ну или по-крайней мере логичен в следовании своей фантастической природе, с которой мне только предстояло разобраться.  — Не печалься, — он с невероятной смесью властности и бережности заправил прядку мне за ухо и опустил руку, пока я глядела куда-то вниз, на собственные пальцы, сплетающиеся между собой, и не могла прекратить плакать. Только теперь я ощущала облегчение с каждым всхиплом, а не противный, мешающий дышать спазм. — Тебе действительно интересно, почему я привез тебя к родителям? Я кивнула, и наконец произнесла: — Не поверю, что… что это такой вот жест доброй воли, — моя голова поднялась, а ладони так и продолжали беспорядочно смахивать соленые капли. — Ох нет, конечно нет, — он улыбнулся, почти нежно, — Это был жест воли скорее стратегической. Я знаю, чего ты желала на самом деле, и мог тебя и не слушать.  — Но послушал. Зачем? Билл облокачивался о подлокотник, повернутый ко мне. Он деловито подпер кулаком подбородок, прожигая меня взглядом. — Села бы ты ко мне в машину ещё раз, если вместо этого домишки, я повез бы тебя куда сам пожелаю. В неизвестном направлении. М-м? — Очень на вряд ли, — нахмурилась я со скепсисом, пока голос так и дрожал, — Я не собираюсь становиться жертвой похищения. — Ну а я не собираюсь из тебя её делать, — усмехнулся он, с профессионализмом хамелеона на секунду возвращаясь к своей озорной ипостаси, — Вообще не понимаю удовольствия ваших новостных маньяков. Брыкания, оры, визги, сопли, слюни, — его рука манерно выписывала движения в воздухе, пока он перечислял всё это с видом напускной брезгливости, — От чего они тащатся? Такого сока полно на скотобойнях. А палачи ещё в средневековье обошли Теда Банди по кровопролитию.  Я тупо смотрела на него, шмыгая носом, не в силах придумать ни слова в ответ. Он говорил об убийствах так, будто обсуждал скучный фильм, который посмотрел и забыл. Будто быть палачом или маньяком — второсортное развлечение. От этой мысли по коже пробежал холодок. «Ещё придумай себе, что он наследник Ганнибала Лектора, — одёрнула я себя. —Совсем уже свихнулась со своими книжками и сериалами». Книжками… В сознании снова кольнуло пониманием утери. Да так сильно, что я физически ощутила, как что-то под рёбрами сжалось в болезненный узел. — Ты потеряла нечто важное в этом пожаре? Не так ли? — спросил Билл, и его тон вновь стал мягким. Еще более участливым. Я кивнула, как дура доверяя одному только его голосу, не думая. В горле першило, и казалось, займи комок ещё чуть больше места — и я просто перестану дышать. — Расскажи мне, не стесняйся. — Моя книжка… — послушно выдохнула я. Голос сломался, превратился в жалкий хрип. Глаза на секунду потерянно скользнули к старому фолианту, который у меня забрали, — Не та, что тут. Другая... моя любимая. Обычная фантастика, — я усмехнулась горестно, отмахиваясь рукой, будто за этот факт нужно было стыдиться. — Но п-просто в ней было куда больше ценности. Я замолчала, ведь слёзы новым потоком подступили к глазам, а лицо начало гореть, в висках неприятно загудело. Прямо как в детстве, когда впервые чему-то очень сильно расстраиваешься и навсегда запоминаешь это чувство. Боже, как давно я не плакала вот так? Не от злости, не от испуга. А… просто? Уже очень давно. — В ней кое-что хранилось. — кивнул Билл, помогая мне. Я даже не удивилась его осведомленности. Пора перестать охреневать от этого. — Да, там лежало много чего. Я на секунду отвернулась, понимая, как жалко выгляжу со стороны, но остановиться уже не могла. Будто под наваждением или гипнозом, я говорила то, что не рассказывала никому, что хранила как частичку той своей инфантильной, нежной души, которую прятала, не признавала, часто игнорировала и глушила под бравадой прямолинейности и смелости.  — Мы с Нэси, — даже не собиралась пояснять о ком именно говорю. Ведь наверняка он знал, — К-когда нам было лет десять, купили в ларьке парные колечки. Вместо мороженого, вместо жвачек, вместо всего, что очень хотелось. Потратили последние карманные деньги, которые копили неделю. Дурацкие такие кольца, смешные, они нам обеим уже давно малы, но... Я всхлипнула. Громко, некрасиво, как-то по-детски. — Но я хранила его в этой книге! Всегда. Сколько себя помню. Оно было там, между страницами, с одной цитатой…  — «Я всё ещё была по сути дела девчонкой, а значит, в большинстве случаев — дурой.» — протянул Билл каким-то истинно поэтичным образом, превращаясь в искусного литератора двадцатого века.  И я уже просто зарыдала.  Это была та самая фраза, обведенная розовым маркером, с кучей сердечек вокруг, которые рисовала Нэси. В прошлом году, когда подруга заметила, что я таскаюсь с этой книгой даже на прогулки, она попросила меня почитать ей, чтобы продемонстрировать от чего же я в таком восторге. И эта цитата ей очень понравилась, также сильно, как мне. Мы хохотали на кровати в моей общажной комнате, находя в словах себя, обсуждали несколько часов, что на самом деле так оно и есть, сентиментально вспоминали детство, а потом уснули, с книжкой меж нашими боками.  — Да, — я потерянно кивнула, закрывая лицо руками, — Я и правда дура, кто вообще подумает, что я могу хранить такие вещи? И д-даже Нэси не знала, понятия не имела, что это кольцо там спрятано. А теперь...? — я убрала ладони, вытирая их о края платья, не скупясь на эмоции, — Теперь что с этим всем? За последнее время я так ни разу и не открыла книжку, не взглянула на это всё, хотя бы разок! Была занята б-блин великими загадками, и вспомнила только к-когда… Слова резко кончились, захлебываясь в затяжном, сдавленном всхлипе. Я сидела, вцепившись пальцами в собственный пиджак, обнимая себя руками. Всё, что копилось — обиды, страхи, потери, эта дурацкая безысходность от того, что даже память и ту можно сжечь — всё смешалось в один огромный ком и рвалось наружу. Меня колотило, и я просто физически не могла это прекратить. — Когда её уже не вернуть, — закончил за меня Шифр. Голос его звучал странно — не так нежно, не так учтиво, и даже не насмешливо и язвительно, а... глубоко задумчиво, оценочно. — Ц-ц-ц, это, наверное, отвратительное чувство. Безысходность. Я только кивнула, чувствуя себя маленькой, раздавленной, совершенно чужой в собственном теле. — Ну-ну, — ласково продолжил Билл. — Не стоит так горевать. И вдруг он расправил плечи, теперь внушительно возвышаясь надо мной, вытянул руку, по свойски скользнув ладонью по моей спине, и… притянул меня к себе. Я не отстранилась, а напротив, уткнулась лицом в его плечо — такое твёрдое, надёжное и тёплое. Будто ждала этого с самого момента, как он неожиданно приехал к горящему общежитию. Теперь от него пахло чем-то древесным, успокаивающим, как приятный, горячий отвар с мятой и мелиссой, что пьют перед сном. Всхлипы всё ещё сотрясали моё тело, но постепенно, с каждым доходящим до слуха его дыханием, с каждым биением — или чем там заменялось сердце в его груди — мне становилось легче. Вязкое, сладкое тепло разливалось по конечностям, заставляя мышцы расслабляться, а дыхание — выравниваться. Моя рука зацепилась за ворот его пиджака, пальцы сжались, и я вся напряглась в глубоком вздохе. — Я могу помочь тебе, — прошептал он мне на ухо. Голос магнетически обволакивал, проникал куда-то глубоко, под самую корку мозга. — Тебе только нужно сказать, что ты мне веришь. Я медленно оторвалась от его плеча, чтобы взглянуть в его открытый глаз. Голова стала тяжёлой, мысли путались и вязли в этом странном, сладком дурмане, а внутри, под отступающей болью, теплилось что-то доверчивое. — Как ты можешь помочь…? Он не ответил. Лишь бережно вытер слёзы с моих щёк. Провёл большим пальцем по мокрой дорожке скулы, убрал влагу с подбородка. И каждое его касание порождало во мне прилив тяжелой и вязкой сонливости, неестественно умиротворенной.  — Скажи, что веришь мне, и я дам ответ на любой вопрос. Я велась на это, как ребенок на желанную сладость, которую ему запрещали родители. Горечь, что всё ещё жгла грудь и пульсировала в желудке, должна была не дать мне провалиться в забытьё, но лишь подтолкнула к нему ближе. Проклинайте меня, пожалуйста, за эту глупость, за наивность! Я и сама проклинала, ведь возвращаясь к этим моментам, не могла смириться с той слепотой, которой страдала. — Я верю, — сказала я хрипло, едва ворочая языком, ведь губы ослабели. Слова выходили тягучими, как патока. — Потому что мне больше ничего не остаётся. И ты это знаешь. Поэтому я верю тебе. Будь я в более здравом уме, то сумела бы четче разглядеть, как мгновенно, стоило мне произнести последнее слово, у Шифра вспыхнул глаз. Ярко, ослепительно, желтым золотом, разлившимся по всей радужке и затопившим белок. По его коже пробежала волна — геометрические линии, идеально ровные сложные узоры, светящиеся лазурью, которые я уже видела сегодня. Сейчас они появились и исчезли за долю секунды. И в своем полусонном огорченном исступлении, я едва смогла понять, что мне не кажется. Зато четко успела почувствовать, как воздух вокруг нас наэлектризовался — волоски на руках встали дыбом. Билл, с жестом неясной мне похвалы провел ладонью от моей макушки и до шеи, а затем улыбнулся.  — Отлично, — сказал он, мягко остраняясь, ровно в тот момент, когда меня окончательно отпустила колючая обида. — Глянь-ка вниз. Я опустила глаза.  Вы не поверите, но на моих коленках лежала книга. Та самая. С матовым переливающимся корешком, с  потрёпанными уголками, с наклейками на обложке, которые мы с Нэси лепили в приступе дурачества. Я узнала бы её из тысячи. В порыве, я схватила её, и сразу же судорожно открыла первую страницу — пальцы всё ещё дрожали. Знакомые пометки на полях, забавные рисунки, вложенные фотографии.  В испуганном и одновременно восторженном осознании мои глаза взметнулись вверх, на Билла, задавая ему немой вопрос.  Он, всё также хитро улыбаясь, кивнул. И я вцепилась в книгу обратно, пролистнула до середины, между страниц, в самый центр, туда, где я всегда его прятала. Да… к моему окончательному изумлению, там действительно лежал конвертик. А в нём маленькое металлическое колёчко с вставкой в виде полумесяца. Потёртое, с облупившейся краской украшение, слишком маленькое для моего пальца уже много лет. Я взяла его, поднесла к глазам, рассматривая сквозь пелену слёз, которые всё ещё застилали зрение, но больше не накатывали снова. И ощутила облегчение вселенского масштаба; а затем огромный, ребяческий восторг этому чуду, который я не испытывала даже при виде всех этих мистических линий на теле Билла, что были куда более удивительны, чем старенькая бижутерия, появившаяся из неоткуда. — Как... — выдохнула я, поднимая глаза на него. — Как ты это сделал? Он усмехнулся, но в его усмешке не было привычной едкости или несерьезности. Была очевидность, как у очень мудрого человека, который наблюдал за чадом, что восторгался простым вещам. — Я же сказал: я могу помочь тебе, — просто ответил он. — Это моя благодарность. — Благодарность…? — Я смотрела то на него, то на книгу, то на колечко в ладони. Снова на его лицо. И опять на свои пальцы, сжимающие драгоценный томик. — За что? — Хм, — Билл загадочно мне подмигнул, а затем отодвинулся. Одна его рука легла на руль, другая провернула ключ — он завёл машину, после начиная непринужденно настраивать фары и магнитолу. Я не понимала. — А вот за это! И тут в моих ушах раздался оглушительный писк. Голова взорвалась болью. Я даже вскрикнуть не успела — просто мир раскололся на миллион осколков, каждый из которых впился в мозг раскалёнными иглами. Книга и кольцо выпали из резко ослабевших пальцев, глухо стукнувшись где-то у ног. Я схватилась за виски, пульс забился где-то под самыми костями черепа, а кровь застучала оглушительным молотом. Я потерялась в этой боли, неспособная ни подумать, ни сказать что либо — сквозь пелену агонии я лишь сумела заставить себя поднять глаза. В лобовом стекле, в тёмном отражении ночи, я увидела себя — с мученическим лицом. А за моим затылком... За моим затылком лавировал свет. Кислотно-жёлтый, замкнутый в фигуре треугольника. И последнее, что я увидела, прежде чем тьма полностью поглотила меня — как треугольник плавно, будто танцуя в воздухе, опускался всё ниже и ниже. Прямо к моей голове. Прямо туда, где боль разрывала черепную коробку. Щелк. И я вырубилась. 

***

Смог… темнота в этом смоге неизвестного небытия… я чувствую слабость в теле, неспособность пошевелить даже пальцем… на секунду мои глаза приоткрываются, веки липко отстраняются друг от друга… голова лежит на чем-то или на ком-то. Шея… изогнутая набок шея болит, но я чувствую это слабо… до слуха как сквозь воду доносится громкая музыка, долбежка, нестройные искаженные ноты… веки слипаются обратно… Тьма… Ладони на моем теле, под ребрами, мои ноги болтаются в воздухе… руки бесчувственно свисают вниз… я ничего не вижу… не могу открыть глаза… Чернота… Под головой что-то мягкое, сверху накатывает прохлада, тяжесть… открываю глаза, но ощущаю слепоту… пустота в теле и в сознании — отвратительное одиночество… 

***

Глаза распахнулись, врезаясь в чистейший дневной свет. Меня окружало что-то прохладное и пахнущее свежестью. Пошевелившись, я услышала как это что-то зашуршало — ткань. Дорогая. Шёлк или сатин. Постельное белье. Я валялась на какой-то широченной и высокой кровати, которая стояла посреди незнакомого мне помещения. Промогравшись, я приподнялась, от чего в голову стрельнуло тупой болью, как половником по затылку. И когда зрение сфокусировалось — сумела осмотреться. Комната была огромной. Высокий потолок, широкие панорамные окна, за которыми ярко хлестало утреннее небо. Свет лился внутрь холодными, чистыми потоками, отражаясь от стен — идеально гладких, отлитых в формах брутализма. Никаких обоев, никакой лепнины, только благородная серость фактурного камня и грязно-бежевых тонов. Мебель — минимум. Кровать, на которой я лежала, массивная, с мягким изголовьем серого бархата. Рядом тумбочка из отполированного до блеска дерева, без единой лишней детали. Впереди, узкий длинный, такой же бархатный пуфик. На стене сбоку — люстра, абстракция несимметричных вытянутых ламп. Никакой пыли. Идеально чисто. Воздух только здесь был странным. Не спёртым, не душным — свежим, но слишком... пустым, что ли? И этот запах озона. Он был везде, пропитывал всё вокруг, и от него с легкостью могла закружиться голова. Если бы не едва-заметная щель в приоткрытой форточке. Я сглотнула. И горло тут же обожгло сухостью, будто я неделю ничего не пила. Я поморщилась от боли, что была едва не противнее той, которая одолевала голову, облизнула пересохшие губы и повернулась к тумбочке. Там стоял стакан воды. Обычный стеклянный стакан, наполненный до краёв прозрачной, чистой жидкостью. Рядом с ним лежала книга — да да, та самая, моя драгоценная потеря, а возле неё — маленькое колечко с полумесяцем. Оно тускло поблёскивало в утреннем свете. И хоть вид дорогих сердцу вещиц отозвался немой теплотой, физические потребности перебивали всё — я опять уставилась на стакан. Просто в моем горле пересохло так, что каждое движение языка отдавалось режущей болью. Слюна собиралась во рту, предвкушая прохладу воды. Я протянула руку — пальцы уже почти коснулись стекла — и замерла. Неуверенность скрутила желудок. Откуда эта вода? Кто её налил? Почему я вообще здесь? ГДЕ Я ВАШУ МАТЬ?! Ладонь дрогнула и опустилась обратно на одеяло, я откинула его от себя, поспешила встать, юбка платья задралась выше колена, пиджака на мне не было, глаза заметались в разные стороны, пока внутри наконец пробудилось что-то вроде здравого инстинкта самосохранения. Снова глоток — опять боль, я поморщилась, уже возненавидев воду за то, что мне сейчас её хотелось больше всего на свете. Глаза нашли хрусталь посуды, и я поджала губы, справляясь с соблазном. Как вдруг… — Думаешь, там отрава? Голос раздался от двери, и моё тело своевольно вздрогнуло. Повернула голову. Ну да. Шифр. Билл. Собственной персоной. Он стоял в проёме, опираясь плечом о косяк. Расслабленный, ленивый, сонный такой котяра. На нём была простая черная футболка, слегка облегающая рельеф мышц и открывающая мощные руки, свободные темно-графитовые штаны сидящие на бедрах, и босые ноги — я никогда не видела его таким. Без этого вечного парадного лоска. И вид при этом был... радостным. Довольным. Да да, прямо кот, который наконец-то добрался до сметаны. Я сглотнула очередной комок сухости, вообще ничего не говоря. Я в замешательстве. Нет-нет, простите, я пиздец в каком шоке! — Пей, не бойся, — он кивнул на стакан. — Или хочешь, чтобы я сделал глоток на твоих глазах для уверенности? Ничего не говоря, я вглядывалась в его лицо. Оно было таким же, как всегда — и одновременно совсем другим. Домашним. Человеческим. — Как я здесь оказалась? — спросила я хрипло, потому что это единственное, что я должна была спросить! Билл усмехнулся, чуть наклонив голову. — О, ты вчера изрядно повеселилась, селена. Ничего не помнишь? Я покачала головой. Больно — в висках тут же запульсировало. — Только как ты... — я кивнула на тумбочку, — ...наколдовал книжку. — Фи! — он изобразил театральное возмущение. — Я тебе не ведьмак, дорогуша, чтобы колдовать. Так, маленький фокус. Но ты, я гляжу, рада. Мои брови нахмурились, взгляд опустился, пальцы сами провели по обложке книги. Настоящая. И правда… — Слушай… — начала я, поднимая взгляд и не стесняясь плюхнуться бедрами на край кровати, потирая лоб. Стоять было сложно, особенно когда мысли вертелись вокруг такой банальщины, как вода. — Избавь меня от нужды краснеть за свою вчерашнюю истерику. Естественно, я рада, что дорогая мне вещь восстала из мёртвых. — Как пожелаешь, — он пожал плечами. — Так что, выпьешь водички? Обезвоживание – дело неприятное, а после пьянок тем более. Я посмотрела на стакан. Потом на него. Потом снова на стакан. «К черту. Сдохну и пусть, как будто дальше падать мне некуда!» — И, не сдержавшись, взяла. Поднесла к губам, сделала неуверенный глоток. По ощущениям это была самая обычная вода, холодная и чистая. Без вкуса, без запаха, без подвоха, но сейчас казавшаяся чем-то самым блаженным на свете, райским наслаждением — я вцепилась в посуду двумя руками и выхлебала всё залпом. Череп опять больно прострелило насквозь. — Боже… — поставив стакан на место, руки схватились за висок, губы зашевелились в недовольном мычании: — Почему у меня так раскалывается голова? Что за хрень… — Ты совсем меня не слушаешь, — только и лениво отозвался Билл. Пришлось сдерживаться от порыва швырнуть в него этой наверняка дорогущей посудиной и потребовать нормального объяснения. — Ты сказал «пьянка». «Повеселилась». Что из этого мне должно быть ясно? — Что неизбежно ты будешь страдать похмельем ближайшие сутки, разве нет? — он приподнял бровь, отрываясь от косяка и шагнув ко мне навстречу. — Поправь меня, если я не прав. Человеческие болячки — не мой профиль. Я закатила глаза, нехотя поднялась с кровати, только чтобы не чувствовать его превосходство над собой, и сложила руки на груди. — И где я, по-твоему, могла так надраться? — Так, в одном очень интересном месте, — его глаза хитро блеснули. — Но это ты тоже, видимо, не помнишь. А жаль. Ты была великолепна. Я хотела спросить ещё, но был ли смысл? Даже в затуманенном состоянии я понимала, что если бы он желал, то рассказал бы мне всё сразу. Придумывать новые вопросы, напрягать извилины, чтобы безуспешно попытаться выпытать информацию — гиблое дело. В голову закралась коварная мысль. «Если я пила как черт, то должна была это снимать! Я всегда всё фоткаю, ну ка… — руки инстиктивно ощупали себя, но я ведь была в одном платье. Тогда глаза заметались по сторонам, вылавливая аккуратно висящие на придверной вешалке с тремя крючками, черный пиджак и сумку. — А вот и оно!» Не обращая внимание на Билла, я прошла мимо него, уже вцепившись глазами в карманы жакета, куда по памяти последний раз засовывала смартфон. Но, обшарив их, поняла, что те пустые. «Дурдом…» Конечно, я сразу схватила сумку, открыла её — паспорт, кошелек, студенческий, носовые платки, помада. Всё, кроме нужного. Внутри меня всё опустилось. — Телефон… — я развернулась и заметалась по комнате, откидывая одеяло, шаря в ящичках тумбочки. — Где мой телефон вашу мать…? — бубнила я себе под нос. А Шифр молчал. Просто стоял у двери и наблюдал за моими лихорадочными движениями, как я перевернула подушку, простыни, опять заглянула под одеяло — всё также пусто. — Билл! — в голосе прорезалась паника, когда я резко на него уставилась. — Где мой телефон?! Он театрально приподнял руки, изображая невинность. — Спокойнее, миледи. И без объяснений скрылся за дверью. Я осталась одна, с бешено колотящимся сердцем. В голове проносились мысли: куда пошел? Что реально было ночью? Какого хрена он притащил меня именно сюда, уж лучше бы в отрезвитель к бомжам! (Не-а, нет, не лучше, просто хочется хотя бы секундочку изобразить из себя целомудренную девушку. Для приличия.) И что именно это за место? Съемный дом ? — вряд ли. Его владения? — ну зашибись! Билл вернулся через полминуты — с моим телефоном в руке и проводом для зарядки. Протянул всё это с совершенно безобидным видом, будто я могла его загрызть. Хотя дела обстояли ровно наоборот. Ну уж спасибо, что хотя бы изображал душку, позволяя мне не чувствовать себя загнанной в угол букашкой. — Пока ты пускала слюни на подушку, тебе звонила твоя подруга — сказал он, через секунду расплываясь в мечтательном выражении. — Ох! Ну и мило мы с ней поболтали. Она такая добрая, Н-э-э-си, кажется. Ну, та самая. — глаз его метнулся на детское колечко, прежде чем вернуться обратно ко мне. — Что?! — я выхватила телефон из его рук, выдернула зарядку и бросила провод на кровать, быстро разблокировав экран. — Что значит «поболтал»?! — Даже не ожидая ответа, и не собираясь вслушиваться в его сладенький голос, я зашерстила в строках уведомлений, зашла в историю звонков. И правда — Нэси звонила в три часа ночи, разговор длился две с половиной минуты. «Боги… Что он ей наплел?» Ноги мои чесались — чулки, в которых я была со вчера, уже надоели до чёртиков. Никогда не носила их так долго. Я на секунду отвлеклась от экрана, заметив, как Билл скользнул по мне взглядом. Быстрым, но я успела его поймать. В уголках его губ заиграла хитринка. — Я принесу тебе переодеться, — бросил он и вышел, пока я не успела ничего возразить. Плевать, сначала надо набрать подруге — палец ткнул по контакту, буквально три гудка и телефон в руке провибрировал — Нэс взяла трубку. — Бель! — её голос был взволнованным, — Бель, твою ж… ты в порядке?! — Нэс, привет. Да, я... — я запнулась, не зная, с чего начать. — Жива, здорова. Вроде… — Вроде? — я услышала, как она хлопает дверью. Наверное на работе, отошла в служебное помещение, чтобы не мешали разговаривать. — Что там случилось после того, как я уехала? Ты где вообще сейчас? — Да вот… я бы сама хотела ответить на эти вопросы, — это звучало отвратительно. На её месте я бы вычислила адрес по айпи и вызвала наряд заряженных полицейских с пушками и дубинками. — В общем, всё сложно. — Сложно? — она хмыкнула. — Я тебе звоню ночью, а трубку берёт твой этот... профессор! Я сначала так обосралась, думаю: что за мужик отвечает с твоего телефона?! Но он всё объяснил. Уж спасибо на этом… — Что… что объяснил? — насторожилась я. — Что возле общежития он встретил тебя, вы покатались на машине, а потом пошли в какой-то бар, ты там напилась, и он не рискнул везти тебя к родителям в таком состоянии. Привёз к себе. — Нэси набрала в легкие побольше воздуха после такого шустрого пересказа, помолчала пару секунд. — Ты точно в норме? Как вообще так вышло? — Да, нормально... — я огляделась. Комната была пустой и чужой. — Я нормально. Просто, Нэс... — голос понизился. — Я нихрена не помню, понимаешь? Помню, как мы в машине катались, а потом вообще ничего. Я никогда так не напивалась! Нэси снова молчала пару секунд. — Вообще ничего? — переспросила она осторожно. — Бель, это уже звоночек. Что ты там пила? Мешала текилу с содовой, а потом ещё шотами глушила? — Не знаю! — выдохнула я, всплеснув ладонью, а затем уперев её в бок, — Ничего не помню. Вообще. Только обрывки какие-то. — А этот твой... — Нэси запнулась. — Он как? Нормально себя ведёт? Ничего странного? Я посмотрела на дверь, за которой скрылся Билл. — Он... — я не знала, что сказать. Пальцы почесали гудящий болью затылок, — Как обычно, ничего особенного. Кроме того, что я у него дома! Вот это реально странно. — Хорошо, что не в отрезвителе под капельницам на пару с бездомными, — повторила она мои мысли, — Если б он оставил тебя пьяную на произвол судьбы, у меня к нему возникло куда больше вопросов. Капец просто. — Да уж… Дверь открылась. Билл вошёл с аккуратно сложенной одеждой в руках, в которой я разглядела мягкие на вид бежевые брюки и большую белую рубашку. — Нэс, мне пора, — быстро сказала я. — Я позже перезвоню, хорошо? — Бель, ты уверена? Может, мне приехать? Это казалось заманчивым, единственно-правильным решением, но ни подпускать её вблизь этого непонятного пристанища, ни создавать ей лишней волокиты и проблем на работе, я не хотела. — Всё хорошо, правда. Я наберу тебе в ближайший час, — заверила я её. — Разберусь тут и… — И приедешь ко мне, сегодня же! Без всяких «но», и «не волнуйся». Окей? — Хорошо, конечно. — я кивнула, скорее самой себе, — Спасибо, и… ты правда не волнуйся, я в норме. — Тогда на связи. Я сбросила вызов и теперь обратила всё свое внимание на Шифра, который подошел ко мне поближе, протягивая одежду. Поглядев на это дело, я приподняла бровь, осматривая вещи, а затем с подозрением потыкав в них пальцем. — Это твоё? — спросила я скептически. — Слушай, мне уже не смешно. Всё это начинает походить на сюжет не самой лучшей порну... — Ну-ну, — перебил он с лёгкой улыбкой. — Не ругайся в моём доме. — Смог вернуть книгу, так наколдуй мне что-нибудь из моей одежды! — Огрызнулась я. А он в ответ закатил глаза — вполне по-людски, почти устало. Как будто всё было абсолютно обыденно и нормально в той ситуации, в которой я оказалась. — Я же сказал, что не колдую, Анабель. — Он взял, и просто сунул одежду мне в руки, не оставляя выбора. Хотя нет, выбор оказался предоставлен следующими его комментариями: — Хочешь, можешь щеголять голая. Я не против. Я сжала пальцы на ткани, но промолчала. А зря, потому что в этот момент идеальной тишины мой живот издал громкое, предательское, унизительное урчание. Билл усмехнулся. — Молодой организм так предсказуем, — протянул он, — Спускайся вниз, там будет чем заглушить эти твои утробные страдания. На секунду мне показалось, что он вот-вот отойдет от меня и выйдет, позволив остаться наедине с собой. Но его непредсказуемости не было предела — вместо шага назад, он приблизился ещё, глядя на мою растерянность с привычным ему удовольствием. — И добро пожаловать. Можешь остаться здесь, пока ваши погорелые комнатки не поменяют на что-то более сносное. — Следом, Билл наклонился к моему уху. Я не двигалась, чувствуя, как воздух между нами сгущается, ощущая его дыхание — и внутри всё сжалось. Низ живота отозвался знакомым, пульсирующим теплом, злость предательски отступила, по спине пробежала волна мурашек, и даже головная боль, казалось, оставила меня на этот крохотный миг. — Или… оставайся навсегда. — прошептал он. И прежде чем я нашлась с ответом, развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.