Дома хорошо, а вот в гостях…

Широкая бетонная лестница, со стеклянным ограждением, простирающаяся сбоку просторного помещения. Пятиметровые потолки, стены из грубого серого камня, пол — такая же каменная плитка, переменяющаяся вставками тёмного, идеально отполированного паркета. Одна стена целиком была стеклом, без рам, штор и перегородок, за ней — лес. Дикий, нетронутый, такой густой и тёмный, что казалось, там должны водиться не простые природные жители, а кто-то пострашнее. С другой стороны красовался барный стол из чёрного камня. На нём стояла чашка с моим недопитым кофе и тарелка из-под завтрака. У стены угадывался кухонный гарнитур — грубый минимализм, шкафы без ручек, никаких излишеств, полнейший блеск. А в углу — я. Прижатая к стенке высоченной фигурой Билла. Мы целовались так, будто были страстными любовниками, набросившимися друг на друга после долгой разлуки. Его пальцы сжимались на моём горле — не больно, но дыхание перехватывало, мои же ноготки хватали его футболку, требовательно притягивая ближе. Как вообще к этому всё пришло? О, Не спрашивайте меня об этом, прошу! Это должен был быть обычный завтрак после прохладного душа, который я приняла в любезно предоставленной мне спальне — да да, там была отдельная ванна.  Билл неотрывно пялился на меня с того самого момента, как я спустилась, как села поедать неистово вкуснючий Английский завтрак, пока пила кофе. Глядел этим своим загадочным взглядом, скользящим по моему телу, облаченному в его широченные вещи. Чтобы штаны не сваливались мне пришлось подвернуть их на талии несколько раз! А рубашка, даже застегнутая, всё равно обнажала ключицы и зону декольте. От неё пахло им. Я чувствовала этот аромат, и его взгляд каждой клеткой, но не поднимала глаз. Делала вид, что ничего не происходит. А потом я всё-таки посмотрела на него в ответ, когда встала, чтобы убрать за собой посуду. И дальше вы поняли. Он теперь подхватил мою ногу под ляжку, приподнял, заставляя отклониться назад и упереться затылком в холодную стену. Губами скользнул по моей шее — туда, где только что были его грубые пальцы, где кожа всё ещё горела. Я даже не стонала, а дышала. Слишком громко и часто, исступлённо, то открывая, то закрывая глаза. Мои пальцы зарылись в его волосы, сжимали, тянули, готовые вырвать с корнем, если он остановится. В общем, полный сумасброд. После, Билл подхватил меня уже просто на руки. Не в романтическом жесте нежности — а в сумасшедшей манере властного собственничества. Как куклу. Ногами я обвила его торс, и мы снова поцеловались, не отрываясь друг от друга, пока он шагал куда-то, а мир за моими закрытыми глазами кружился и плыл. По итогу, я оказалась скинута на диван. Широкий, угловой, бархатный и очень мягкий. Мои непослушные волосы мгновенно растрепались, и я попыталась их откинуть, но не успела. Потому что без всякого спроса и предупреждения Шифр принялся меня раздевать. Ну, в целом, в таком состоянии меня ни о чем спрашивать и не нужно было. Одним коротким движением Билл стянул с меня штаны, и они улетели куда-то в сторону, словно мусор. Я попыталась приподняться, опереться на локти, но он уже вцепился в мои ноги. Одна рука скользнула на изгиб бедра, сжимая, другая — на внутреннюю сторону, врезаясь в тот факт, что я была без белья. — Как предусмотрительно! — хмыкнул он весело. Я не успела огрызнуться. Его губы нырнули к моим ляжкам. Покусывания — лёгкие, дразнящие — неспешно поднимались всё выше и выше, туда, где кожа особенно чувствительная. Я откинула голову назад, когда его дыхание коснулось самого центра, закусывала губу, думая, сопротивляться ли, но когда он начал своим ртом творить какие-то невообразимые вещи — все мысли трусливо сбежали. Влажное касание языка скользнуло по половым губам, медлительно, почти лениво. Сначала я выпучила глаза и задержала воздух в легких, чуть им не подавившись, потом выгнулась, натянувшись струной, сжала зубы, но стон всё равно вырвался — хоть и пока тихий, будто я стеснялась. Ну да. Самое время смущаться и строить из себя пай-девочку! Ноги мои, видимо, именно так и решили, ведь своевольно прилипли коленками к друг друг. Билл этому усмехнулся — я почувствовала вибрацию там, где его язык продолжал двигаться — а затем он упер ладонь в мою ногу, не давая мне больше противиться, и усилил напор. Совершал своё издевательство ритмично, то возвращаясь к клитору, то обводя его кругами, надавливая, дразня, сводя с ума. «О господи… Анабель, держи себя в руках» — пальцы сжали ткань дивана под собой, потому что с каждой секундой я чувствовала приближение неизбежного. Что это вообще такое? Моя нимфомания, просыпающаяся от близости с Шифром? Или ещё одна его сверхъестественная способность — это доводить до оргазма за минуту одним своим языком?  И будто прочитав мои мысли, ну точнее… просто прочитав мои мысли, Билл отстранился, и резко перевернул меня. Не дав даже передышки. Маньяк! Я оказалась лицом к спинке дивана, коленями на мягких подушках, и почувствовала, как он сам уперся одним коленом в мебель, нависая надо мной сзади. Секунду ничего не происходило, но затем его ладони, внезапно ставшие холодными, забрались под рубашку и прошлись по моей талии — мурашки пошли россыпью по всему телу от точки касания, как следы на воде в моросящий дождь. Шифр скользнул руками по моему животу, ловко расстегнул пуговицы и снял с меня остатки одежды, коснулся оголенной груди, спустился ниже. Спиной я ощутила давление и его голого торса — что в контрасте с его пальцами был горячим, напряжённым — Руки, — сказал он мне на ухо. «Нравится, когда тебе не могут сопротивляться? Да пожалуйста»  Я не без удовольствия послушалась. Сцепила их за спиной. На этот раз он просто перехватил мои запястья своей хваткой — стальной, не оставляющей шанса на побег. И надавил другой ладонью на поясницу, заставляя меня упереться щекой в спинку дивана и прогнуться сильнее. Мгновенье — его корпус отстранился от меня, следующее — медленный, но настойчивый толчок, которого я не ожидала, ведь вообще-то полагала, что он всё ещё в штанах!  Он вошел глубоко, задерживаясь на пару секунд без движения. Я стоном выпустила из легких воздух, чувствуя, как возбуждение поднимается изнутри и врезается в голову, сжала пальцы, пока он также крепко держал мои запястья, не позволяя окончательно потерять над собой контроль. Клянусь, я была уже не просто разгорячена, а на грани мольб о том, чтобы он не отпускал меня ни на секунду. Губы Билла ласково коснулись моих плеч, будто утешая в этих чувствах, а затем он переместил руку с поясницы на шею — вжал меня в бархатные подушки и задвигался.  Мы трахались, пока я пребывала в потерянном блаженном трансе, при свете белого дня, в чужом и незнакомом доме, после того, как сгорели все мои вещи, и всё, что я обустраивала вокруг себя несколько лет. Я должна была думать об этом, а думала только о его руках, одна из которых всё крепко держала меня, а другая шарила по телу, то сжимала пальцы на шее, то ныряла меж моих ног, то хлестко шлепала меня по заднице. Я подавалась бедрами назад, стонала, дергала руками. В какой-то момент он позволил мне оказаться сверху, и подразнить его также, как он дразнил меня вначале. Шифр действовал на мой мозг каким-то волшебным образом, и это уже походило на зависимость.  Я должна была понять, заметить, как в его отсутствие дофамин выветривался из крови, оставляя только апатию, лишь временами перебивающуюся чем-то светлым. И как в его присутствие меня окутывало ощущениями, после которых уже ничего не способно вызвать настоящие эмоции.  Должна была это заметить, но не заметила. Должна была бросить этот своеобразный наркотик после первого прихода, но не смогла, не захотела, не поняла, с чем имею дело. Теперь я лежала на спине вдоль мягких подушек, а он нависал сверху, опираясь на руки, глядя на меня с хитрым удовлетворением. Его лицо было близко, так близко, что я видела каждую искру в его глазу. Мы целовались, он ласкал меня пальцами, прежде чем снова грубо двинуть бедрами, вынуждал поднять голову и уткнуться лбом в его плечи, вдыхая запах, дурманящий только сильнее, дышать в его кожу, хвататься руками за его спину, будто я могла упасть и провалиться куда-то. А потом я снова увидела тот свет, сквозь закрытые веки, которые сразу распахнула, желая увидеть это ещё раз...  По телу Билла бежали те геометрические линии, переливающиеся смесью ультрамарина и золота, пульсирующие в такт его дыханию. Кожа, и её цвет, она словно стала темнее, отливая серым металлом, будто его истинный облик был высечен из того же камня, что стены этого дома. А из-под повязки, там, где край маски оказался окружен тем же свечением — пошла трещина. Настоящая трещина, пересекающая лицо от скрытого глаза до скулы… Я застыла. И Билл тоже, поймав на себе мой взгляд. Он с лукавым вниманием проследил, как моя рука медленно поднимается, как палец касается его ключицы. Я провела вдоль одной из линий — она была как раскаленная печка, от прикосновения по телу пробежал импульс покалывания, словно от ожога. — Что это такое? — прошептала я. Шифр наклонил голову, глядя как я аккуратно отдергиваю руку, вцепляясь взглядом в пальцы. Но там не было следов, был только шрам на тыльной стороне, который, как я теперь поняла, светился также, как светился Билл. — Хочешь поболтать прямо сейчас? — спросил он также негромко, прекрасно зная, что я не смогу ответить, потому что буду заворожена в добавок и его расколотым в эхо голосом. Больше ничего не говоря, он наклонился ко мне обратно. Зубы сомкнулись на соске — до боли приятно. Я, по новому сильно вцепившись в его плечи, не пыталась больше что-то сказать, ведь он уже двигался — медленно, глубоко, приподнимая мою ногу выше, к своему бедру. Каждое движение отдавалось электрическими разрядами, пробегающими оттуда, где мы соединялись, до макушки и кончиков пальцев.  И Билл… Он, оставаясь в своей властности, был по-невероятному чувствителен — прижимаясь торсом к моему телу, укладывал лоб на подушки рядом с моей головой, целовал мою щеку, ухо, висок. И я слышала переодически, когда толчки становились особенно резкими, когда из моих уст вырывались до неприличия громкие стоны, его дыхание, перебивающееся чем-то наподобие грудного рыка, тихого, почти неслышного. И это было… до невыносимости прекрасно.

***

В легкой дремоте, я лежала на боку в одной рубашке, которая была не запахнута и прикрывала только самое необходимое. Голова удобно устроилась на крепкой груди Билла, которая вновь была человеческой. Простой, живой, со здоровым цветом подтянутой кожи, только вот… под грудной клеткой была тишина. Мертвая. Ни стука, ничего.  — У тебя что, нет сердца? — полусонным шепотом осведомилась я, не успев осознать как это странно и даже наивно прозвучало.  — Смотря в каком смысле ты спрашиваешь об этом. — Он не усмехнулся, не хмыкнул. Рука, что лениво приобнимала меня, чуть шевельнулась, и его пальцы коснулись моего плеча, проводя легким, щекочущим движением по коже. Я прижалась к нему сильнее, прилипнув ухом к грудине, из под которой должно было быть слышно биение. У людей. Но ведь он не человек? Тогда чему я удивляюсь?  — В физиологическом, — наконец ответила я, возвращая щеку обратно. Признаться честно, инстинктивно становилось жутко от этой тишины. — Впрочем… — Впрочем неважно в каком, потому что в обоих смыслах мой ответ – нет.   Это были слова, произнесенные с таким гордым удовольствием в голосе, что я физически ощутила, как он растянул губы в широкой улыбке, даже не глядя на него.  «Бессердечные не помогают другим…» — подумала я. И да, я понимаю, что Билл лишь преследует с помощью меня какую-то цель, хоть и моя наивная душа не хотела принимать этот факт взаправду. Но, подумайте, разве будет тот, у которого нет сердца ни в прямом ни в переносном смысле, кормить меня завтраком? Или давать свою одежду? Прислушиваться к моим желаниям и позволять воплощать их в жизнь? Разве, будь ему плевать, он возился бы со мной вот так уже целый месяц? Вернул бы дорогую мне книгу с кольцом, которые для него наверняка не представляли совершенно никакой ценности. Зачем? Если он, со своими способностями мог бы просто заставить меня делать то, что ему нужно. С помощью физической силы, методом шантажа или как нибудь ещё — неважно! Я в десятки, если не в сотни раз слабее него. Моя бедовая задница и абсолютно не покладистый характер — худший сон любого из тех, кто ищет себе марионетку. Так почему бы ему просто не заткнуть меня, не засунуть в какой нибудь подвал, не пригрозить чем-нибудь, чтобы я делала то, что от меня требуется. Тогда я бы явно не медлила так, как медлю сейчас, не устраивала бы истерики в его машине, заливая слезами дорогую ткань пиджака, не заваливала бы кучей вопросов, злясь, что он на них не отвечает. И все сопутствующие этому приколы моего нутра! Зачем… спит со мной? Почему он, с его слов такой вот бессердечный, доставляет мне невероятное удовольствие, не делает больно? Почему ни разу, за всё это время, Билл не заставил меня думать, будто я глупая и неспособная, истеричная девка. Хотя в сравнении с ним именно таковой и являлась. Если всю жизнь только такой и выглядела в глазах окружающих. Почему он, способный заткнуть рты целой аудитории студентов одним лишь взглядом, не ставил меня на место, когда я несдержанно возмущалась, клюя ему мозг? Скажите мне, почему…? — Ну а кровь? — продолжила я, спустя недолгое молчание, — В смысле, как ты… как вообще ты можешь жить, если нет сердца? — я говорила, но головы не поднимала, не хотела видеть его явно скучающе-удовлетворенное выражение лица неординарного всезнающего профессора, который слушает свою пока ещё ни черта не знающую студентку.  Вместо ответа, Билл вдруг поднял другую свою ладонь, прямо перед моим лицом, и я с непониманием обернулась, видя, как он прищуривается, что-то выискивая по комнате. — О! Вон там нож, возьмешь его? — спросил он весело, тыча пальцем куда-то прямо. А я охреневающе сглотнула. — Что прости? Зачем…? — Никогда не прощу, миленькая Анабель. Мне так обидно! — лепетнул Шифр, хоть тон голоса и его выражение лица совершенно не совпадали с высказываниями, — Ты думаешь, что я могу причинить тебе вред. Да ещё и ножом. Ух, душа моя болит от печали. Я приподнялась на локтях, переворачиваясь на живот, теперь уставившись на него полноценно. Он только неспешно перевёл на меня взгляд и поиграл бровями. — У тебя нет сердца, сам только что сказал. А значит и души нет. Разве не так? — заявила я, не скрывая ни своего недоумения, ни скепсиса, ни какого-то больного интереса к тому, что он собирается сделать и зачем просит меня о таком. Какие ещё мысли могут лезть в голову? Не знаю, по-моему, вариант с кровавым убийством нужно держать в голове всегда. Доверие — сомнительная штука. Но это я говорю вам сейчас, теперь, после всего, что произошло со мной. А «тогдашняя» Анабель, второй раз переспавшая с Шифром, и испытывающая на этот счет всё больше и больше положительных эмоций (как я полагала) была одним из самых доверчивых людей на планете. — Ах, какие интересные причинно-следственные связи. Я доволен. Так что, дашь мне ножик?  — Бери сам, если тебе нужно. Не знаю, что ты собираешься делать, но становиться соучастницей я не собираюсь.  Он заулыбался только шире. Я хотела дать уверенный в себе отпор, как делала обычно, а доставила ему этим только больше удовольствия. Видимо, он рассчитывал именно на такое поведение с моей стороны и радовался, что не прогадал. Может быть Билл даже оказался бы разочарован, выполни я его просьбу с покорным послушанием. Ничего не сказав, он встал, и под моим внимательным и настороженным взглядом прошелся вперед. Я глядела на его оголенный торс, высеченный мускулами, на лениво шаркающие ноги, облаченные в брюки, которые обалденно красиво сидели на его бедрах, обнажая линии, уходящие к паху. Подойдя к кухне, он скользнул пальцами по столешнице, обхватывая рукоятку короткого, но на вид очень острого ножа. Как-то не успев даже обдумать происходящее, я подобралась и присела, обнимая ноги руками. — Давай ко мне поближе, трусишка. — пролепетал Билл, с блаженством падая на диван, и, похлопав ладонью по пространству рядом с собой. Я недоверчиво изогнула брови. А он в ответ с театральной измученностью закатил глаза, затем вытянул руку, в которой держал нож, и, не дав мне даже пискнуть от секундного испуга, притянул к себе, загребая в небрежное объятие.  — Билл…! — прошипела я, дернувшись, на самом деле только лишь для виду, потому что понимала — убегать некуда. Да и как бы всё это странно не выглядело, не ощущала себя в опасности. Напротив, в стенах этого дома мне было довольно спокойно.  — Тихо тихо, — усмехался он, — Ты спросила меня про кровь, про сердце. Так романтично!  Вновь, его широкая ладонь оказалась перед моим лицом — он раскрыл её, демонстрируя чистую, ничем не испорченную кожу. Затем, ловко прокрутил ножик в той руке, что была перекинута через моё плечо и поднес лезвие к своей ладони. Я распахнула глаза, собралась выпалить шокированное: «Что ты творишь?!», но его действия оказались быстрее. Нож безжалостно впился в ладонь, я услышала противный хруст с бульканьем, когда кожа продавилась под заточенной сталью, образуя глубокую, очень глубокую рану. Медленно, смакуя этот момент, Билл провел острием вбок, рассекая себе руку по диагонали, от большого пальца и до мизинца. А я только таращилась на это, парализованная, и морщилась так, будто бы это мне сейчас резали кожу. — Гляди гляди, — забавлялся он, тыча кончиком ножа на рану. Я неохотно разжала веки полностью, врезаясь взглядом в… сама не знаю что. Крови не было, была только какая-то неизвестная темно-синяя масса. Густая, как смола, вытекающая не жидкими струйками, а крупными и ровными каплями, которые останавливались на его запястье, высыхали, и будто врастали в кожу пятнами, что постепенно бледнели и исчезали. На ноже — ни следа. Идеально чистое лезвие.  — Что скажешь, селеночка? — поинтересовался он, будто это зрелище вообще можно было как-то оценить. Если честно, из меня желали вырваться только матерные междометия, а порыв схватить его руку и поднести поближе, чтобы разглядеть и убедиться — это глупость и такого не бывает, был очень сильным.  Но я сдержалась. Промолчала. Только лишь расцепила руки с колен и с шокированным благоговением протянула пальчик к его ладони. Я почувствовала, как он наклонил голову, вглядываясь в моё лицо, пока я тянулась к ране.  Одно касание всего до одной капельки — и всё моё предплечье долбануло током. Как если бы я прикоснулась к оголенному проводу. Больно, невероятно противно. Разница была только в том, что в этом случае я не сдохла — лишь пульс сам по себе стал куда чаще. Конечно, я сразу же отдернула руку, зашипев и закусив щеки изнутри, затрясла ладонью в воздухе, надеясь поскорее перестать чувствовать нарастающее жжение.  — Тебе больно? — спросил Билл. И я наконец обратила на него свое внимание, повернулась в злостном выражении, захотела отпихнуть его от себя и вскрикнуть: «КОНЕЧНО БЛЯТЬ МНЕ БОЛЬНО!», но оказалась повергнута в ещё большее удивление его взглядом. Он был… искреннее вопросительным, недоуменным. И я обомлела, до этого никогда не встречая его лицо таким потерянным.  — А ты не знаешь? — отозвалась я, всё равно не сумев скрыть недовольство. Мне не верилось, будто бы он не был в курсе, что случится, если я дотронусь до… этой жижи, которая по видимому текла по его жилам вместо крови. Был, наверняка был, и позволил мне это сделать.  Вместо ответа, он взял мою руку, которую я всё ещё держала вверх пальцами, не чувствуя ничего, кроме онемения и болючего пульсирующего покалывания от сухожилий в кисти и до самого локтя.  — Не знаю. Не верится в это? — он всё же улыбнулся краешком губ, внимательно оглядывая мои потряхивающиеся пальцы, будто пытался ощутить то, что ощущаю я, но не мог.  — С трудом. Ты знаешь всё, или почти всё. По крайней мере создается такое впечатление. — Нет такого существа, который знал бы абсолютно всё, Анабель. — вдруг неожиданно серьезно поделился Билл тем, что вообще-то являлось ответом на один из главных вопросов человечества. «Есть ли Бог?». Или Создатель, Всезнающий и Всемогущий. Этой дилеммой земля страдает с самого начала существования человечества. А он взял и вот так легко растоптал иллюзии, которые казались заманчивыми для размышлений и дискуссий. И говорил так уверенно, что я не смела подумать, будто он не прав. Как-то ощутила, что этот факт, озвученный тоном, сквозящим не просто строгостью, но и неведомым мне несчастьем, что ли, неизменно правдив и не поддается спорам. — Я ведь говорил, человеческие болячки — не мой профиль.  — Я думала это очередная твоя шутка. Его это позабавило.  — Вот как, — Шифр кивнул, продолжая держать мою руку в своей, — Возможно всё, что существовало вокруг тебя раньше — одна большая шутка. А теперь… — А теперь нет? — я рискнула его перебить, приподняв брови. С каждой секундой, что моя ладошка покоилась в его ладони, ко мне возвращалась чувствительность, а боль проходила. Не знаю в чем было дело. В моем восстанавливающемся организме или в его касаниях.  — А теперь почти что нет. — Он поправил меня и отпустил. — Прошло?  — Да… — я пошевелила пальцами и кивнула, но глядела не на свою, а на его руку. Рана затягивалась. Не подобно тому, как заживают ссадины у нас, а подобно тому, как срастаются две половинки пазла — частички его кожи мелькали, тянулись к друг другу слегка сверкающими нитями, пока не соединились и не исчезли, придав ладони прежний, нормальный вид. Я уже не знала чему удивляться больше. Фантастике, которая была прямо перед моими глазами. Или внутреннему спокойствию, затаившемуся в моей душе.   — Могу задать вопрос? — я провернула плечи в его этом по-беззаботному легком объятии, замечая, что ножа в руке уже нет. Он снова лежал на той столешнице, нетронутый.  — О, смотря какой. — хмыкнул Билл, тем не менее, принимая вкушающее и предвкушающее выражение лица. — Почему ты сам не можешь рассказать о том, кем являешься? — возможно, в вас сейчас ликует радостное «наконец-то!». От того, что я соблаговолила спросить нечто очевидное и, казалось бы, первоочередное во всей этой истории. Поверьте, во мне тоже. — Почему я должна гадать?  — Охох, а я уж думал ты не спросишь, — он даже не скрывал, что говорил с сарказмом. Ведь явно изначально знал, какой именно я хочу задать вопрос. — На то есть несколько причин. Их где-то… — пальцами он побарабанил по моему плечу, изображая задумчивость, — Три. Выбирай любую, и я расскажу. — Как я могу выбрать, если не знаю ни черта! — Я высвободилась из его хватки, которой он меня по-факту даже не удерживал всё это время. Это я сама оставалась рядом, прилепленная к его боку.  Билл рассмеялся, расслабленно вытянув ноги вперед и скрестив их. Одна рука так и продолжала покоиться на спинке дивана — он не повернул на меня головы, только переместил взгляд, обращая свой сверкающий коварством глаз на меня. — Повторюсь. Их три, выбирай любую. Первую, вторую, третью.  Я страдальчески взвыла, закрывая лицо руками. Ладони протерли глаза, потом забрались в волосы, откидывая их назад, и после голова упала на спинку дивана. И я уставилась в потолок.  — Ну да, — я тоже усмехнулась, но с меньшим азартом, — Разве может быть всё так просто? Окей! Валяй второй, золотая середина и всё такое… — Как банально. — отозвался Билл, и тут же получил от меня яростный взгляд. — Рассказывай! — Для начала — потому что мне так нравится, — он растянул слова, явно наслаждаясь моей реакцией. — Приятно наблюдать за шевелением твоих милых извилин. Это, знаешь ли, самое увлекательное шоу за последнее время моего существования. — То есть я для тебя что? Развлечение? — во мне закипело. В попытке перенаправить свою глупую обидку на что-то другое, я схватила смятые меж подушек штаны, встала и натянула их, а затем принялась застегивать на себе пуговицы мужской рубашки. Они были пошиты слева направо, что бесило меня не меньше. — Класс. Забавная игрушка Анабель. Её можно подёргать за верёвочки и посмотреть, как запрыгает. Увлекательнее не бывает! — трындычала я, пока Билл наблюдал за моими метаниями с нескрываемым удовольствием. — Ну, если ты хочешь обидеться на самую безобидную из трёх причин, то, пожалуйста, продолжай. Мне нравится это зрелище ничуть не меньше. Я замерла, сжав пальцами очередную пуговицу. Вздохнула. Медленно подняла на него глаза. — Ладно. Я признаю свой выбор банальным. Золотая середина — хрень полная. А первая какая? Я имею право знать! Шифр откинул голову на спинку дивана, не сводя с меня взгляда. Честно, я не ожидала, что он расскажет, ведь привыкла к лисьему увиливанию от всех моих вопросов. Тем не менее, он заговорил, медленно, будто смакуя каждое слово: — Первая заключается в том, что я просто делаю на тебя ставки, — он выдержал многозначительную паузу, — Предполагаю, что это можешь сделать только ты, и поэтому должна узнать сама. Потому что способна на это. Я нахмурилась. — Только я? Предполагаешь? — я сделала шаг к нему, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Тяжелее страха, подозрений, сомнений. Непонимание. Такое, которое приходит не от неведения, а напротив, от поступающей информации. — А что, кто-то до меня уже пытался? Билл пожал плечами. Жест был небрежным, почти вялым. — Возможно. Но нет смысла о них болтать, если их куриные мозги оказались бесполезны. — Бесполезны значит, — кивнула я, уперев руки в бока, — В каком это смысле? — Слишком много вопросов, дорогуша. Пора бы тебе заняться мозговым штурмом. — этот наглец просто встал с дивана и потянулся — медленно, по-кошачьи, от чего подтянутость его тела стала только заметнее. А затем вновь взглянул на меня, уже стоя напротив в свой полный рост. — Как кстати делишки с дипломом, м? Введение-то хоть написала? — О, займусь этим сегодня же, профессор Шифр. — вообще-то, мой ответ был на лицо несерьезным, но Билл явно не собирался его таковым воспринимать. — Чудненько. Ноутбук и книги найдешь на втором этаже в комнате слева, — он подхватил свою футболку с подлокотника дивана и накинул её на плечо, — А сейчас не дуйся, но мне надо идти. Я уже не пялилась на сексуальное профессорское тело, а вглядывалась ровно в его бесцеремонное и спокойное выражение лица и не могла уняться. — А мне что? Оставаться в этом доме? Одной? Улыбка на его лице вдруг стала опасной — мягкой, тягучей, но такой, от которой на секунду захотелось сделать шаг назад. — Ты хотела сказать: «А мне что, оставаться в этом домище с полным карт-бланшем на действия без всякого присмотра?» Я открыла рот, чтобы возразить, но он не дал. Подошёл ближе, и я всё же попятилась, сама не заметив, как быстро влепилась ногами в диван и неизбежно свалилась на него, смирно присаживаясь. — Можешь делать что хочешь. Танцуй, веселись, созови ораву и устрой здесь вечеринку. Возьми, закури прямо здесь, а потом потуши бычок об эти подушки. — Он кивнул на бархат дивана. В его голосе проскользнула та самая нежность, от которой всё внутри переворачивалось вверх ногами. — Я же чую, как у тебя зубы чешутся за простую сигарету. Я сжала челюсти. — Я уже поняла, что для тебя это всё очень смешно, — заключила я, глядя на него снизу вверх, — Но только потому что ты знаешь, что я буду спокойно сидеть и ждать пока ты вернёшься, чтобы потом повеселить тебя очередным шевелением извилин. Билл наклонил голову набок, глядя на меня ещё внимательнее прежнего. А затем опустил корпус, упер ладони в свои колени и наклонился ровно к моему лицу. Я почувствовала его дыхание на своих губах, пока янтарный взгляд пугающе прожигал мои хлопающие глаза. — О, ты можешь и не ждать, — негромко продолжил он. — Ключ в замке двери. Если, конечно, действительно захочешь уйти. — Выпрямившись, он отошёл на шаг и натянул на свою крепкую тушу футболку, и я снова смогла нормально дышать. — Но я бы на твоём месте не спешил. И, подмигнув мне, Шифр развернулся и скрылся в широком пространстве темного коридора.

***

Я сидела в позе лотоса на мягком кресле без спинки, больше напоминающем квадратный пуфик, и раскуривала сигарету. На моих коленях стоял новенький, тонкий, красавец-ноутбук. Файл, что был открыт на нём, исчислял порядком двадцати пяти страниц текста, которые я смогла накалякать за время своего одиночества здесь. Пять страниц введения, а остальное — первая глава диплома. Все эти буквы были посвящены подробному изложению научной обоснованности моей работы, а также описанию символа Всевидящего Ока и его роли в семиотике. Пока я всем этим занималась, поняла одно — не существует никакой достоверной информации насчёт происхождения этого знака. И возможно, вам придёт мысль, что нет в этом ничего удивительного. Но нет, есть. Каждый знак имеет историю, и даже самые заковыристые закорючки были разобраны учёными с подробным объяснением, что за ними стоит. Треугольник с глазом же в научных статьях либо упоминался вскользь, либо приводился в пример в качестве сомнительного символа. Сквозь текст ощущалось, как авторы скептически относятся к этому знаку, не придавая ему никакого значения. Это только подогревало мой интерес и создавало хорошую почву для объяснения, почему именно стоит уделить внимание Всевидящему Оку. Комната, в которой я устроилась, была чем-то вроде библиотеки. Большое пространство с высокими потолками, уходящими куда-то вверх, где терялась винтовая лестница из тёмного, отполированного дерева. В центре — диван, такой же бархатный, тёмно-серый, как в гостиной. Несколько кресел, низкий рабочий стол из того же камня, что и стены. А по периметру — стеллажи. От пола и до второго этажа-балкона, заполненные книгами так плотно, что казалось, они вот-вот начнут вытекать наружу. Кожаные переплёты, тканевые корешки, какие-то совсем древние свитки, журналы, папки. Всё вперемешку, без видимой системы, но явно с какой-то своей, непонятной мне логикой. Я провела здесь порядком четырех часов, печатая, а затем перечитывая собственный диплом, возвращаясь к абзацам, которые казались мне удачными, и переписывая те, что не нравились. «В истории были обнаружены практики с использованием данного символа для призыва духов, проведения религиозных или эзотерических обрядов, а также в качестве охранного знака в некоторых мистических традициях. Однако достоверных источников, подтверждающих эффективность подобных практик, мной найдено не было, что делает изучение данного символа особенно актуальным для современной науки — именно в силу его загадочности и отсутствия единой интерпретации.» Я остановилась на этом абзаце, перечитала его ещё раз. И задумалась. Практики призыва. То, с чего всё началось. Я вызвала треугольник, сидя в своей комнате, с пятью свечами и листком бумаги. И он пришёл. Затем ещё раз. А потом... исчез. Я посмотрела на свою ладонь. Шрам был спокоен. Не пульсировал, не светился — просто бледный след на коже, о котором я почти забыла. Треугольник не появлялся больше ни разу. Не вываливался из ноутбука, не возникал в отражениях, не шептал на ухо. Ничего. «Дам тебе время подышать», — сказал он тогда. И дал. Не обманул. Мой палец провел по шраму, чувствуя только гладкую кожу. Странно. После всего, что произошло, после того, как Билл показал мне свой... нечеловеческий вид, после того, как я увидела линии, свет, трещину на его лице — треугольник молчал. Будто ждал чего-то. Я отложила ноутбук, оглядела стеллажи. Меня сильно мучили два вопроса: Что было прошлой ночью? И есть ли у Билла здесь что-нибудь, связанное с треугольником? И если на первый вопрос мне не мог ответить никто, кроме него самого, ведь в фотопленке телефона была подозрительная пустота, а в голове каша. То на второй я могла хотя бы попытаться найти ответ самостоятельно. Например, будет ли здесь информация как вызвать этого демона? Если предположить, что Билл всё-таки его верный слуга и помощник, должно же быть хотя бы что-то... Хоть убейте, я не помнила, какие именно слова произносила в ту ночь. Что-то на латыни, про бездну, хаос и призыв — всё стёрлось из головы, осталось только ощущение — как после очень яркого сна. Я притушила бычок в пепельницу, стоящую на маленьком кофейном столике у кресла, поднялась и начала размышлять. Да, мои провалы в памяти заботили сейчас куда больше всяких там геометрических фигур, но я заставила себя перенаправить активную работу мозга в другое русло. Для начала осмотрела книги на этом этаже, и убедилась, что ничего кроме мудреной научной литературы и бумаг, совершенно не относящихся к делу, тут нет. После, поднялась по лестнице наверх. Здесь было меньше книг, зато куда больше всяких… странных предметов. Стеклянные колбы с чем-то неопознанным. Камни с идеально ровными гранями, разложенные в порядке от меньшего к большему. И в самом углу, на отдельной полке, прикрытая сверху куском чёрной ткани — книга. Та самая, из архива. Это неизбежно снова втянуло меня в пучину размышлений о вчерашнем вечере. Я помню… как заливалась слезами, как Шифр забрал у меня из рук этот тяжеленный фолиант, как я уткнулась в его плечо, как он шептал мне что-то. Совершенно не помню что именно. Это было до омерзения неприятно — ощущать вырванный с корнем клочок собственной памяти, да еще и на таком моменте, который я бы хотела помнить, чтобы точно быть уверенной в своей адекватности. Но уверенности в моей жизни за последнее время стало слишком мало, поэтому я справлялась с этой ситуацией куда проще, чем если бы она произошла месяцом ранее. Просто наверное, как я и рассудила ещё в том домике, который мы сняли с Нэс — после встречи с демоном я потеряла былую чувствительность, словно застряла в воронке из собственных мыслей, жаждущих решить сложную загадку так сильно, что глушился весь страх. Как я и рассуждаю при вас сейчас — та самая чувствительность возвращалась ко мне только рядом с ним. С Биллом. И я была готова закрыть глаза на пожар, на забытые мной события ночи, на его неизвестную природу, на все сопутствующие тому ньюансы, лишь бы он снова коснулся меня. Оставил свой поцелуй на моих ключицах. Прошептал что-нибудь на ухо. Заключил в уверенные объятия. Я тряхнула головой, сбрасывая внезапно нахлынувшее наваждение, тем не менее так и ощущая волнение где-то в животе. Постаралась сконцентрироваться на том, что было перед моими глазами: Рядом со старой книгой стоял небольшой стеклянный сосуд, напоминающий сферу или полукруглую крышку. Под этим поблескивающим в свете теплых ламп колпаком я увидела некую массу, которая, клянусь вам, парила в воздухе! Эта была не жидкость, и не какой-нибудь газ — что-то прежде незнакомое, густое и неосязаемое одновременно, переливающееся от ультрамарина до бледной лазури, пульсирующее медленно, как живое, словно оно дышало. Я смотрела на это, чувствуя, как кожа на руках сама по себе покрывается мурашками. Прикасаться не хотелось, напротив, от чего-то я сделала инстинктивный шаг в сторону, подальше от этой штуки. И тогда мой взгляд зацепился за одиноко-лежащий листок. Старый и помятый, с загнутыми краями, будто его просто случайно оставили здесь, забыв выбросить. Я без страха небрежно взяла его, как безделушку, потому что он портил безупречный вид мистической полки, но когда взглянула внимательнее, сразу кое-что поняла. — Твою ж мать… — прошептала я, поднося бумагу ближе к лицу, разглядывая каждую строчку, написанную нервным и кривым почерком. И с каждым новым прочитанным словом я убеждалась в одном: в моих руках сейчас был тот самый лист, который мне прислал аноним с форума — схема, инструкция по вызову демона. Не могла доказать, но знала. Флешбеки ударили по башке с безжалостной силой. Вот, я четко видела экран своего ныне сгоревшего ноутбука, куда скачивался присланный неизвестным файл. Вот, видела, как фотографировала это дело на телефон. Вот, читала замудренные слова с этой фотографии, пока язычки пламени на свечах покачивались. И вот, держала сейчас этот старый, вырванный откуда-то клочок бумаги, и пялилась на него. То ли в шоке. То ли в восторге. Я перевернула лист. На обратной стороне, широким, размашистым, очень красивым почерком, чем-то красным, было написано: «Ну и идиоты :)» Тот самый смайлик, которым просто усыпался аноним, когда переписывался со мной. Я замерла. Пусть этим долбанным эмодзи пользуется тысячи человек — сомнений во мне не осталось. Это был Билл. На том форуме. Он в переписке перекидывался со мной фразочками, в которых только сейчас я разглядела исключительно его саркастичную манерку общения. Он сначала предостерег меня. И потом он же и прислал инструкцию по вызову треугольника. Ту, что лежала у него дома всё это время. Голова пошла кругом. Я посмотрела на лист, ещё раз читая красноречивую подпись на обратной его стороне. На то, чем это было написано. Размышлять о происхождении красного цвета мне хотелось в последнюю очередь. Наверняка это просто эксцентричные бордовые чернила. «Ну да, в его стиле.» — подумала я, вкладывая в эту мысль постепенно накатывающее чувство негодования. Чувство, что меня обманули и обвели вокруг пальца. Чувство раздражения тому, что Билл, судя по всему, даже не пытался скрыть этот факт, раз сам указал мне на библиотеку. А ещё чувство полного отсутствия мозга, ведь я могла бы додуматься до этого гораздо раньше. Ещё когда Билл вез меня с пакетами в общагу от родителей, поручая свое вселенское задание «построить безумную теорию». Ему нужно было, чтобы я узнала всё о треугольнике и о нем, сама. Поэтому естественно будет только рад, если я вызову демона! — Естественно! — повторила я вслух, желая хлопнуть себя по голове. Помимо листа здесь было ещё много чего — камни, стеклянные штуки, какие-то документы. И мне захотелось с размаху это всё взять, да разбить и разбросать, чтобы ощутить облегчение хотя-бы на одно жалкое мгновение. Потому что понимала — ближайшее время меня будет трясти от раздражения. По большей части на саму себя за то, что мне было не плевать. Эта деталь — кто именно со мной общался в тот вечер — была несущественной и неважной, ведь итог один. И всё это было абсолютно логично, помогало выстроить произошедшее в ровную линию последовательности событий. Но бесило просто жутко — хотелось предъявить претензию, но она была бы беспочвенной. Билл не притворялся, его ник — его дело. Это я просто оказалась недалекой, недогадливой дурочкой! Конечно, ничего разбрасывать я не стала, даже прикасаться к чему-либо не рискнула. После того, как дотронулась до его «крови» и получила разряд, желание экспериментировать с предметами в его владении исчезло окончательно. Я просто достала телефон, сфотографировала полку — так, на всякий случай, а потом и лист с двух сторон. Убедилась, что фотография точно сохранилась в галерее, и с ним, а также с тяжелой архивной книжкой, вернулась вниз. Села в кресло, вновь открыла ноутбук. «Интересно, это можно использовать как пример?», — подумала я, уже перекидывая фото на ноут. Потом открыла файл диплома и вставила изображение в раздел про практики призыва, сильно тыча пальцем по клавиатуре, будто это она в чем-то провинилась. — Узнаю у Билла, — сказала я вслух, и звук собственного голоса в пустой комнате прозвучал глухо и недовольно. — Он всё-таки мой научный руководитель. Пусть работает. И объясняется за свои приколы! Нажав на кнопку сохранения, я захлопнула ноутбук и потерла глаза. Голова гудела, а это я ведь только начала, даже на йоту не приблизившись к чему-то, что могла бы назвать дельной и стоящей информацией! И тяжесть старой книги, лежащей рядом, будто специально напоминала мне о моих «дедлайнах». В добавок и желудок решил заявить о себе громким урчанием. «Недавно же ела!» — я поглядела на время в экране телефона. «Четыре часа дня..?». И вспомнила, как случайно глянула на настенные часы, когда лежала под Шифром и пыталась зацепиться хоть за что-то, чтобы не отключиться от блаженства — было около десяти утра. Отмахнувшись от самой себя, я взяла книгу, смартфон, а ноутбук поставила на место — и спустилась вниз, в гостиную. Видели бы вы то, что увидела я! Холодильник был набит так, будто Билл скупил полмагазина, совершенно не заботясь о сочетаемости продуктов. Йогурты, сыры, фрукты, нарезки, какие-то соусы в баночках, паштеты, бутылка дорогого вина, пиво, соки. Всё вперемешку, без системы, но с размахом. «Кстати, он сам то ест? — подумала я, выуживая из этого хаоса то, что можно быстро приготовить. — Ни разу не видела. Даже кофе не сделал ни глотка при мне». Принявшись нарезать мелкими кусочками курицу, я то и дело думала о всех насущных вопросах, которые как бы я не старалась, не покидали мою голову даже на время. Почему я не помню ничего с прошлой ночи? Почему воспоминания обрывались именно в его машине? Что мне даст эта книга, которую я нашла в университете? Раз он поставил её на свою полочку антиквариата, значит, она имела определенную ценность для него? Я сварила спагетти, пока на сковородке журчала курица в сливочном соусе. А когда всё было готово и закинуто в глубокую тарелку, удобно устроилась за столом, открыв книгу на том месте, где остановилась в прошлый раз. Читала я долго. Ела, курила, мыла посуду, читала снова, опять курила. Идея затушить бычок о бархатный диван казалась очень соблазнительной — просто чтобы увидеть, что произойдёт, что скажет Билл. Но я сдержалась, нашла ещё одну пепельницу где-то на кухне. Страницы мне уже надоедали, потому что на них был текст, топтанный на одном месте. Как говорится, автор лил воду. Вся та информация, которая уже была мне известна про сделки и способности треугольника, была растянута ещё на двести страниц, просто переформулирована и приправлена разными примерами из истории. Которым, конечно, я не нашла никакого подтверждения в интернете. Казалось, будто тот, кто это всё написал, просто выдумывал на ходу фантастику, чтобы потешить собственный разум, и я была почти уверена, что автор книги сам однажды столкнулся с демоном и в попытке понять что это такое, взял перо и бумагу. Ну и вышло то, что вышло. Откуда только эта книга в нашем университете — вот настоящая загадка! Одно становилось ясно точно — треугольник невероятно старый тип. Ну-у, если вообще подобные существа могут быть старыми. В смысле, раз здесь были перерисованные наскальные рисунки, значит это существо контактирует с людьми ещё со времен прошлой эры. Страшно представить тогда, сколько лет оно просто существует. На время я отвлеклась, потому что у меня заболели глаза, а ещё стало душно от запаха табака и еды, которую я тут кашеварила. Поднявшись, мне пришлось дойти до окна, а затем на цыпочках дотянуться до форточки, чтобы проверить. На улице вечерело. Закат полыхал над лесом — багряный, золотой, с тяжёлыми фиолетовыми тенями, которые наползали с востока. Деревья стояли чёрными свечами, их ветви тянулись к небу, будто моля о чём-то. В комнату полился воздух, он был холодным и пах сырой землёй. И мне захотелось вдохнуть его полной грудью, увидеть округу не за стеклом, увидеть что-то, кроме этих стен. Оказавшись на крыльце, я впервые посмотрела на этот дом снаружи. Не знаю, чего я ожидала, но его вид был необычным, идеально-вписанным в непроходимую лесную чащу вокруг. Как оказалось, возведен он был на высоком холме, что говорило о его непосредственной близости к горам. А значит, я находилась очень далеко от города сейчас. Дом был не прямоугольным, не квадратным, не ещё каким-нибудь, какими обычно бывают дорогие коттеджи в Америке — это была уровневая постройка, походящая на огромную лестницу из трех ступенек, поднимающуюся на холм. Пять шагов вперед — и можно свалиться в обрыв. Где-то внизу я слышала, как шумит вода, но не могла понять что это. Судя по громкому звуку — водопад или широкий горный ручей, бьющийся о камни. И именно от него, думаю, веяло таким неуютным холодом. Кутаясь в рубашку Билла, я смотрела, как солнце уходит за горизонт, унося с собой последний свет. В лесу было тихо. Слишком тихо. Ни птиц, ни ветра, ни шороха. «Даже если я очень захочу, выбраться из такой чащи самостоятельно — невозможно.» — Мысль эта пришла внезапно, и от неё стало не по себе. Я здесь одна, в доме, которого нет на картах. В лесу, где даже дороги, кажется, нет. И никто не знает, где я. Что делать в такой ситуации? Куда бежать, если по сути бежать и не особо хотелось? Если отчаянно мозг отпихивал все причины для страха? Дождавшись, пока вся красота на небе сменится пугающе-огромным, синим полотном, я вернулась в дом и плотно закрыла за собой дверь. Внутри было тепло и светло, но неприятное веяние, исходившее от этого леса, вредно засело под рёбрами. «Что делать что делать. Читать, вот что делать!» — И я вернулась к старенькому фолианту, нацелившись прочесть эту жалкую книжонку до конца! Не может быть, чтобы в ней больше не было ничего, что помогло бы мне подобраться ближе к правде. Не верю в это, а потому беру и принимаю свою любимую позу для долгого чтения — сидя за столом, поставив одну ногу на стул, и уперевшись локтем в колено, положив подбородок на ладонь. Раскрыла перед собой том и вооружилась переводчиком на мобильнике. Ну, поехали!

«Существовал мир, отличный от нашего порочного. В начале него был свет. Не солнце, не луна, не звёзды, что мерцают в небе. Иной свет. Бесконечный. И его существованию нет сомнений, доколи от туда и пришел демон.»

Я перелистнула страницу.

«Рожденный от плодов совершенства, возненавидел он само сие совершенство. Не терпел он красоты, ибо зрел в ней ложь; не внимал тишине, ибо слышал в ней западню. И где другие почивали на глади мирной, там он пробивал трещины; где другие вкушали покой, там он рождал эхо. И возжелал он свободы — для себя, но и для разрушения. И вознамерился сломать всё сущее. И никому не суждено было стать исключением.»…«Так освободил он своё измерение. И освобождение его было огнём. Он погрузил свой мир в пламя, и сгорели в том пламени все, кто был рожден вместе с ним. Не осталось от них ничего, кроме пепла, развеянного по хаосу. И был тот хаос началом. И не ведали пути тогда, что у начала сего не будет конца.»

Оторвавшись от текста, я сглотнула. В горле пересохло, но идти наливать воду я не могла себя заставить, ведь хотела поскорее понять, что за несустветицу тут понаписали.

«Из пепла, что остался от мира его, сотворил он себе убежище. И наречено было пристанище сие Царством Кошмаров — место меж мирами, где нет закона, нет опоры, нет ничего, окромя воли его. Но законы, кои он отверг, не простили ему того. Ибо Царство, лишённое закона, обречено на погибель. И ведал он о том. И ведал от начала.»…«И начал демон искать. Тысячи лет минуло. Им оказалось познано сотни миров и миллиарды снов — входил в них, как тать входит в дом, и оставлял после себя лишь страх и пустоту. Искал он способ вырваться. Обрести плоть. Стать сущим.»…«И внемлил ему глас звездный. Пророчество открылось ему, что соединит он Царство Кошмаров с миром сим, что облечётся в плоть, что придёт. И возрадовался и возгордился демон, ибо его час был близок.»

Я перечитала этот абзац дважды. Нет. Трижды. Слова плыли перед глазами, складываясь в картины, которые я не хотела видеть, но не могла не рисовать в голове.

«Приходил он к людям, проникал в их умы. К шаманам, к воинам, ко всякому, кто мог слышать глас его. Обещал он им силу, обещал знание, обещал власть над миром. И говорил им: "Воздвигните врата". И они воздвигали — на крови своей, на острых прутьях, на жестоком камне, на вере своей слепой. И не ведали они, что врата сии — ловушка для них самих.»…«Но был среди них один, кто прозрел. Модок, шаман, что первым услышал голос демонов. И узрел он пророчество иное — не то, что сулило власть, но то, что сулило гибель всему сущему. И понял Модок: нежели демон войдёт в мир сей, мир перестанет быть. Не в единый день, но свершится сие неотвратимо.»…«Тогда вознамерился Модок остановить демона. Он сжёг врата, кои воздвигли они. А после возжёг огонь на себе, дабы крик его заглушил шёпот нечеловеческий. И прозвана была долина та "проклятой землёй". Туземцы исчезли из тех мест; но оставили предостережение — в пещере, под каменной толщею, высекли зодиак, отмеченный десятью знаками, могущими удержать демона. И рядом с ним — слова, кои не должен был более никто прочесть.»

Я вернулась к началу, туда, где был рисунок, который ещё в архиве напомнил мне пещерную письменность. Теперь окончательно стало ясно, что эти рисунки изображали связь туземцев с демоном.

«Пророчество же гласило: демон, не имеющий обличья, обретет его в мире сем, где правят три измерения. И придёт он не как завоеватель, но как освободитель. И будет сулить людям того, что жаждут они услышать. И сами отворят они ему двери.»…«И тогда наступит то, что люди нарекут Концом Времен. Но не падёт с небес огонь и сера. То будет медленное угасание, слияние мира нашего со вселенной иной — с теми пределами, где власть демона безраздельна. И завоюет он без усилий то, что прежде было неприступно.»…«Сотни ночей провёл я в расчётах. Сотни свечей сжёг в поисках спасения. И понял: нет среди ныне живущих того, кто способен остановить его. И не будет среди грядущих. Демон будет уходить, обманывая, и будут люди в последующих веках думать, что одолели его, но окажутся обмануты.»…«Я смог узреть лишь срок, когда земле придёт завершение. И явилось мне, что случится сие в первом десятилетии ХХ века.

Я ошибся. Тьма, мной зримая, была ближе, чем думалось мне, но не настолько. Истинный же конец грозит всем позже. И расчёты показали мне...

Дальше текст обрывался. Не заканчивался — а просто обрывался, будто кто-то вырвал страницу, не дав дописать последнее слово. Я лихорадочно перелистнула дальше. Пусто. Ещё страница. Пусто. И ещё. Двести страниц, а может и больше — все они были исчёрканы! Плотные слои чернил перекрывали каждую строчку, каждую букву. Кто-то старательно и методично уничтожал текст, словно не хотел, чтобы эти слова были прочитаны. — Ну нет же! — вырвалось у меня своевольно и несдержанно. — Почему всё обрывается здесь? Что за хрень! Я вертела книгу в руках, открывала и закрывала, перелистывала снова и снова, надеясь, что какая-то страница сохранилась, что буквы как по магии проступят поверх линий, что... Ничего. Отчаянно открыла последнюю страницу, и там тоже оказалось пусто. Только след от чернил, проступивший на обратной стороне, там, где автор, или кто другой пытался всё уничтожить. С хлопком положив книгу на стол, я откинулась на спинку стула, чувствуя, как голова взрывается от напряжения и от потраченных трех часов на эти все долбанные строчки латыни, чтобы по итогу врезаться в абсолютное ничто! Уже почти ночь, а Билл так и не вернулся — теперь тишина в доме стала физической — давящей, тяжёлой. Глаза изучали потолок, пока голова переваривала прочитанное. Мир, который сжёг демон. Существа, которых он уничтожил. Царство, черт его возьми, Кошмаров? Да что это вообще за поэзия такая? Пророчество. Апокалипсис, который должен был случиться когда-то там, но не случился. Или случится позже? «Ага! Прям вот сейчас. Да разверзнется небо и скрутится в трубочку земля. Слышали уже!» — я встала из-за стола и решительно последовала за стаканом воды, попутно доставая из пачки сигарету. Крутила и вертела в мыслях вид той затхлой библиотеки в главном здании универа и пыталась вспомнить, не лежало ли рядом похожей книжки. Может у неё было продолжение или хотя бы чья-то расшифровка. Какого-нибудь любителя заковыристых текстов на латыни. Но была уверена на все сто процентов, что на полке лежал только этот экземпляр, и именно поэтому я обратила на него внимание. Никак иначе. — Пофиг, — сказала я вслух, чувствуя, как внутри поднимается что-то упрямое, злое, едва ли не отчаянное. — Вызову треугольник. Спрошу у него то, что хочу. В конце концов, надо извлекать пользу из этого всего! Я сделала добрых пять глотков воды, выпивая всё залпом, подкурила, пытаясь не обращать внимание на нервозность, которая появилась у меня после прочтения книги. Мысль, что я воочию видела существо, способное, как там было написано… стереть границу между измерениями? — эта мысль как минимум настораживала. (Какая же я идиотка. Какое настораживало?!). Боясь передумать, я огляделась и прикинула, что из подручных средств можно использовать. Свечи? Не подумала бы, что у Билла такое водится, если бы не связь с демоном. Бумага? Где-то была, в библиотеке. Чернила? Я усмехнулась. У профессора всегда должна найтись пара-тройка ручек. «Ладно, — размышляла я, поднимаясь наверх. — Придумаем что-нибудь.»

***

— Triangulum, entangulum. Veneforis dominus ventium. Veneforis venetisarium… — я сидела на полу в центре библиотеки, сложив ноги, как сраный йог, держа руки на коленях, и произносила слова… что за слова? Заклинание? Ай, не знаю я! Глаза мои были закрыты, но не потому что я возомнила из себя шаманку, которая вся такая загадочная виртуозно проводит дьявольский ритуал, а потому что мне было до усрачки стремно. — Triangulum, entangulum. Veneforis dominus ventium. Veneforis venetisarium…! Голос мой набирал уверенности с каждым сказанным словом, становился громче, когда как пальцы сильнее впивались в собственные колени, грозясь протереть дыры в штанах Шифра. Я ничего не видела, но чувствовала, как пол подо мной начинает потряхивать, точно при слабом землятресении. «Соберись Анабель, ещё три раза сказать и всё. Давай же, не будь трусихой!» — Triangulum, entangulum. Veneforis dominus ventium. Veneforis venetisarium! — я выпалила это на одном дыхании, словно стишок, заученный наизусть в детстве, который ты так боишься забыть во время выступления у доски. И услышала, как прошуршал лист, лежащий передо мной, с выведенным моими руками рисунком треугольного символа. В зажмуренных веках стало темнее — ну да, наверняка потухли свечи, как тогда, одним махом. Губы мои поджались, а во рту будто выросла невидимая пробка, и когда я попыталась заговорить снова, голос дрогнул. — Triangulum… triangulum e-entangulum…Veneforis dominus…, — я сбилась, — Черт тебя дери, Veneforis dominus ventium. Veneforis venetisarium!!! Будь мои глаза открыты, я бы увидела, как лист поднимается с пола, как подлетает под потолок, как начинает с бешеной скоростью вращаться, разгоняя от себя беспощадные воздушные волны, что надували шторы и разбрасывали со стеллажей бумаги. Это дуновение постепенно становилось сродни урагану, который сотрясал стены и заставлял мебель биться друг о друга. Стук. Глухой, ритмичный, будто кто-то огромный забарабанил пальцами по стенам, по полу, по самой моей грудной клетке. Книги слетали с полок, падали раскрытыми страницами вниз, их листы шелестели, как стаи испуганных птиц. Где-то в углу разбилось стекло — звон смешался с гулом, с треском, с нарастающим и пронизывающим всё пространство смехом, который я сначала приняла за скрип половиц. Но это был не скрип. Это был смех. Тонкий, высокий, детский и одновременно древний, он звучал отовсюду — из самой тьмы моих зажмуренных глаз. Казалось, сейчас потолок рухнет мне на голову и пришибет насмерть. Пусть так, лучше я не пойму ничего, но не открою глаза! Кому оно надо? В этой всей дикой тряске я потеряла счёт времени, потеряла мысли, потеряла всё, кроме выученного наизусть заклинания. И в пятый раз, перекрывая этот безумный, многоголосый хохот, я уже просто орала: — Triangulum, entangulum. Veneforis dominus ventium. Veneforis venetisarium! Одна секунда — и всё стихло. Смех оборвался, будто его задушили. Ветры улеглись. Стук прекратился. Я услышала, как лист упал обратно на пол, как шторы прилегли к окнам, как… — Открой глазки, Анабель! — Ааа! — я взвизгнула, не ожидая такого быстрого подвоха, подаваясь назад и сбивая задницей свечи, — Господи! — мои глаза неизбежно распахнулись, и увидели ровно перед собой парящую в воздухе геометрическую фигуру. Сияла она так ярко, что мне стрельнуло в череп противной болью. — Да ты вся на нервах, расслабься, милая! — не успела я ничего понять, сделать или ответить, как, отрастив руки, демон обогнул меня и остановился за спиной, принимаясь своими черными пальцами массировать мои плечи. Я дернулась, вскакивая, и отходя на несколько шагов назад. — Не надо меня трогать! — Тьфу ты, я же пришел с миром, — существо похлопало глазом, сложило руки за своей треугольной спиной и принялось вальяжно покачиваться из стороны в сторону, — Долго же ты собиралась, я начал переживать, что тебя придется будить самому! Я старалась не морщиться от звонкого голоса и пульсации света, которая одолевала весь его периметр при каждом слове. — Ты… ты сказал, что дашь мне время. — напомнила я, стараясь хотя бы в третью с ним встречу стоять ровно и не трястись как осиновый лист. — И дал! — Треугольник дернулся, словно пожимая плечами. — Целую вечность, между прочим, в рамках жалких человеческих годков. Так что не говори, что я не забочусь о своих... игрушках. Меня помутило от этой отвратительной формулировки. — Я тебе не игрушка, ясно? — О-о, это мы ещё посмотрим. — Глаз прищурился, а зрачок на секунду преобразовался из вертикального в горизонтальный. — Но ты звала не для того, чтобы спорить о терминологии, верно? У тебя вопросы, и я вижу, как они в твоей голове копошатся. Как тараканы. Мелкие, шустрые, противные. — Можно закончить этот цирк? — поморщилась я, потому что пока он говорил, начала чувствовать по всей своей коже мерзкое шевеление мелких лапок, — Не надо про тараканов, прекрати это…! — я просила и буквально боролась с тем, чтобы не запрыгать и не зачесаться, пытаясь вытряхнуть из под одежды фантомных насекомых. Хуже было, наверное, только когда мне под футболку залетели три осы, искусавшие всю спину. Я была в шестом классе. — А какие проблемы? Насекомые — отличная метафора для человеческих мыслей. Суетятся, плодятся, ничего не смыслят. — Демон сделал сальто. — Ладно, валяй. Что там у тебя? Я глубоко вздохнула, когда наконец отпустило. Под пристальным взглядом треугольника, наклонилась, и подняла с пола тяжелую книгу. — Я хочу знать, что написано здесь. — ткнула я в перечеркнутый текст. — Мило, а ты разве недостаточно прочла? — он даже не глянул на фолиант. Продолжал пялить своим жутким плоским зрачком, не моргая. С каждой секундой вдыхать полной грудью становилось труднее. — Недостаточно. — А наглости у тебя прибавилось, — заметил демон с явным удовольствием. Из его периметра вдруг выросла третья рука, она стремительно потянулась ко мне, задорно задевая пальцем кончик моего носа, а затем выхватывая книгу из моих рук. После его прикосновения я себя ощутила, как после добротной дозы чего-то тонизирующего. — Мне нравится. Раньше ты была просто любопытной букашкой, а теперь — букашка с характером. Прогресс. — Я вызвала тебя, потому что хочу знать правду, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается злость. — А не для того, чтобы болтать. Ты обещал дать ответы на любой мой вопрос. Разве это не часть сделки? — теперь я прищурилась, обретя храбрость, шагнула чуть ближе, хотя после прочитанного мне хотелось только спрятаться. Забиться в угол и не высовываться. Но ноги держали, голос почти не дрожал. И это, наверное, было самым безумным из всего, что я сделала в своей жизни. Не знаю, что именно думал демон, но он шевельнул глазом так, что я почти увидела как по его площади расползается невидимая хищная улыбочка. — Договор! — поглядев на книгу пару секунд, он отшвырнул её в сторону, и от силы, с которой она упала на пол, тряхнуло стены. Я чуть не упала, но вовремя поймала равновесие. — Тратить время на пересказы мне некогда, поэтому держи загадку: Не видим глазом, но в ночи Я подсвечу тебе ключи. Меня не разглядеть без тьмы, Но там, где я — не спрячешь ты Ни кровь, ни след, ни тайный знак — Всё станет явным. Как же так? Я слушала это, его утробный, гласный, слоеный голос, и пыталась вникнуть в суть, не спровоцировав кровь из ушей. — И что это? Мне нужны ответы, а не… — Ну ты и нетерпеливая, Белли! Ответ на эту загадку – ответ на твой вопрос. — глаз моргнул, точно задиристо подмигивая, — И если у тебя всё, то… — на одной из его рук вдруг выросли часы. Циферблат перетекал всевозможными цветами, а стрелки трещали не в комнате, а внутри моего сознания. Демон принялся крутить колесико механизма против часовой, и уже поднял руку, чтобы щелкнуть пальцами… — У меня есть ещё вопрос! — остановила его я, хотя понятия не имела, что именно тот собирается сделать. Треугольник замер, и только его глаз переместился из центра набок, жутко в меня вцепившись. — Слу-у-ушаю. — Я… я не помню что со мной было прошлой ночью и как я здесь оказалась. Я хочу знать всё, что произошло и почему забыла это. На моё стеснительное, но судорожное тараторенье демон посмеялся. И этот смех отозвался новым гулом в ушах. — Ха! А вот это, — Его голос звучал уже отовсюду, со всех сторон, — Ты узнаешь завтра. Не всё сразу, дорогуша, а то лопнешь от любопытства, и что я буду делать? Новую букашку искать? Некогда мне! Черные длинные пальцы снова закрутили колесико часов — треугольник начал таять, растворяться в воздухе. — Что значит завтра?! — я невольно подалась вперед, игнорируя как больно было смотреть на его свечение даже сейчас, — Как? Скажи сейчас, ты же обещал ответы! — Я дал тебе ответ. Самый главный. Реши загадку и всё поймешь. — Прекратив вертеть циферблат в определенный момент, треугольник распрямился, раздулся, поднял руку, которая теперь стала длинной до потолка, задержал её на мгновение и глянул на меня, помахав ладонью в воздухе, — До встречи, любопытная твоя голова! — и затем щелкнул пальцами. Хлопок. Вспышка света, словно при взрыве. Поток сильного ветра — и меня отшвырнуло к стенке. Я закрывала лицо руками до тех пор, пока слепящие лучи не пропали окончательно. Пока оглушительный шум не стих. Пока страх, заставляющий сжаться в беспомощный комок, не отпустил. Сидела на полу, прижавшись спиной к холодному камню, и слышала только собственное дыхание. Рваное, частое, будто я только что бежала. «Реши загадку и всё поймёшь.» Я сжала пальцы в кулачки и принялась повторять услышанное, чтобы не забыть. Сначала мысленно, потом шёпотом, лишь бы не растерять по дороге моего безумия ни одной буквы. «Не видим глазом, но в ночи Я подсвечу тебе ключи. Меня не разглядеть без тьмы, Но там, где я — не спрячешь ты Ни кровь, ни след, ни тайный знак — Всё станет явным. Как же так?» Губы шевелились сами, голова кивала в такт словам. Я повторяла раз за разом, цепляясь за каждое слово, как за нить, которая могла вывести из лабиринта. — Не видим глазом, но… но в ночи Я подсвечу тебе ключи. Меня не разглядеть без тьмы, Но там, где я — не спрячешь ты… — я сглотнула, — Ни кровь, ни след, ни тайный знак. Всё станет явным. Как же так? Я хотела записать. Где-то в комнате, кажется, должны лежать разбросанные листы и ручка... но веки не разжимались, тело не слушалось. Ноги тряслись. — Меня не разглядеть без тьмы, Но там, где я — не спрячешь ты... Я повторяла снова. И снова. И снова. Постепенно, слова начали терять смысл, рассыпаться на звуки, складываться в причудливые узоры в моем воображении. А потом снова обретали форму — что может быть невидимо глазу обычно, но в темноте способное стать явным? Что нельзя стереть или спрятать..? — Не видим глазом, но в ночи Я подсвечу тебе ключи… Ни кровь, ни след, ни тайный знак… «Ни кровь, ни след?» Я вдруг подсобралась, нащупав нить — медленное течение, поднимающееся откуда-то из глубины, оттуда, где память хранила забытые картинки. Текст, который я не могла прочитать. Чернила, которые исчезали на бумаге. Рукопись, которую уничтожили, но не смогли скрыть до конца. Я резко раскрыла глаза. Посмотрела на свои руки. На шрам, что пульсировал слабым золотом. И прошептала в пустоту: — Ультрафиолет... Заткнулась, будто бы боялась ошибиться, как на экзамене. — Невидимые чернила! Боже! Точно…! — Слова сорвались с губ, и я почувствовала, как внутри что-то щёлкает и радостно встаёт на место. Вскочив, чуть не свалилась на успевших затечь ногах — но я умело удержалась, вцепившись в стену — понеслась прочь из комнаты, в гостиную. Там, на полке, я сегодня нашла ручки, перемешанные со всякими разными безделушками, ножницами, маркерами, фонариками. Я почти преодолела огромное помещение на пути к выходу, не разбирая дороги, огибая углы, чтобы не налететь на мебель, чуть ли не поскальзываясь на разбросанных листах по полу. Вот, уже пулей влетела в дверной проём — и врезалась в кого-то. Сильные руки перехватили меня за плечи, не давая пройти дальше. — Осторожнее, — раздалось знакомое, с лёгкой насмешкой. — Играешь в догонялки с привидениями? Мой взгляд взметнулся вверх. Билл стоял передо мной с лёгкой улыбкой на губах, будто только что вернулся с приятной прогулки. Волосы идеально уложены назад, в глазах — довольный огонёк. Я уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова. В груди колотилось так, что, казалось, он слышит. Но одна единственная мысль билась в голове настойчиво и очень требовательно. — У тебя дома есть ультрафиолетовая лампа? Или фонарик?! — выпалила я на одном дыхании. Билл молчал секунду. Я уже была готова отпихнуть его и последовать за своей целью сама, когда его лицо расплылось в улыбке. Широкой, и очень довольной. — Для тебя, — начал он спокойно, — найду всё, что угодно.