А что будет дальше?

Я видела ночной город, злачный район, где-то не очень далеко от университета, слышала гул прохожих и шум на однополосной проезжей части. Вдали послышалась музыка, а затем шипение шин. Болотный ягуар завернул на эту улочку и резко затормозил, паркуясь колесами на тротуаре, не заботясь о прохожих. Пассажирская дверь открылась и я увидела… саму себя. Вот, я вышла из спорткара, захлопнула дверь, и распрямилась во весь свой рост, немного грубовато расправив плечи. С каким-то едким скепсисом оглядела вывеску перед собой, светящуюся неоном в ночи. Паб назывался «Тонущий моряк» — хотя никакого моря поблизости не было и в помине. Только лишь грязные узкие переулки, в которых припаркованная дорогая машина выглядела словно бриллиант в болоте.  Мои ноги зашагали ко входу, дверь скрипнула, пропуская меня внутрь, и хоть я смотрела на всё со стороны, всё равно ощутила как тело тут же накрыло волной спертого теплого воздуха, пота и дешёвых духов — бровь моя поползла вверх, словно осуждая каждого посетителя в этом маленьком, слишком маленьком для такого количества народа, помещении. Здесь всё было странным. Тягучим. Полусонным. Свет — красноватый и приглушённый пробивался сквозь дымку терпко пахнущего табака. Музыка играла медленная, возбуждающая в разуме какие-то определенные мозжечки. По залу бродили люди в откровенных нарядах — полуголые девушки в кружевных топах, мужчины с распахнутыми рубашками, чьи мускулы поблёскивали от пота в неверном свете. Кто-то танцевал, кто-то сидел в тени, кто-то целовался в углах, не стесняясь посторонних. Стены здесь были из грубой, потемневшей от времени древесины. Барная стойка — длинная, исцарапанная, с потёртым медным покрытием — едва виднелась сквозь плотную завесу всех витающих в воздухе явств. Коричневая мебель, тяжёлые стулья, низкие столики — всё здесь было старым, антикварным, а от того ещё более странным. Я стояла на пороге. В своём коротком платье-майке, чулках на ногах, и с накинутым на плечи пиджаком — тем самым, что надевала на бал. И выглядела я также… как в тот вечер. Волосы мои были изящно растрепаны ветром, на губах ещё красовалась любимая помада — и я в желании убедиться в своих догадках посмотрела на собственные глаза. Будь это та ночь, наверняка они окажутся красными, заплаканными. Но успела лишь разглядеть, как делаю ещё один шаг вперёд. И тут же кто-то толкнул меня в плечо. — Ай, чёрт! — раздался визгливый женский голос. — Смотри, куда прёшь! Моя голова медленно повернулась, а пальцы дрогнули, сложились в щепоть — будто вот-вот должны были издать щелчок. Но девушка, стоящая передо мной, вдруг расплылась в улыбке. И я узнала её. — Анабель?! — заорала моя бывшая одноклассница, перекрывая гул. — Анабель Рид? Да ну! Это правда ты? Анабель замерла. Кхм, простите, то есть я замерла. Подушечки пальцев расслабились и отлипли друг от друга. — Привет, — протянула я голосом, в котором не было ни капли радости или тепла. Одноклассница, что сейчас стояла передо мной, всегда была... вызывающей особой. И спустя годы ничего не поменялось. Её ярко-рыжие волосы были собраны в высокий хвост, а платье-бюстье золотистого цвета сверкало кучей пайеток, такое короткое, что при малейшем движении открывало кружево нижнего белья. Каблуки-шпильки, на которых она едва держалась, макияж — слишком тёмный и плотный, будто нанесённый шпателем. Я чувствовала как от неё пахло шампанским и чем-то до тошноты приторно-сладким. — Ты меня не помнишь, что ли? — старая знакомая наклонила голову, сверкнув длинным ресницами. — Лора, средняя школа. Мы учились вместе, ну! В ответ мои губы растянулись в тонкой, едкой в улыбке, не предвещающей ничего хорошего. Сама себя не узнаю… Как бы меня не бесила Лора, я совершенно никогда не принимаю такое выражение лица, просто напросто не улыбаюсь тем, кто мне неприятен. — Ну что ты, Лора, — сказала я, и взгляд мой медленно, демонстративно скользнул по наряду собеседницы — от хвоста до шпилек, задерживаясь на каждом откровенном участке. — Помню, конечно. Как тебя... можно не помнить. Лора, однако, не заметила никакой иронии. Она расцвела, будто ей сделали комплимент. — Ха-ха! Да ладно тебе! — хлопнула она меня по плечу, и я со стороны видела, как внимательно мои глаза изучают её. — Ты тоже супер-красотка! Изменилась! Не пойму правда чем, вроде внешне такая же. — Лора наклонила голову, вглядываясь в моё лицо, и вдруг её улыбка стала шире. — А! Взгляд у тебя хитрее стал, и серьезнее что ли… Хотя ты всегда была уверенной в себе сучкой! Ха-ха-ха! Я не отвела глаз, а так и смотрела прямо на неё, без капли хоть какой искренней эмоции. Например недоумения. Или желания отвязать от себя поскорее эту пиявку. Может пренебрежения её формулировке, или хотя бы порыва заткнуть уши от этого приторного хохота. Ничего, что я сама бы выразила! — Уверенная в себе сучка, — повторила лишь я, словно пробуя эти слова на вкус.  — Да-а. Это про меня.  — Я и подумать не могла бы, что ты ходишь в такие места, — сказала Лора, оглядываясь по сторонам с притворным и наигранным ужасом, продолжая веселиться. — Ты же никогда особо, ну… знаешь. Больше по улицам любила болтаться. — Ах, как печально, — я обвела рукой зал, — Что тебе этот бардель, напротив, очень к лицу. Пусть это и было грубовато, но я не испытала жалости к этой дурочке, потому что её непредвзятые высказывания полезли в ту часть моей жизни, которую я ненавидела вспоминать. Пусть и вскользь. Пусть совсем едва. Но я была рада посмотреть, как Анабель номер два ставит её на место.  — А теперь… — И тут, веки мои раскрылись шире. Будь я не эфемерной невидимкой где-то в пространстве, то прикрыла бы рот руками в ужасе, ведь увидела, как глаза у меня сверкнули — ярким, словно вспышка теплой лампы, светом. Всего на секунду белки в глазницах стали жёлтыми, почти лимонными, а зрачки, как у Билла в те редкие моменты — узкими вертикальными щелями. Взгляд обрел коварство, цепкость, скользящую между собеседницей и каждым, кто попадал в поле зрения. Но Лора не заметила и этого… Впрочем, какими бы не были мои страшные мысли, я не могла контролировать себя. Ту Анабель, которую видела сейчас перед собой. Которая сейчас шагнула ближе к Лоре, да так, что почти коснулась её лица. Заглянула прямо в зрачки моей бывшей одноклассницы, что были расширены от алкоголя и тусклого света, и прошипела: — Вали отсюда. У меня нет времени на болтовню. С характером Лоры можно было ожидать чего угодно в ответ. Может, она плеснула бы мне в лицо кислотой, если бы такая у неё была при себе. Поверьте, эта особа на такое способна! Но она просто застыла. Молчком. Её глаза в миг остекленели, губы приоткрылись, как если бы вот-вот ей захотелось что-то сказать, но мозг резко позабыл все буквы. А потом она тряхнула головой и улыбнулась ещё шире — совершенно бессмысленно, по-кукольному. И затараторила: — Ну ладно, я тогда пойду! Была рада повидаться! — помахала она рукой, и я заметила, как её пальцы потряхивало, — Хорошего вечера, Анабель! Уже через мгновенье Лора исчезла в толпе, покачивая бёдрами и истерически хохоча над чем-то, чего не было. — Получилось, — сказала я себе, подытоживая что-то, попутно несвойственным мне движением проводя рукой по волосам назад, и усмехаясь: — Как очаровательно. Следующей моей целью, видимо, была барная стойка, ведь мой неосязаемый дух резко переместился именно туда, и я застыла под потолком, пытаясь найти себя глазами, но то и дело натыкалась на лениво дрыгающихся посетителей. Прожектора, что украшали пол по краям вместо плинтусов, зажглись ярче, и теперь потолок оказался покрыт темно-синей рябью, походящей на гладь воды, а всякий другой свет выключился. Бар словно погрузился в аквариум, за стеклом которого стояла непроглядная ночь, а источником света служила луна, отражающая свой свет сквозь толщу воды над головой. Через секунду меня резко швырнуло вниз, и я оказалась повержена прожигающим взглядом моих собственных глаз. Мне стало страшно, неуютно, и от чего-то даже как-то отвратительно. — Что будешь? — спросили со стороны. Я обернулась и увидела бармена — молодого парня с татуировками на руках и усталыми глазами — он скользил ими по мне, сидящей напротив, и замер в области декольте на секунду дольше, чем следовало. Ну, зато я теперь понимала, что жуткий взгляд моих серо-голубых глаз был направлен не на невидимку-меня. А на него.  Анабель улыбнулась. Давайте я буду говорить о себе в третьем лице? Иначе просто сойду с ума и потеряю всякое понимание своей личности.  В общем, мой сраный клон, или я в вечер, который не помнила, улыбнулась. Но уже не той едковатой улыбочкой, которой одаривала Лору, а другой — ленивой, расслабленной, очень миловидной и нежной. — Смотря что ты посоветуешь, — пролепетал мой голосок. Указательный пальчик вытянулся вперед и игриво коснулся ворота рабочей рубашки парня, смахивая с неё невидимую пылинку, — Ты же угостишь даму? Бармен сглотнул. Его глаза наблюдали за моим пальцем, как за метрономом гипнотизёра. — Сделаю тебе коктейль, — сказал он довольно без эмоционально, как солдат исполняющий приказ, и его руки задвигались — шейкер, лёд, сиропы. — За счёт заведения. — Ох, какая прелесть! — восхитилась я, взяла поставленный перед собой бокал за ножку и приподняла его, не отпивая. — Но мне нужно два.  Глаза мои уставились ровно на бармена. Игривость и тепло умерли в них вмиг.  — Второй — виски. Скажем... шестнадцатилетний лавагулин. Со льдом. Бармен моргнул. Его зрачки расширились, он застыл на секунду, как Лора, а потом кивнул и уже через пол минуты молча поставил на стойку тяжёлый стакан с темно-янтарной жидкостью. — Отличный выбор, — сказал он, пытаясь вернуть самообладание. — Редкий и дорогой. Ты разбираешься. Я даже не прикоснулась к стакану с напитком, название которого никогда и не слышала. — Разбираюсь, — я сделала глоток своего коктейля, слизывая каплю алкоголя с губы. — А ты, я смотрю, умеешь угождать. Бармен тут же довольно открыл рот, чтобы ответить на такую приятную ему похвалу, но не успел — какие-то ребята решили опуститься на соседние от меня табуреты. И по их глазам я поняла, что ничего хорошего ждать не стоит. — Эй, милая, — раздалось из рта одного с оголенным сеченным прессом, на котором выступила испарина. Я начинала раздражаться, что не могу вмешаться в происходящее, а только лишь смотреть, словно фильм в очках виртуальной реальности. Пока Анабель перед моими глазами даже не поворачивалась на них. — Одна чего скучаешь? — Подруга ау-у-у, — сказал второй, что сидел совсем рядом. Он оперся о барную стойку, наклоняясь ближе, и заговорчески продолжил, раскрывая ладонь возле бокалов. — Есть отличная штучка. Расслабит получше этого пойла. Анабель так и не смотрела туда, зато я видела, как в руке незнакомца то-то блеснуло. Это были таблетки.  Нет, нет, нет. Тут во мне откликнулось нечто сломленное, настолько напуганное, что я напряглась всем своим несуществующим по факту телом и не могла оторвать взгляда от самой себя, отсчитывая секунды до следующих своих действий. Чего я боялась, спросите вы? Я боялась, что взгляд мой скользнет к этим ребятам, а пальцы потянуться к маленьким, синим, как конфетки, стимуляторам. И, действительно, я посмотрела на наркотики, которые мне предлагали. Потом на лицо того парня. — Нет, — произнес мой спокойный, едва ли не скучающий голос. И впервые за всё время этого увлекательного «кино», я чему-то обрадовалась. — Ну и зря, — хмыкнул первый. Тот, что мерзко поглаживал свой голый торс. — А зачем ты тогда сюда пришла? Такие, как ты, обычно не шляются по таким местам без причины. — Такие, как я? — Мои глаза вспыхнули жёлтым. Зрачки сузились в нити. — Это какие же, расскажешь?  Но в ответ не было сказано больше ни слова. Оба замерли, как кролики перед удавом. Их лица побледнели, руки синхронно опустились, а потом они просто сползли с табуретов и рухнули на пол, под ноги недоуменным посетителям, на охи и ахи реагировала только я, но уж точно не та Анабель, которая была передо мной. Бармен вытаращился в шоке, несколько раз моргнул, подобному тому, кто только что проснулся. — Что ты... что ты сделала? Я повернулась к нему, а глаза всё так и пылали. Бедный парень отшатнулся, выставив вперёд руки. — Твою ж мать! Не надо проблем! Ладно? — испуг был несвойственен его крупному и внушающему виду, а от того выглядел он немного забавно. — Делай что хочешь, только не трогай меня! — Ах ты бедненький, не нервничай. Ты мне не нужен. — Усмехнулась я, и было хотела ещё что то язвительно добавить, как вдруг замерла всем телом. Бармен продолжал ошарашено пялиться на свою желтоглазую посетительницу; люди так и крутились рядом с пострадавшими любителями таблеток; прожектора пуще освещали потолок; музыка плавала в барабанных перепонках; а одержимая я больше походила сейчас на хищное животное во время охоты, пытающееся выловить из вакханалии джунглей притаившуюся добычу.  Ноздри дрогнули, втягивая воздух — глубоко, жадно, будто в этом табачном, пропахшем алкоголем дыме витало что-то, без чего я не могла дышать. Голова резко повернулась в сторону — я развернулась на табурете, скользнув взглядом по толпе. И, уставившись в конкретную точку, расползлась в довольной улыбке.  — Попался! — я встала и начала уверенно расталкивать толпу локтями. Держа в одной руке розовый коктейль, в другой виски,  протиснулась между танцующими, один раз кого-то задела, один раз кто-то что-то крикнул вслед — мне было плевать. Мои ноги нацелено шагали ровно вперед, а мой неосязаемый дух послушно следовал за стремительной походкой до тех пор, пока я не позволила себе задержаться на одном лице в толпе. Оно сначала показалось мне смутно знакомым, потом я действительно узнала этого человека — Мистер Харрисон. Один из уважаемых преподавателей в моем университете. Большой ученый и заведующий отделом артефактов в главном корпусе! Здесь, в таком местечке, да ещё и в полупрозрачной рубашке и атласных брюках клеш…? О Боги… Мне захотелось поставить всё на паузу, приглядеться, чтобы убедиться точно, но кнопки «стоп» тут не было, а потому события продолжали стремительно развиваться.  Вот, показалась моя макушка поблизости, проскакивающая прямо в тот же уголок, что занял университетский профессор. Секунда, и я, оказавшись в метре от него, специально споткнулась. Коктейль выплеснулся из бокала, розовая жидкость плеснула на его рубашку. Из моих уст донесся сладенький ох, одно моргание — желтый свет из глаз схлынул, как вода в песок, всё вернулось в прежнюю ипостась, и я робко похлопала ресничками, начиная суетиться. Что здесь, твою мать, вообще происходит?!  — Ох, извините! — Пролепетала я.  Харрисон обернулся, показывая свою поседевшую щетину и умные глаза за очками, которые вот ну вообще не вписывались в атмосферу этого заведения.  — Это вы простите ради бога! — воскликнул он, увидев пятно на своей рубашке, которое я уже старательно и невероятно беспомощно пыталась оттереть.  Фу, я никогда бы так себя не повела.  — Девушка, не стоит, всё хорошо, вы... — и тут он поднял взгляд. Конечно же, узнав меня. Господи, ну и стыд. — Мисс Рид? — его брови поползли вверх. — Анабель? Это вы...? Вы здесь? Он явно был смущён. Даже напуган. Студентка в таком месте — это компромат и угроза его репутации. — Профессор Харрисон, неужели! — я улыбнулась, наконец перестав щупать его рубашку, — Какая неожиданная встреча. — Я... я не ожидал... — он запнулся. — Мне, наверное, лучше... Профессор попытался уйти, но я легонько удержала его за предплечье. — Да ладно вам, — моя рука безобидно махнула. — Я никому не скажу. Честно, сама не хотела, чтобы кто-то знал, что я бываю в таких местах. Кто же знал, что случится такой эксцесс… — я неловко посмеялась, кивая на пролитый коктейль на полу. — Да, вы правы, — кивнул Харрисон, непонятно почему так быстро меняя свое настроение. — Что ж, тогда это будет наш с вами секрет, вы не против? — Ох, конечно нет! — я засияла, — С удовольствием буду хранить эту тайну.  Харрисон сглотнул, позволяя себе немного расслабиться. Его глаза скользнули по моему лицу, по губам, по открытым плечам. И в них зажёгся голодный, до неприличия пахабный огонёк, который он пытался скрыть, но не мог. Глядеть на это всё со стороны было нереально мерзко, но я не могла выключить картинку, не могла посмотреть куда-то ещё.  — Вы здесь одна? — спросил профессор, чуть охрипнув. Я вздохнула, опустив глаза. — Вообще-то нет. Но молодой человек, который меня сопровождал... ушёл. Представляете? Просто взял и оставил меня одну... — Под сочувствующим взглядом собеседника, я приподняла бокал с виски, где маняще блеснула янтарная жидкость. — Кстати, у меня остался нетронутым второй бокал, — продолжила я, глядя на него из-под ресниц. — Не хотите составить мне компанию? Харрисон посмотрел на граненый стакан, где серебром были высечены буквы, как обычно бывает у подачи всего дорогого алкоголя. — Это что, шестнадцатилетний лавагулин? — ровные мужские брови удивленно поползли вверх, — Мой любимый, между прочим. Несомненно тот, кто вас покинул, поступил некрасиво, но в алкоголе он разбирается! — Судьба, — я улыбнулась, даже не скрывая насколько мне было всё равно на его восхищение. — Может… пойдемте найдем место потише? Нет, ну вы только представьте! Этот с виду уважаемый человек колебался всего секунду, прежде чем согласно кивнуть и предложить мне свой локоть, чтобы сопроводить к столику в самом нахрен дальнем углу, у тёмного коридора, ведущего к туалетам. Не знаю, что и сказать на это… да и, на самом деле, говорить нечего. Вы сами всё поймете, когда узнаете всю историю до конца. Мы сели. Харрисон без зазрения совести забрал себе стакан с виски, и под сопровождение неловкого молчания — чокнулся со мной. — Я слежу за вашим дипломом, — сказал он, отпивая, — Довольно интересная тема. Символизм, семиотика… одна сплошная загадка. Я, знаете, сам много лет изучаю артефакты, связанные с разными знаками в культуре. — Правда? — я подалась вперёд, положив локти на стол, а на сложенные домиком пальчики подбородок, — Я как раз хотела спросить у вас совета. Говорят, вы заведуете университетским архивом, где хранятся очень древние вещи. — Да, — кивнул он с мгновенно вспыхнувшей профессиональной гордостью. — Я отвечаю за сохранность культурного наследия. И вы абсолютно правы Мисс Рид в том, что в архиве есть экспонаты, которым тысячи лет. — Неужели? — я высвободила одну руку и протянула пальцы к своему бокалу, но вместо стекла коснулась мужской ладони, лежащей на столе. Будто случайно, но без тени смущения. — Может быть, вы смогли бы мне кое что показать? Как-нибудь... в нерабочее время? Он медленно посмотрел на мои пальцы, потом на моё лицо. И я буквально видела, как его зрачки расширились. — Страсть к науке не может быть порицаема. Но, скажите, что именно вы хотите увидеть?  Моё касание переместилось чуть выше, шагающими движением пробралось к запястью, легонько царапнув ноготком по ремешку дорогих часов. А затем я забрала бокал профессора из его некрепкой хватки, и прямо под пристальным взглядом сделала глубокий глоток крепкого напитка, не разрывая зрительного контакта. — Я бы рассказала вам об этом при следующей встрече, — вымолвила я, вернув виски обратно, — При более располагающей обстановке, понимаете? — Понимаю, Мисс, вы... — одну секунду Харрисон медлил, но вид моего языка, слизавшего с губ капельку напитка, довел его окончательно, — Вы такая очаровательная, я и не замечал раньше. — Вы просто не присматривались, — прошептала я, подаваясь ближе, вытягивая шейку и продолжая опираться на локти. Профессор, тем временем, сидел неподвижно, с каким-то непонятным восхищением наблюдая, как между нашими лицами сокращается расстояние. Клянусь, я хотела задолбашить кулаками по невидимому экрану, с которого смотрела на всё, лишь бы трансляция этой поистине мерзкой сцены прекратилась.  Но у меня не было ни рук, ни тела в принципе, не было голоса, ничего, что поможет вмешаться. Я слухом и зрением витала под потолком и могла только вкушать предоставленное. — Позвольте, — шепнул Харрисон, когда между кончиком его носа и моего оставались жалкие сантиметры, — Я проявлю некую наглость… И в следующий миг мужские пальцы обхватили моё запястье, дергая на себя, а губы накрыли мои, да так жадно и влажно, что будь я рядом сидящим посетителем паба — меня мгновенно бы замутило.  Мой клон, или моя вторая ипостась, или просто я — отвечала на поцелуй спокойно, контролируя каждое движение профессора и просто позволяя ему эту своевольность. И неясно сколько ещё продлился бы этот акт насилия для моих глаз, если бы в кармане Анабель не завибрировал телефон.  Поцелуй оказался оборван без капли сожаления с моей стороны, и с долей явной досады со стороны Харрисона. Я вытащила трубку из кармана пиджака и бросила раздраженный взгляд на экран, словно оказалась отвлечена от невероятно важного дела. — Извините, — сказала я, вставая. — Мне нужно идти. — Но... — Харрисон попытался подняться, но от чего-то не смог. То ли виски ударил в голову так сильно, то ли что-то другое. Он сидел, прислонившись к спинке стула, и его глаза стали мутными, как у спящего. — Спасибо за компанию, — я наклонилась и легонько провела пальцами по его щеке. — Надеюсь, я смогу рассчитывать на вашу помощь. В любое время. — Да, конечно, — пробормотал он, не понимая, что говорит. — Приходите... в архив... я покажу... Я выпрямилась, улыбаясь ему напоследок, а затем развернулась и стремительно пошла в сторону выхода, попутно вытирая губы тыльной стороной ладони с брезгливой гримасой. — Целуется как верблюд, — сказала я себе под нос, и голос мой звучал иначе. Ниже, звонче, совершенно не подходящий на собственный. — Слюнявый, неуклюжий идиот. Надеюсь, хоть архив у него не в таком запущенном состоянии, как мозги. — Анабель. Проснись. Голос ворвался в сон, как холодный воздух в тёплую комнату — резко, но не грубо. Я дернулась сначала от испуга, потому что оказались оборваны такие недолгие, но приятные минуты темного небытия. А затем застонала и зарылась лицом в подушку, прекрасно зная, кто именно меня будил. — Отстань.  — Во-первых, это моя кровать. Во-вторых, у тебя двадцать минут до начала экзамена. В-третьих... Я почувствовала, как край одеяла приподнялся, и в образовавшуюся щель хлынул утренний холод. И, кажется, чья-то рука. — Билл! — я подскочила, вцепившись в одеяло. — Ты с ума сошёл?! Он стоял рядом с кроватью — уже одетый, в чёрной рубашке и свободных брюках. Его единственный открытый глаз насмешливо блестел.  — О, не стесняйся. Можешь никуда и не идти, а дальше дрыхнуть без задних ног и видеть неприличные сны. — Я не... — начала я и осеклась, резко вспоминая сон, который даже для сна был слишком иллюзорным и далеким, будто ненастоящим. Если такое вообще бывает. Улыбка Билла стала шире. Я не успела ничего спросить, как он продолжил издеваться над моей сонной головой своим лепетанием. — Именно. Так что. Ты передумала идти на университетскую пытку? Глаза мои только сейчас скользнули к часам на тумбочке. Я взвыла. — О боже… Этот гребнаный тест по социологии и правда через двадцать минут?! Если я его завалю — меня не допустят к экзамену! — обратно зарывшись лицом в одеяло, я продолжила бубнить из под темной ткани постельного белья. — А если меня не допустят к экзамену... — Ты не получишь диплом, не закончишь университет, будешь всю жизнь работать в Тако-Белл и умрёшь под забором в луже собственного отчаяния, — закончил он за меня скучающим тоном, — Драматично, но в твоём случае — вряд ли. Ты слишком упрямая, чтобы умереть под забором. Я откинула одеяло и уставилась на Шифра. Ненавидя и благодаря этого амбала в одинаковой мере за то, что он вообще меня разбудил. Правда, зачем было это делать сейчас, если ехать отсюда до университета явно… куда больше получаса? Единственное за что я реально переживала, так это за то, что взаправду валялась посреди его спальни, в его постели.  Просто… После моей весьма настойчивой просьбы найти ультрафиолетовый фонарик, он привел меня сюда сам. Усадил за свой широченный рабочий стол, который протягивался подле панорамных окон, выходящих не на лес, а на обрыв и высокие холмы, за которыми выглядывал массивный горный хребет. Билл принес мне кружку горячего чая, книгу, и настольную ультрафиолетовую лампочку. Ни слова не сказал про бардак в его собственной библиотеке, что я там устроила (ну не совсем я, конечно) лишь отпустил какую-то безобидную шутку, и остался со мной в своей спальне. Он выключил свет, чтобы ультрафиолет подсветил всё, что мне нужно, а сам вальяжно улегся на свою кровать с ноутбуком в руках и принялся проверять первую главу моего диплома.  Пусть и чувствуя некую неловкость, я тогда сделала глоток чая — и о Господи, такой вкуснятины ещё никогда прежде не пробовала — и с предвкушением открыла перечеркнутые страницы старой книги.  Да, было бы чудесно увидеть там слова, которые бы всё мне объяснили, ответили на все мои вопросы, разложили бы всё по полочкам. Но увы и ах! Я врезалась глазами в незнакомые символы, которые, вместо букв, были выписаны идеально ровно строчка за строчкой, образуя своеобразный текст, совершенно не поддающийся пониманию. Ведь это была не латынь. И даже не азбука Морзе. Это было что-то очень странное.  Конечно, я спросила у Билла. Его загадочная улыбка посеяла во мне сомнения — он сказал, что впервые видит такие знаки, что наверняка это просто какие-то каракули — но я ему не поверила. Залезла в интернет, начала поиск по фото, но совершенно ничего не обнаружила. Сходила в библиотеку ещё раз, стараясь не обращать внимания на разбросанные книги и листки по всему периметру, и тоже ничего не нашла. Я попыталась понять сама значение этих знаков. Перевернутые квадраты, сдвоенные треугольники, геометрически правильный знак бесконечности, символ, похожий на вилы у граблей, перевернутая буква Е, спираль. Казалось очевидным, что каждый из знаков заменяет какую-нибудь букву, но я решила это проверить. Взяла чистый лист бумаги и принялась перерисовывать. Символ за символом. Пока не поняла, что они закончились, что теперь повторяются, что те, которые я вижу, уже выписаны в мой листок. Пересчитала — ровно 26 знаков. Столько же, сколько в Английском альфавите.  — Мне идти в университет в твоих штанах? — вопросила я, так и не поднявшись с кровати. Впрочем, его брюк тут не было. Я заснула в одних трусах и футболке, после того, как… ладно, расскажу вам до конца. Когда я поняла, что символы точно заменяют буквы, поделилась этим с Биллом, который с усмешкой на лице пялился в ноутбук. Он лишь показал мне палец вверх и задорно похвалил за сообразительность, сделав вид, будто я совершила гениальное открытие, которое никогда в жизни не пришло бы ему в голову. Кошмар! Я потратила на точную перерисовку каждого знака почти два часа, а ему всё весело? Если бы не мой больной азартом мозг, я бы уже давно завалилась спать. Но мне хотелось расшифровать хотя бы один знак, понять какую букву он обозначает, пока пальцы тянулись не к ручке, а к глазам, которые я терла. Они начинали болеть от яркого фиолетового свечения. Тогда, Шифр закрыл ноутбук, встал с кровати, подошел ко мне со спины, и, наклонившись, протянул руки, чтобы забрать со стола книгу и выключить лампочку. Стало темно, кромешно темно, я хотела обернуться, но его голос совсем рядом остановил меня. Он проговорил:  — Давай ты разберешься с этим завтра.  И я медленно кивнула, затем повернулась и смогла разглядеть лишь протянутую передо мной ладонь в приглашающем жесте. Быстрее мыслей были мои действия — я вложила свою руку в его, и встала. Не отпуская, Билл с секунду внимательно глядел на меня, будто ждал чего-то, но быстро перехватил инициативу — положил мои ладони на свою шею, чуть нагнулся и, поддев мне ноги своей сильной хваткой, взял меня на руки, словно хрупкую принцессу.  Я не сопротивлялась. Не могла. Не хотела. Он отнес меня к кровати, опустил на край высокого и мягкого матраса, а сам сел передо мной на корточки, не размыкая рук, держа мои ладони в своих, поглаживая большими пальцами тыльную сторону. — Что с тобой? — спросил он тихо. В его голосе не было привычной насмешки, только… что-то другое. Непривычное: — Я… — глубокий вход, пальцы инстинктивно сжали его руки в ответ. Этот вопрос, это участие, такое неожиданное и одновременно совершенно уместное, всколыхнуло во мне то, что я привычно в себе сдерживала — эмоции. Которые испытывала с момента как села на пол библиотеки, обложившись вокруг свечами. — Не знаю, я просто устала.  — Это ничего, — ответил Билл, — Ты можешь позволить себе отдохнуть столько времени сколько пожелаешь.  Он вглядывался в моё лицо, и выглядело это так, будто он смотрел на маленькую запуганную девочку, которая обросла коркой из шипов в страхе и одновременно надежде, что кто-то заметит её уязвимость. — Или дело не только в усталости?  — Не только, — сказала я быстрее, чем подумала. Но это лишь показывало насколько сильно из меня рвалось желание высказаться, — Я вызвала его, Билл... Сегодня. Пока тебя не было. Он не удивился, прекрасно понял о чем именно я говорю, и только кивнул, продолжая гладить мои пальцы. — Зачем же? — поинтересовался он с видом безобидного любопытства. — Я хотела… хотела чтобы он ответил на мои вопросы. Билл улыбнулся. Мягко, успокаивающе. — И что он тебе рассказал? — Ничего. Почти ничего. — Я сглотнула. — Он дал мне загадку, и я решила её. Ответом был ультрафиолет, невидимые чернила. Последняя часть книги оказалась исписана ими, — мои глаза потупились вниз в легком замешательстве, а затем уставились на него в вопросе: — Это ведь и есть то, что ты хотел, чтобы я нашла? В твоей библиотеке я увидела лист, который… — Я ничего не хотел, Анабель, — Он чуть наклонил голову, перебив меня всё таким же умиротворенным голосом, — Только желал, чтобы ты сама захотела. Это разные вещи. — М… Мне страшно, — я тут же быстро заткнулась, словно за это нужно было стыдиться. Сглотнула, поглядела на свои пальчики, спрятанные в его широких, красивых ладонях, и заговорила вновь: — Мне очень страшно. Но ещё — интересно. Что… что со мной будет из-за сделки с ним? Какие у этого последствия? — Скажи мне, Анабель. — Он теперь медленно отпустил мои руки, затем поднялся с корточек и присел рядом под вопрошающим излучением моих глаз. — Тебе страшно из-за неизвестности, или из-за нежелания продолжать то, что начала? Я покачала головой в отрицании. Только вот, знаете, у меня тогда явно не было понимания с чем именно я не соглашалась на самом деле. — Я всё ещё хочу докопаться до правды, если ты об этом, — заверила я его, — И с каждым днем это желание становится сильнее. Я это не контролирую. — Знаешь, — Билл стал немного отстраненнее прежнего и взглянул куда-то вперед, в черное небо, нависшее над очертаниями гор за окном. — Я действительно не могу сам рассказать тебе всю правду, но могу признаться, что ты первая, кто не сбежал. Эти слова могли бы прозвучать жутко и подозрительно. Возможно, таковыми они и были. Но в тьме, что сейчас по необыкновенному уютно окутала нас, и в голосе Билла, которым убаюкивающе произносились эти речи — всё слышалось иначе. Мне показалось, что он сейчас вот-вот устало вздохнет, ведь на секунду в нем промелькнула именно такая тень — тоскующая по чему-то.  Но он лишь спокойно продолжил. — Первая, кто так терпелив и допытлив. Первая, кто спокойно смотрит на меня и не отворачивается в страхе или… омерзении. — Омерзении? — удивленно переспросила я, ведь Шифр выглядел уж точно не так, про кого можно было бы сказать «мерзкий», — Не думаю, что я могла бы подумать о тебе такое. Даже на того демона я…  — Смотрела в испуганном, но восхищении. — закончил Шифр за меня, кивая, и был абсолютно прав. Я действительно испытывала к этому существу больше шокированного благоговения и некоего трепета, как перед чем-то огромным, значимым, невероятным. Будто воочию застала вулканические молнии, и стояла перед ними, разинув рот, невероятно страшась и удивляясь этому невероятному чуду. Больше подобных эмоций вызывал во мне треугольник, нежели отвращения. Да, это было странно, в корне неверно, даже как-то противоестественно. И я прекрасно осознавала данный факт, а потому следом тихо хмыкнула самой себе. — Может, потому что я идиотка? — я повернулась на Билла ровно в тот момент, когда он сам неспешно перевел на меня свой проникновенный взгляд. — О, это интересное предположение, но оно в корне неверное, — ответил он, слегка улыбнувшись, — Думаю причина кроется в том, что ты — это ты. И всё. Я ничего не ответила.  Всегда, в любое время, в любом состоянии и при любой ситуации — я найдусь с ответом. Выдумаю контраргументы, с удовольствием поспорю, разовью дискуссию, и всё в этом духе. Также было и с Биллом. Споры с ним меня невероятно увлекали, хотелось с удовольствием вслушиваться в его позицию и принимать к сведению абсолютно неожиданные факты, которые он был способен вытащить из глубин своего явно богатого на мудрости мозга. Но сейчас всё, что хотелось — просто поверить на слова — и я поверила. Хотелось помолчать — и я молчала. Хотелось один разок вручить свою слабость в руки тому, кто был уверенне и сильнее меня — и я вручила. Позволила себе, пододвинувшись ближе, уложить голову Биллу на плечо, всё ещё ловя на себе его взгляд, что сиял внимательностью и улыбкой не на губах, а в закромах янтарного глаза. На моё движение он не отозвался словами, а только вытянул руку и прижал к себе, осторожно и одновременно уверенно придерживая за голову, перебирая кончики моих волос. А я теперь слушала тишину в его груди — где не было ни стука, ни привычного человеческого дыхания, а только пульсирующий гул, который, наверное, заменял ему сердце. — Я не знаю, как можно отдохнуть или расслабиться по настоящему хоть немного, — заговорила я, наконец отвечая на слова, которые Шифр произнес ещё в самом начале, — Когда всё вот так…  Моя ладонь обреченно махнула, обводя пространство, его, себя, да буквально всю свою жизнь за последние месяцы. Реветь конечно не хотелось, но под грудиной ныл узел, который ни я, ни кто либо другой не мог развязать. Который сам устал от своего существования. Билл же, после моих слов, наклонил голову и вгляделся мне в глаза, которые я инстинктивно попыталась спрятать, хоть в этом и не было смысла. Хоть и сама хотела, чтобы он оставался сейчас рядом.  — Я могу помочь, — тихо сказал он, заправляя теперь одну прядь мне за ухо, от чего я приподняла голову, не переставая смотреть ровно на него, — Можешь попросить меня о чем угодно, рассказать чего желаешь, и я с удовольствием окажу тебе безвозмездную услугу. Только если ты хочешь. — «Услугу», — повторила я и почему-то заговорила также тихо, наверняка ещё и краснея под проницательностью прямого взгляда. — Звучит странно. — Странно? — он ухмыльнулся, а затем будто невзначай коснулся пальцами оголенной кожи моей шеи, когда отстранял руку. И от этого касания мне захотелось в удовольствии прикрыть глаза, ведь оно было таким мимолетным, что кожа сама по себе затосковала. — Наверняка ты собиралась сказать что-то другое.  — Наверняка. — лишь произнесла я, и замолчала. Но этого было достаточно — потому что приняв моё дальнейшее молчание «за знак согласия», ну или просто прочитав мои мысли (что более вероятно) Билл вновь встал. И не для того, чтобы банально оставить меня одну с собственными мыслями, дать время на размышления, на тот самый отдых. А для того, чтобы следом приподнять меня за талию, легко, как если бы я ничего не весила. И перенести на кровати так, что в итоге я оказалась лежа на спине, а он нависал надо мной, опираясь на локти. — Только если ты хочешь, — повторил он. Вместо ответа я потянулась к нему. Билл был нежен. Не так, как в прошлые разы — не грубо, не властно, не с той безумной страстью, от которой темнело в глазах в предобморочном состоянии. По-другому, медленно, ласково. Так, как нужно было мне именно в тот момент. Каждое его прикосновение — как обещание выполнить любую мою просьбу. Каждый поцелуй — как вопрос, на который я отвечала, даже не задумываясь. Он неспешно меня раздевал, словно без зазрения ожидая, что я передумаю. Но я была неспособна на такую сдержанность, она казалась мне тогда совершенно не нужной и даже лишней, способной испортить наступление того состояния, в котором голова блаженно становилась полностью пустой. Я водила пальцами по его спине и так и чувствовала под кожей пульсацию тока, который пробегал между нами каждый раз, когда мы были слишком близко к друг другу. Он входил в меня тогда, когда я уже не могла ждать и терпеть. Неторопливо и глубоко, а я выгибалась и цеплялась за его плечи, чувствуя, как напряжение волшебным образом тает и испаряется.

***

— Мне идти в университет в твоих штанах?  Хоть говорила я о брюках, но зачем то дернула на себе футболку, от которой всё ещё пахло чем-то, неразрывно теперь связанным с прошедшей ночью. В горле запершило, захотелось откашляться и потом покурить. Но я тупо пялилась на Билла. — Можешь и без штанов, — довольный взгляд бегал по мне, валяющейся в чужой спальне, чужой постели, в чужих шмотках! — Так ты сможешь не волноваться за оценку, гарантировано поставят высши… — Ай, да хватит! — я швырнула в Билла подушку, прерывая его язвительные комментарии. Хотелось бы попасть по лицу, но этот жук ловко перехватил мою катапульту и деловито сжал её меж боком и подмышкой. — Ах, агрессия — крик души, — заметил он, не убирая из под руки подушки. — Но я, пожалуй, проигнорирую. Ведь ты всё еще опаздываешь. — Да знаю я! — я привстала и оперлась на руки , глядя куда-то в потолок. — Скажи, ты специально разбудил меня за полчаса, чтобы я успела только… только… — Только что? — хмыкнул Билл. — Только осознать, что ничего не успеваю! — О, — он приподнял бровь, — а ты уверена, что тест действительно через тридцать минут? Я замерла. Стало страшно, что на самом деле пара уже давно началось, а надо мной просто измываются. Медленно повернула голову к часам на тумбочке и оказалось, что из двух этих предположений верным оказалось второе — Билл издевался. Циферблат показывал девять утра, когда как социология по расписанию стояла в одиннадцать. — Что за бред? — я села, протёрла глаза, посмотрела снова, будучи уверенной, что часы до того показывали сорок минут десятого. — Но ты ведь сказал… я уверена, что оставалось двадцать минут…!  — Я просто сказал, что у тебя есть минимум двадцать минут времени, — поправил он, переворачивая свои же слова с ног на голову, и даже не стыдясь этой откровенной лжи. — До экзамена, который начинается… — он щёлкнул пальцами, и в моих руках, будто из ниоткуда, появились мелкие настольные часики. — Ровно через два часа. Я вытаращилась на время. Потом на него. Потом опять на время. — Ты… ты что, силой мысли стрелки перевел, а потом наколдовал это? — я потрясла часами, а затем отставила их в сторону. Билл сражу же изобразил невинность. — Я? Анабель, дорогая, зачем мне переводить твои часы, если я могу просто остановить для тебя время? И я же говорил, что не колдую. Хоть одна подушка и была уже у него под мышкой, я схватила вторую и снова швырнула ей в него. — Нельзя использовать свои способности, чтобы прикалываться надо мной! — заявила я, не скупясь на децибелы. Даже не скрывала своего бесячества тому, что Шифр словил и этот мой бросок. — Ты запрещаешь? — Он задумчиво склонил голову набок, — Какая жалость. Какая же это жа-ло-сть, — Вздохнув, Билл театрально прижал подушки к груди. — А я так надеялся, что ты оценишь мой сюрприз. — Сюрприз, как же. Ты просто издеваешься надо мной.  — Ну, это уже субъективно. Я хотела запустить в нахала чем-то ещё, но поняла, что мягкие «патроны» кончились, а часами или чем потяжелее пришлёпнуть не решилась бы. — Так, всё — сказала я, садясь прямо. Мои босые ноги коснулись прохладного пола, и это поспособствовало попыткам привести мысли в порядок. — У меня есть два часа. Ехать до университета… сколько ехать?  — Сорок минут, — подсказал он и, подойдя ко мне, бесцеремонно вручил подушки обратно. — Если, конечно, ты не предпочтёшь остаться здесь. — Ага, и пропустить экзамен? — Ну, я же сказал: можешь вообще не ехать, — Билл с ребяческой легкостью пожал плечами. Ну да, ему же явно было начхать на любые тесты, экзамены, пары, дедлайны и так далее. Очень за него рада! — Но если ты действительно так стремишься к знаниям и настолько боишься перспективы смерти под забором то… вещи в твоей спальне. Завтрак внизу. — Он отошел от меня и неспешно двинулся на выход, бросая через плечо: — Я довезу тебя. — «В твоей спальне»? — переспросила я, но как то сбивчиво и растерянно, потому что Билл уже успел развернуться и выйти, оставив за собой слегка приоткрытую дверь, и меня, с подушками в руках. Я осталась сидеть на кровати, в его футболке, с растрёпанными волосами и тысячей вопросов в голове. «В твоей спальне, значит. В этом доме что, уже есть моя спальня? — Я поднялась с кровати и принялась поправлять постель, будто мне больше нечем было заняться, — И какие такие вещи там лежат? Ещё и завтрак? Опять? Ну прямо отель «Пять звёзд», всё включено. Ахренеть как подозрительно. Где подвох?» В сопровождение саркастичных мыслей, я подхватила с тумбочки телефон и быстро настрочила сообщение Нэси о том, что у меня всё в порядке. Мы успели поговорить по телефону ещё вчера вечером, и я смогла заверить её в безопасности обстановки вокруг себя. Сейчас, в ответ от неё пришло удивление моему непривычно раннему пробуждению, и я задумчиво почесала затылок, сбрасывая наваждение после сна, который помнила и чётко, и размыто одновременно. Как будто смотрела кино с закрытыми глазами — слышала звуки, чувствовала эмоции, но картинка ускользала из памяти. «Подумаю об этом позже», — пообещала я себе, в ещё одном сообщении рассказав Нэс про тест, и наконец покинула хоромы Билла. Комната, в которой я проснулась сутками ранее, была в другом конце коридора второго этажа. Там, на кровати, действительно лежала аккуратно сложенная стопкой одежда. Моя одежда. «Это шутка…?»  Я подошла ближе, удивленная почти что больше, чем любым повстречавшимся за последнее время чудесам. Поверить до конца было трудно, а потому я с подозрением потрогала ткань, будто та могла испариться из под пальцев. Здесь оказались синие, широкие джинсы, те, что я купила на распродаже прошлой осенью и носила их, кажется, чуть ли не каждый день. И деловая кашемировая жилетка — чёрная, тонкая, очень приятная к телу. Её я получила в подарок от мамы на первом курсе и за всё время надела только пару раз, потому что свитера и толстовки выигрывали в гонке за моей любовью. Рядом, в красивом картонном пакете с расписной строчкой золотистых букв, было упаковано нижнее белье. Новенькое, из тонкой и мягкой сетки — пара трусиков и бюстгальтер, в пудровых оттенках. И это не был подарок Билла, как можно было пóшло подумать. Я покупала себе белье где-то неделю назад, и оставила не распакованным в шкафу. Все эти вещи должны были сгореть в пожаре — а он вернул их. Как книжку с фотографиями. Как кольцо.  «Спас самое простое? — подумала я, проводя пальцами по гладкой ткани жилетки. — Такое ощущение, будто он не знает, что с чем носят». Вообще, можно было довольно долго посмеиваться над некоторыми явными упущениями Билла в деталях, присущих исключительно простым людям, но сочетать несочетаемое в одежде я любила, а потому даже обрадовалась именно такому «образу». Я взяла джинсы, жилетку, на минуту задумалась — закрыла дверь и сняла с себя футболку, тряхнув ей и повесив на плечики вместе с остальным. Сбегала в душ, где облила себя с ног до головы кипятком, почистила зубы щёткой, которую нашла на полке в новенькой упаковке, и без особого усердия подкрасилась — любимая помада, немного туши. То, что я успела закинуть в сумку ещё перед балом.   Одетая, я спустилась вниз и оценила масштаб трапезы. На высоком столе обдавалась паром тарелка с блинчиками, рядом стояла кружка с кофе. Стало интересно, откуда вообще взялась эта вкуснятина, ведь в холодильнике я не припомню контейнеров с готовой едой. Мысль о том, что пока я дрыхла, Билл стоял у плиты одетый в фартук на свой голый сексуальный торс и жарил блины, заставляла меж глотками горячего напитка закусывать губу и хихикать одновременно. Когда все ритуалы были пройдены в гордом одиночестве, я не нашла Шифра в доме, и потому пошла в сторону выхода, на ходу подтягивая белые носки. Кстати, у самой двери, на полках под банкеткой, красовались аккуратно поставленные возле друг дружки мои любимые кеды. Как там говорилось? «Всё чудесатее и чудесатее!». По-другому я не могу комментировать воскрешение моих трагически испепеленных вещей. Утро было серым, небо затянуто лёгкой дымкой, а солнце робко пыталось пробиться сквозь облака, окрашивая края серого горизонта в нежно-голубой цвет. Воздух был свежий и приятный. Где-то далеко шумела вода — тот самый водопад, который я слышала вчера. Вслушиваясь в него, я забралась пальцами в карман джинс и достала сигареты, зажала одну зубами и, на ходу подкуривая, обошла дом. С удовольствием затягивалась и выпускала дым, который медленно таял в прохладном воздухе, смешиваясь с поднимающимся от земли утренним туманом. Стоило мне отойти от обрыва и оказаться с торцевой части дома, как откуда-то со стороны я услышала шуршание. Исходило оно из леса, где прежде стояла несвойственная природе тишина, и был этот звук не громким, не пугающим, а мягким и живым. Конечно, моё любопытство заставило повернуть голову. В кустах, чуть поодаль от меня, среди крон деревьев, мелькнуло жёлтое пятнышко. Я прищурилась, всматриваясь. Птичка. «Откуда ты взялась в этом жутком лесу, красавица?» — подумала я, глядя на маленькое и изящное животное, с лимонно-жёлтой грудкой и тёмными, почти чёрными крыльями. Она прыгала с ветки на ветку, вытягивая длинный хвостик, и её движения были по- беззаботному лёгкими — я замерла, боясь спугнуть такую красоту. Но вместо того, чтобы продолжить свое стрекотание, птичка застыла вместо со мной, наклонила головку и внимательно посмотрела прямо на меня. Прямо как человек. Я задержала дыхание. — Не хочу тебя отвлекать, — раздался вдруг кроткий голос за спиной, — но нам пора ехать. Я вздрогнула. Сигарета выпала из пальцев, покатилась по гравию, а птица тут же вспорхнула и исчезла в кронах. — Блин, — выдохнула я неслышно себе под нос, оборачиваясь. Билл стоял рядом, спрятав одну руку в карман, а в другой держа ключи от машины. На его лице играла мечтательная улыбка — он смотрел на меня почти также тепло, как вчерашней ночью, и взгляд этот был обращен не только на моё лицо, но и на одежду. Его явно позабавило, что под жилетку я напялила его футболку. — Да… поехали, — я сглотнула, чувствуя, как краска самовольно заливает щёки. И даже не знала почему. То ли из-за досады того, что я упустила из виду птицу, то ли из-за непосредственной близости Билла. На секунду я снова повернулась к лесу, в надежде увидеть ярко желтые крылышки и глаза бусинки, но ничего, кроме бесконечных изогнутых ветвей и горных булыжников, обросших мхом, там не было. — Я просто увидела птицу. Трясогузку вроде. Такая красивая, я… — Думаю, это была иволга, — перебил Билл. И мне теперь стало ещё более смущеннее от понимания, что он, видимо, наблюдал за пернатой вместо со мной. Я моргнула и переспросила: — Иволга?  — Жёлтая, с чёрными крыльями, — он пожал плечами, с видом желающего поскорее закончить этот разговор. — Часто путают, но это не важно, — и кивнул в сторону машины. — Пойдём. Мы обошли дом до конца. Шифр шел чуть впереди, и когда мы оказались возле машины, он открыл передо мной пассажирскую дверцу. Я на мгновение помедлила, оглядывая авто, что стоял на небольшой парковке, от которой вниз уходил крутой асфальтированный спуск, теряющийся в лесу. Тёмно-зелёный «ягуар» поблёскивал в утреннем свете, и вид его ожидаемо напомнил мне мой сон. Я потрясла головой, настойчиво прогоняя мысли, и нырнула в салон.

***

Университет встретил меня привычным гулом. С бала прошло всего два дня, а такое ощущение, будто меня не было в этих стенах целую вечность. Но думать об этом времени не было, потому что даже с таким матёрым шафером, как Шифр, я умудрилась чуть не опоздать. Влетев в аудиторию за минуту до начала, я поймала недовольный взгляд преподавателя и плюхнулась на свободное место. Дина встревоженно и настойчиво махала мне с первого ряда, но я только покачала головой — потом, потом обо всём поговорим. Я в курсе, что в общаге был пожар. Нет, я не сгорела вместе с дорогими мне вещами. Да да, всё нормально. Экзаменационные тесты в нашем университете проходят по каждому предмету один раз за курс в самом начале года, чтобы проверить насколько ты усвоил материал с прошлого семестра. Бред, да?  Говорят, что неуд по нему доставляет много проблем при допуске к зимней сессии — я пока не проверяла. Сегодня тест был по социологии, и билет, который я вытянула, казался написанным на китайском и навевал мысль о том, что вероятно в этот раз я действительно проверю все слухи о несчастьях несдавших на себе.  «Концептуализация понятия «социальная проблема». Критерии выделения и методологические трудности социологического изучения социальных проблем.» — читала вопрос я раз, второй, третий — и понимала, что ничего не помню. Может, какие-то общие черты я и могу рассказать, могу поделиться собственным мнением, приплести философию к своему ответу. Но, зная нашу «социологичку», с точностью заявляю, что это лишь усугубит ситуацию. Она любит сухую терминологию, а не привычный мне свободный полет мысли. В общем, в моей голове была полная каша. Вместо хоть какой-то информации, которую я могла бы написать на пустом листке перед собой, крутились только последние два дня моей жизни. Бал, кабинет ректора, пожар, моя истерика, дом Билла, треугольник, странный сон, иволга, его футболка на мне, от которой сейчас казалось запахло мускусом и сандалом только сильнее. — Рид, — раздался строгий голос мадам Гхери спустя двадцать минут, которая ждала, пока я подниму голову и обращу взгляд на её накрашенные фиолетовыми тенями глаза. — Анабель, вы отвечаете следующая. — уведомила она, многозначительно глядя на мой пустой лист. Я вздохнула и молча кивнула. «Давай же, вспомни хоть что-то. Концептуальная социология. Концептуализм, это вроде Дюркгейм? Или нет…? Боже!»  — Так, — прошептала я себе под нос, выводя ручкой несколько слов. «Социальная проблема — это... это то, что всё общество считает проблемой. Критерии... ну, массовость, наверное. Или... Чёрт.» Я написала: «Социальная проблема — явление, которое воспринимается как угроза социальному порядку». — и зачеркнула. «Объективно существующее условие, которое наносит ущерб...» — снова зачеркнула. «Проблема — это когда кому-то плохо, а всем на это плевать». — на этот раз просто густо зарисовала всё чёрными чернилами ручки. — Отвечать выходит Мисс Рид, — услышала я громогласное объявление и , понимая, что деваться некуда, встала. Мои щеки горели от злости на пустоту в своей голове, а лист остался лежать на парте — бесполезный, испорченный, и такой же пустой. — Анабель, — начала профессор, когда я остановилась возле её стола, а затем присела на приставленный напротив стул, — вы, кажется, в прошлом году не отличались прилежной посещаемостью. Чем объясните? — Работа, — ответила я четко и быстро. Потому что это действительно было так, весь прошлый год я батрачила где только можно, чтобы накопить денег на айпад и летнюю поездку с Нэс на карибские острова. — Приходилось совмещать с учебой. — Работа значит, — повторила она с нескрываемым неодобрением, подтягивая на переносице очки. — А сейчас, что? Тоже работаете? Вы посетили всего две лекции за весь месяц. Одну из которых заменял профессор Шифр. Услышав эту фамилию я почему-то почувствовала себя неуютно, будто она могла знать о моих с ним… своеобразных взаимоотношениях. — Нет, сейчас эм… — я запнулась, на ходу выдумав что-то более менее близкое к правде, — Сейчас диплом. Много времени уходит на его написание. — Ах, диплом! — Она сложила руки на груди, нахохлившись. — И о чём же ваш диплом, мисс Рид? Поведайте всем нам! Остальные то как-то способны появляться на парах.  — О символических структурах и архетипах. И символе Всевидящего Ока в частности, — ответила я, намеренно игнорируя её попытку меня смутить. Мадам Гхери приподняла бровь. — Ну какая же занятная тема. И кто взялся вести такую... нетрадиционную работу? Я внутренне закатила глаза, примерно представляя, что сейчас будет.  — Профессор Шифр, — сказала я. — Ах!!! Значит мистер Шифр ваш научный руководитель? Ну тогда неудивительно, почему вы с таким энтузиазмом пришли на первую пару моего предмета, которую заменял он. Знаете ли, я ведь ранним утром вас в университете не замечала прежде. Ответить мне было нечего. Какой вообще смысл спорить с человеком, у которого через минуту найдется ещё кучу причин позлорадствовать? Я ведь даже успела практически забыть как звучит тема билета, вытянутого мной. И даже если бы мне попался счастливый — я бы не назвала полного имени этой женщины. Не знаю ничего, кроме её фамилии. — Ну что ж, — она устало вздохнула, хоть я и была всего четвертой сдающей, — давайте перейдем к билету, мисс Рид. Я слушаю вас. Я на секунду открыла рот, но не произнесла ни слова, потому что все эти термины, имена, даты — они рассыпались, как гравий в воду, стоило мне только попытаться их припомнить. — Я... Кхм да. В общем, концептуализм в социологии. Ну, это многогранное понятие, разработанное Дюркгеймом…? — начала я с неуверенным и вопросительным тоном. И была морально готова услышать хохотание этой женщины, кучу причитаний и напутственных слов о последствиях не сданного теста, как вдруг… мой рот заговорил сам. Нет нет, не поймите неправильно, я попробую вам объяснить что имею ввиду — это было очень странное чувство. Представьте, будто вы падаете во сне. Вот, ваше тело не слушается, и не получается ни проснуться, ни остановить падение. Контроля над собой нет, нет желания падать, нет и нежелания. Просто это происходит самовольно, как нервный тик или моргание, которого мы уже просто не замечаем за собой. Так и у меня сейчас, только со ртом и голосовыми связками, которые излагали ровным, спокойным и уверенным  тоном слова, что были не мои. Или мои, но я не давала им никакого разрешения озвучиваться. — Так вот, концептуализм. Тема моего билета: Концептуализация социальной проблемы, —  речь лилась как по маслу, словно кто-то вселился в мои мозги и глаза, и теперь читал тест с невидимого листа, — Данный термин предполагает не просто описание негативного явления, но и выявление механизмов его конструирования в общественном дискурсе. Критерии выделения социальной проблемы включают: объективность существования условия, субъективную значимость для групп населения, возможность институционального вмешательства и, что важно, динамичность — то есть способность проблемы трансформироваться в зависимости от социального контекста. Я перевела дыхание. Профессор смотрела на меня с многозначительным выражением, которое я не могла прочитать, пораженная приступом говорливости. — Методологические трудности связаны прежде всего с тем, что исследователь сам является частью общества, которое изучает. Это порождает проблему ценностной нейтральности — невозможность полностью исключить собственные предубеждения из анализа. Кроме того, социальная проблема не существует вне восприятия: если общество не считает явление проблемой, оно им не является, даже если объективно причиняет вред. И наконец, временной лаг между возникновением проблемы и её институциональным признанием может составлять годы, а иногда и десятилетия, что затрудняет сбор достоверных данных. Я резко замолчала, поборов инстинкт резко набрать в легкие воздуха через рот. Потому что пока мои губы шевелились, я чуть не задохнулась.  Профессор медленно сняла очки, протёрла их и снова надела. — Что ж, мисс Рид, — протягивала она слова, не желая показывать удивление. — Ответ был... впечатляющим. Но я ставлю вам оценку «хорошо», так как вы плохо посещаете мои лекции. Солнце стояло в зените, воздух был влажным и тяжёлым, как нагретое после сна одеяло. Мы с Нэс сидели в маленькой арендованной лодке посреди бескрайней бирюзовой глади, и я чувствовала, как капельки пота стекают по спине под купальником. У меня — летние каникулы перед четвертым курсом. У нее —двухнедельный отпуск. — Ну, чего ты боишься? — Нэс сидела на корме, опустив ноги в воду и болтая ими, как маленькая девочка. — Мы уже почти доплыли до того островка! Там, говорят, черепахи водятся. — Я не боюсь, — соврала я, хотя пальцы, сжимавшие края лодки, побелели.  А всё потому что небо, хоть и где-то на горизонте, но стремительно темнело. С каждой минутой тучи сгущались, и воздух становился всё более плотным, предвещая начало грозы. А я всегда её боялась. Не просто так, а прямо до первобытного животного ужаса. Молнии, весь этот разрывающий небо свет, страшнючий гром, от которого у меня закладывало уши — всё это напоминало о том, что всегда и везде есть силы, которые я не могу контролировать. Которые могут ударить в любой момент, не предупреждая. По такой же логике я ненавидела летать на самолетах. Из поезда или машины можно выбраться, а тут? Однажды я оказалась в самолете, который залетел в грозовую тучу. Я сидела с каменным лицом и пялилась в кресло перед собой, где была нарисована схема эвакуации при несчастных случаях, а внутри чуть ли не рыдала, моля Бога о том, чтобы мы поскорее приземлились. — Бель, всё нормально? — Нэс вдруг замолчала, перестала болтать ногами и настороженно посмотрела на небо. — Кажется… погода портится. — Кажется, — я сглотнула, видя, как на Нэс накатывает понимание, почему я ещё с самого берега была против идеи куда-то плыть. — Мы почти доплыли, — Нэс протянула руку, касаясь моего плеча, а в её глазах мелькнуло переживание. Я с детства была такой. Внешне смелой, отчаянной, но стоило чему-то пойти не по плану, как всё внутри меня терялось. Не подавать виду, не показывать слабости или страхов, не жаловаться, не ныть, оставаться уверенной — всё это, как кредо жизни. Почему? Не знаю. Может в этом и есть глубинные причины, уходящие корнями в детство или юность. Но я не хочу заниматься самокопанием. Часто ли вы сами думаете о том, почему являетесь такими, какими есть? С чем это связано, когда произошел тот самый «переломный момент». Часто ли? И главное, часто ли находите ответ? — Нэс, — сказала я, собрав на пластиковой лавочке под себя ноги, пока водитель катера продолжать гнать вперед, прямо под тучи. Казалось, его совершенно ничего не беспокоит. — Глянь на небо. Это же гроза, или мне кажется? Мне хотелось, чтобы она посмотрела наверх и ничего не увидела. Чтобы сказала, что там просто серенькие тучки мелького тропического дождя. И что я, обузданная глупой фобией, преувеличиваю.  — Не знаю, Бель, вроде просто до… Но она не договорила. Небо резко и ярко полоснула молния, это белое ослепительное нечто разорвало черную пелену на две угловые половины. И сразу же за ней грохнул гром. Такой сильный, что лодка качнулась на волнах, то ли от испугавшегося моряка, что вел нас, то ли от необъятных сил природы, что даже Нэс вскрикнула и схватилась за борт. Я прикрыла глаза, матерясь в своей голове. Оказаться посреди водяной глади, которая по всем законам только притягивает к себе грозовые несчастья, когда впереди, почти что над твоей головой, угольные облака, которые разрываются и сверкают — поистине тошнотворно для меня. Я ужасно боялась. — Бель! — кричала Нэс, сквозь следующий раскат грома. Оказалось, я просидела с закрытыми глазами несколько минут, пока она пыталась договориться с водителем отвезти нас обратно. — Бель, мы сейчас развернемся. Не бойся, слышишь? Я не ощутила облегчения. От берега до места, где мы оказались сейчас, катер плыл минут тридцать. За это время тучи уже накроют всё пространство сверху. Вокруг больше не было ни души, а значит, молния обязательно ударил именно в нас. Да, так думала я, была просто уверенна в этом, и не могла проронить ни слова. Пусть водитель и развернул лодку, пусть он и заскользил по воде на максимальной скорости, с которой мог. Мне всё равно казалось, что любое лишнее движение лишь спровоцирует электричество полоснуть именно по нам. Будто оно было живым и разумным.  — Не бойся, — повторила Нэси, хотя сама перепугалась до чёртиков. Это было видно. Вряд ли вообще кому-либо хотелось бы застать шторм на крохотном судне посреди моря. — Мы успеем, всё будет нормально. Это просто гроза. Как снег, или ветер. Тоже самое, помнишь? Я помнила, конечно помнила эти слова, которые произносила маленькая Нэс в первый день нашего с ней знакомства. Тогда, две школьницы узнали, что живут совсем рядом друг с другом, и решили пойти до дома через живописное поле. Нетронутое и совершенно пустое, где лишь изредка появлялись люди, которые также как и мы, хотели полюбоваться на красоту вокруг. И точно также, как сейчас, на нас накатили тучи.  Очень быстро небо почернело, и необъятные зеленые просторы превратились в черно-серое нечто, из которого поскорее хотелось исчезнуть. Две глупые девочки не знали, что прятаться под деревом не лучшая затея. Мы не хотели промокнуть, не хотели получить от родителей за то, что поехали домой не на школьном автобусе. И в итоге, в рядом стоящее с нами дерево, с невероятной силой шарахнула молния — ослепительный луч света, сопровождаемый раскатом раздробившего небо грома, сожгло всю крону до тла и разломало ствол напополам. Осознание, что убийственные силы не выбирают, а просто бьют, и шанс попасть под удар никогда не будет тебе известен — пришло ко мне слишком рано. И осталось внутри навсегда. Я сидела в университетском кафетерии и ковыряла вилкой салат в прозрачном контейнере, который даже не хотела есть. Просто купила, чтобы… ай, не знаю я для чего. Шум, гам, хохот вокруг, оживленные беседы. Они должны были добавлять жизни, но вселяли в меня лишь больше страха за то, что я стала слишком далека от возможности беззаботно провести время, как хотя бы тем же летом на Карибских островах. Люди любят выражение: «моя жизнь разделилась на "до" и "после"», и хоть я просто не выносила подобные банальные фразочки, сейчас с уверенностью могла бы сказать точно также. Правда границы этих «до» и «после» всё ещё казались мне размытыми. Жизнь разделилась на ту, что была до встречи с Шифром и после неё? Или на: до встречи с треугольником и после этой встречи? Может, границы очерчены между первым поцелуем с профессором и всем, что происходит далее? Подойдет каждый из вариантов, но также и ни один не сможет описать реальность до конца. Ещё одна банальность — статус «всё сложно» — нечто очень подходящее для моего нынешнего состояния.  Вид зеленых лепесточков капусты в тарелке вызывал только тошноту, и я была уверена, что всё дело в случившемся на экзамене. Я могла списать все свои сны на игру фантазии, могла свалить кино про Петерсон и её кота на глюки, но это… Это не могло быть ничем иным, как полной потерей контроля над собственным разумом. Кто-то забрался в мою голову и говорил моим ртом, что означает, что и телом моим завладели. И, кажется, я прекрасно понимала кто этот «кто-то». «Сраный треугольник… — я проткнула вилкой маленький помидор, разбрызгивая его сок по стенкам контейнера, — Кто ему давал право управлять моими мозгами?! Если он думает, что его благотворительность на экзамене меня порадует, то пошел нахрен. Меня ведь мутит, как наутро после бутылки какой-то бодяги!» Не знаю, бывало ли с вами такое, но представьте, будто сон вас не посещал несколько дней. Ни еда, ни вода, ни умывание прохладной водой — ничего не улучшит состояние. А кипящая вокруг жизнь вызывает только больше тошноты и бурлящего желания заткнуть всех одним махом.  «Откуда мне знать, что он не сидит в моей голове прямо сейчас?» — я инстиктивно почесала затылок, будто пыталась забраться пальцами под череп, в самое мясо извилин, чтобы больно, но старательно, выковырять оттуда демона.  И знаете, что ещё я поняла в этот момент? (возможно, вы поняли это гораздо раньше меня, но когда слушаешь историю, а не проживаешь её, всё кажется куда проще.) Я поняла, что приснившийся мне сегодня сон — не просто очередное сновидение. Это был ответ на мой вопрос, заданный треугольнику. Я спросила: что было той ночью, которую я забыла. И он мне показал. Ведь сказал: «Узнаешь завтра» — и я узнала. Этот дух, или кем он там был, забрался в мою голову, чтобы… сходить в сраный бар? Чтобы полабзаться с мужиком и послать нахрен мою бывшую одноклассницу? Ему что, захотелось «человеческих» развлечений? Или я чего то не понимаю?  Нет. Я читала книгу, и прекрасно помню всё, что там было о нем написано. Он никогда не делает ничего просто так на самом деле. Нам может казаться, что он рушит ради развлечения, но это лишь иллюзия. Если сделал, значит для чего-то. Но данное понимание меня никак не успокаивало, ведь это означало — ему понадобилась не просто я, как часть сделки. Ему нужно моё тело, мой разум.  Наверняка и разум Билла находится в его полном расположении.  «Господи…» — я невольно раскрыла рот в осознании, но быстро опомнилась, что вокруг куча народу. И поспешила встать из-за стола, оставив контейнер с салатом одиноко и недоедено.

***

Не помню, когда я так быстро бежала в последний раз. Наверное в ту ночь, когда по общажным коридорам за мной гнался треугольник. Что тогда, что сейчас, ноги несли меня сами, я перепрыгивала через ступеньки, лавировала между сонными студентами, которые плелись в противоположную сторону. Сейчас мной двигал не страх, а догадка, которая не терпела отлагательств. Я вылетела из корпуса на крыльцо, сбежала по широким ступенькам, и по особенному колючий осенний ветер ударил в лицо, а небо — серое, низкое, готовое разродиться дождём — предвещало что-то. Глаза мои забегали по ближайшей стоянке такси, и, заметив одинокую жёлтую машину у обочины, я рванула к ней. — Извините! — крикнула я, и довольно юный водитель, опустил стекло, жизнерадостно мне улыбаясь. — Мне нужно… — я запнулась, понимая, что не знаю адреса.  — Куда вам нужно, мисс? — спросил он радушно. — Я покажу, хорошо? — я уже открыла дверь и упала на заднее сиденье, — Не помню название улицы, но дорогу смогу указать. Он кивнул, явно очень радуясь наличию хоть и такого суматошного, но клиента.  — Какое направление берем?  — За город, в сторону… Пенсильвании. Знаете там холмистые местности? Горы может? — Горы? Ха-ха! Конечно. Вы имеете ввиду аллеганы? Это же часть Аппалачи!  — Да… наверное? — я потупила взгляд вниз, заламывая пальцы. Потому что совершенно не была уверена в этом. Из утренней дороги помнила только табличку, обозначающую выезд из штата Пенсильвания. И всё. Тут же вспомнился наш худощавый школьный историк, который вечно призывал носить с собой бумажную карту и отмечать все важные маршруты. — Туда ехать не меньше полутора часов! — заявил таксист, от чего-то радуясь. Хотя действительно, от чего бы ему радоваться? Чем больше расстояние, тем больше денег… Да, с Биллом мы доехали чуть больше, чем за тридцать минут, но вы не можете представить, насколько быстро он вёл машину. Ни один двигатель не выдержал бы такой скорости.  — Хорошо, да. Сколько будет стоить доехать до той местности? — спросила я, уже копаясь в своем кошельке, и выискивая купюру побольше.  — Не меньше ста пятидесяти, мисс!  — А… э… ладно, — я выудила две стодолларовые и всунула в его протянутую руку, — Только побыстрее, пожалуйста. И как только деньги были спрятаны в бардачок, водитель вжал педаль газа и рванул с парковки — машина вырулила на проспект, а я уставилась в окно, где заплыли улицы с торопящимися по своим делам людьми, где мир продолжал жить своей обычной жизнью, пока мой так и рушился и выстраивался в принципиально новый и незнакомый. — Налево, — сказала я, когда мы наконец, спустя час езды и одной остановки на заправке, подъехали к перекрёстку уже в Пенсильвании. — Потом прямо до такого оврага, там ещё будет какой-то ручей или… — Как увидите, скажите, тут очень много ручьев! — улыбался водитель, и я клянусь, меня уже начинала бесить его слащавая позитивность. — Да-да, хорошо. Город остался позади. Дома стали ниже, затем реже, потом исчезли вовсе, сменившись полями, перелесками, пустыми дорогами, уходящими в никуда. Я выискивала знакомые детали в мелькающих за окном красивых, но пугающе одиноких видах и чувствовала, как от этой нелюдимости сжимаю зубы, и как тошнота снова подступает к горлу. «Ты — это ты…; Ну ты и нетерпеливая, Белли!; Мне так нравится наблюдать за шевелением твоих извилин.; Ты сильнее и смелее, чем думаешь». — Слова Билла. И слова треугольника. Они переплетались в голове, как две змеи, кусающие друг друга за хвосты, а затем расплывались эхом, заменялись картинками, пока не складывались в уродливое и неразборчивое нечто. — Стойте стойте! — опомнилась я за секунду до того, как овраг был бы позади. — Здесь надо направо, и потом прямо до шлагбаума. — Девушка, — водитель покосился на меня в зеркало заднего вида, уже с настороженностью. Улыбка пропала с его лица, стоило ему понять, что я держала путь не в живописный парк, что простирался дальше по дороге примерно в двадцати минутах езды, если верить навигатору. — Вы куда собрались хоть? Там же глухомань, дальше только лес. А шлагбаум… огражденная территория что ли? Вы хотите сказать, чтобы я отвез вас на территорию заброшенного заповедника? — Заброшенного? — переспросила я, поднявшись повыше на сиденье, — Здесь раньше заповедник был? — Ну да. Много же животных в таких лесах водиться! А сейчас никого не осталось, говорят, миграция у них какая-то, туристов бояться. Хотя в той части никого вообще и не бывает, — Он пожал плечами, — Вы уверены , что вам туда? Несмотря на все его подозрительные рассказы, я прекрасно помнила как ехать именно здесь. — Да, езжайте, и остановите у середины подъема. Там должен быть шлагбаум. Не став противиться, таксист переключил передачу и тронулся вновь. Асфальт пошёл вверх, крутой, петляющий между деревьями. Я узнавала этот подъём, узнавала повороты, и наконец распознала каменное ограждение, не позволяющее проехать машине дальше. Перед Биллом же этот длинный булыжник поднялся сам, хотя здесь не было ни будки смотрителя, ни камер. Ничего. — Дальше я пешком. Таксист смерил меня странным взглядом, будто сумасшедшую, но на деле только доброжелательно пожелал хорошего дня, выпустил из машины и быстро уехал прочь, оставив меня одну посреди дороги, у подножия холма, на вершине которого должен был стоять дом Шифра. Ледяной ветер сменился теплой влажностью, что переливалась мелкими порывами легкой прохлады. И… встала та самая тишина, которая звенела и давила, которая испугала меня в первый раз, стоило выйти из особняка на улицу и услышать лишь шум воды. Я пошла вверх. Сколько надо было идти? Я не имела понятия. Конца не вышло бы разглядеть из-за простирающегося леса по всей поверхности вершины, сети не было, карты не открывались, зарядник изживал свои последние минуты, и даже в относительно безветренном пространстве мне становилось холодно. Голые предплечья покрылись мурашками, а кеды холодили носки, заставляя пальцы болеть. Вызвать такси обратно не вышло бы, машин тут не было, людей тоже, да я и не хотела останавливаться. Не единого сомнения не было во мне сейчас, я просто неистово желала задать Биллу прямой вопрос, как можно скорее, вживую. Мне сейчас казалось, что хватит только одного взгляда ему в глаза, чтобы понять, права я или нет. Не пугал даже лес, который начал смыкаться вокруг дороги всё сильнее — кроны деревьев уже буквально нависали над моей головой и переплетались в сплошной зелёный шатёр. И, наверное, я бы так и не остановилась, если б не раздавшийся из чащи шум. Тело застыло самостоятельно. «Та птица? — наивно подумала я, потому что за двое суток в местности вокруг из живых существ видела только её, — Иволга?» Я шагнула, но не прямо, а вбок, туда, где асфальт сменялся мягкой почвой. Нога ступила в высокую траву, руки раздвинули еловые щупальца, которые цеплялись за одежду, за волосы, даже за лицо. А шорох становился громче, и ближе. Когда пальцы осторожно отодвинули последнюю ветку — я не увидела сначала ничего, но обоняние уловило резкий запах металла, а затем слух поймал ещё один шорох, и глаза опустились вниз. По влажной земле проходилась линия изящных следов маленьких копытцев, что уходила за крохотный куст красных диких ягод и заканчивалась ямкой, вытоптанной этими же следами. И всё бы ничего, если бы линия эта не вкраплялась алыми пятнами, а в той ямке не оказался лежать олененок. Маленький, пятнистый, ещё совсем молодой.  Его тело конвульсивно дёргалось, лапки бились в агонии, выписывая бессмысленные, хаотичные круги по мокрой траве. Из разорванной глотки текла тёмная, густая кровь — не тонкой струйкой, а толчками, в такт умирающему сердцу. Она пропитывала насквозь землю, траву, корни деревьев, мой ошарашенный, невидящий ничего, кроме этого ужаса, взгляд. Воздух вокруг стал плотным, как кисель. Я не могла пошевелиться, не могла отвести глаз от тела, которое содрогалось в предсмертных судорогах. Его бока вздымались часто-часто, с хрипом и бульканьем — каждый вдох давался ему с такой болью, что я чуть ли не чувствовала её в собственной груди. Это был ещё детёныш. Наверное, он только недавно научился твёрдо стоять на ногах, только начал узнавать мир — запахи леса, вкус молодой травы, тепло материнского бока. А теперь он лежал здесь, в грязи, в собственной крови, и смотрел на меня. Не успев сразиться с тошнотой, я импульсивно отшатнулась и схватилась за живот — желудок скрутило узлом, а к горлу подкатила жёлчная, кислая волна. Я зажмурилась, пытаясь справиться с этим. Стояла я так несколько секунд или, может, минуту. И дышала — глубоко, прерывисто, через рот, чтобы не чувствовать металлический запах крови, который, казалось, витал в самом воздухе. Шелест травы стал просто оглушительным, ведь я теперь понимала, что этот шум был не дуновением ветра, не полетом желтой птички. Это была агония животного. Сумев пересилить ужас, я сжала кулаки и заставила себя не убежать, как трусиха, а развернуться обратно. Олень смотрел прямо на меня. Его глаза — большие, чёрные, влажные — были полны глубокого страха существа, которое понимает, что умирает. В них была боль — не физическая даже, а та, что живёт скрытней: от осознания, что всё кончается. И в них была мольба. Такая, которую невозможно не услышать, даже когда тебе о ней не говорят словами. Которая бьёт прямо в солнечное сплетение, вышибая воздух из лёгких. — Кто же… — прошептала я, и голос мой сорвался. — Боже… бедный детёныш… Я сделала шаг вперёд. В душе было такое ощущение, будто я сама оказалась виновата в его мучениях. Опустилась на колени, и холодная липкая трава тут же промочила джинсы. Оленёнок попытался отпрянуть от меня, он дёрнулся, забился, а из его горла вырвался тоненький вой, раздирающий тишину леса на куски, от которого я закусила изнутри щёку. Только чтобы не закричать вместе с ним. — Не бойся меня. Я… я не сделаю тебе больно. Я не… — Испытывать на себе этот полный надежды взгляд, которая уже не должна была существовать, — было отвратительно трудно. Потому что он смотрел на меня так, будто я могла его спасти. Будто я была последней надеждой. А я ничего не могла. Совсем ничего. — Мне так жаль, — выдохнула я, и слёзы уже потекли по щекам, — Мне так жаль, что тебе сейчас больно. Я на автомате протянула руки к ране, хоть и боялась сделать ему ещё больнее, и попыталась закрыть её. Просто хотя бы прижать и остановить течение чёрной, густой крови, которая совсем не желала останавливаться. Шерсть его была теплой и гладкой, очень мягкой, шелковистой, и я вдруг поняла, что прежде не видела оленей так близко, прежде не гладила их. — Ну как же, — прошептала я, всхлипывая, задыхаясь. — Как я могу тебе помочь? Разве я могу… я же ничего не могу… я же… Олень дёрнулся ещё раз. Сильнее. Отчаяннее. Его глаза расширились, зрачки закатились, и на секунду мне показалось, что всё кончено. Что он сейчас просто погибнет, а я останусь здесь, на коленях, в грязи, с мёртвым телом перед собой. И тогда слёзы сострадания, которые я пыталась сдерживать, прорвали плотину. Я просто зарыдала, сражённая этим взглядом — осознанным, умоляющим, цепляющимся за жизнь. Не все люди смотрят друг на друга столь проникновенно. Не все люди умеют смотреть так, чтобы ты чувствовал каждую ниточку чувств. А этот маленький, умирающий оленёнок умел. И в его глазах было столько жертвенности, сколько я не видела ни у одного человека за всю свою жизнь. На секунду его взгляд вернулся обратно, а затем испуганно метнулись за мою спину. Я замерла, чувствуя, как по позвоночнику пробежал холодок — что-то изменилось в воздухе. И медленно повернула голову. Бесшумный, как тень, рядом оказался Билл. Он вышел из-за ствола старого дуба и вдумчиво изучил олененка, не глядя на меня — в этом взгляде не было ни ужаса, ни сострадания, а только лишь спокойная, даже какая-то хирургическая внимательность. — Билл… — сказала я самой себе, и мой голос сорвался, превратившись в жалкий, хриплый шёпот. Слёзы всё ещё текли по щекам, но я не вытирала их — только смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Он же был по обыденному спокоен, не спеша подошёл ближе и опустился на корточки прямо перед умирающим животным с авторитетным и покровительственным видом, будто этот маленький олененок принадлежал ему. — Хочешь спасти ему жизнь? — спросил Билл, повернувшись на меня, а я только молча закивала, морщась и рыдая сильнее каждый раз, когда животное дергалось в конвульсии. Это было отвратительно — понимать, что в какой-то момент оно безжизненно замрет, и красивые бездонные черные глазки превратятся в остекленевшие мертвые зеркала.  На секунду, ладонь Шифра легла на мою щеку, большой палец смахнул слезу, застывшую на скуле. Он взвешивал для себя что-то, и то ли жуткий хрип оленя, то ли мои нескончаемые рыдания, то ли внутренние побуждения, убедили его помочь. Билл отстранился от меня и вновь повернулся к животному, ласковым прикосновением убрал мои руки с кровоточащей плоти детеныша и затем сам положил ладонь поверх окровавленной шерсти. И тогда пришло свечение. Оно оказалось мягкое и тёплое, сверкало золотом, как закатное солнце, лилось из под ладони Шифра, обволакивая тело оленя, проникая в рану, стягивая края, заживляя и восстанавливая. Кровь остановилась. Кожа затянулась. Олень дёрнулся в последний раз — и замер. А потом живо раскрыл прежде полуопущенные глаза. Такие чистые, без намека на страдание и боль. Он посмотрел сначала на меня, затем на Билла. Тот улыбнулся животному и поднялся во весь рост, а олень тут же забрыкался, вскочил, мотнул головой, и просто убежал — бесследно исчез в чаще, мелькнув белыми пятнышками между стволами. Я не успела почувствовать радости или облегчения, потому что вместе с ощущением возвышающейся рядом высокой фигуры я вдруг почувствовала себя так, будто только что сама была этим израненным, умирающим существом. И наконец опомнилась, вспомнила, как и зачем вообще оказалась здесь.  Встала, и тут же отошла от Билла на шаг, едва не поскользнувшись на мокрой траве. Он шагнул ко мне, я ещё раз шагнула назад. Он сделал ещё шаг, и я вновь отступила. — Ты напугана. — Констатировал он с нежным любопытством, всё же остановившись и больше не наступая. Я смотрела на его образ, который стоял передо мной в лучах золотого света, пробивающегося сквозь кроны деревьев. На его руки, которые только что исцеляли смертельную рану. На его глаза, в которых не было ни капли сожаления — только спокойная, вековая мудрость. И, сквозь усилия перешагивая через всевозможные барьеры, смогла лишь произнести: — Я знаю, кто ты.