Скульптор и статуя

Пара по мифологии в пятницу оказалась… слишком нормальной. И от этого — подозрительной. Я сидела на своём привычном месте сбоку, у окна, откуда был виден весь университетский двор и парковка. Будь это любой другой день и любая другая пара — я бы уже давно уткнулась в телефон или считала трещины на потолке. Но сегодня ни лекция, ни то, что должно было случиться после неё, не располагало к безмятежности. — Ты чего весь день такая нервная? — спросила Дина, плюхаясь на соседний стул. Она сегодня пришла на мифологию — впервые и, надо сказать, без ярого на то желания. Я подозревала, что дело не в внезапной любви к древним легендам. — Сигареты кончились, вот и страдаю, — Я взглянула на сокурсницу с улыбкой и пожала плечами, стараясь доказать ей, что она ошибается. Мой собственный мозг и так отлично справляется с задачей посеять неумолимую тревогу, не хватало мне ещё разок сбегать в туалет и вывернуться наизнанку, как два дня назад. — Да ну тебя Бель, я же знаю, что ты их покупаешь про запас. Когда они вообще у тебя заканчивались? — Дина покосилась на сидящего с другой стороны аудитории Ника, а затем наклонилась ближе и понизила голос. — Или это из-за профессора всё-таки? Я скосила на неё взгляд. — О, ну конечно… С чего ты взяла, Дин? — буркнула я. — А что мне ещё думать? Ты так и не объяснила куда подевалась посреди бала! Он тоже пропал. И ещё ты вчера вместе с ним зашла в университет, и ещё… — Я поняла поняла, — я беззлобно отмахнулась, хотя голова ныла, как от зубной боли. — Просто я не выспалась, и никто другой тут ни при чем. И я же сказала, что после бала встретилась с Нэс. И всё. Дина хотела спросить ещё, но дверь аудитории открылась, впуская шумную компанию первокурсников, которые явно ошиблись дверью. Они посмотрели на пустую аудиторию, на нас с Диной, на доску, на которой ещё ничего не было написано, и так же шумно ретировались. — Они в каждую аудиторию так заходят, потерянные в поиске знаний, — философски заметила Дина, хихикая. — Ладно, не буду тебя мучать. Но если что, мы всегда можем поговорить, ладно? — Ладно. — Я вновь это сделала — выдавила улыбку, хотя прекрасно видела, что подруга нервничала ещё пуще меня. И зачем только она из-за крохотного, шаловливого любопытства в отношении профессора, так себя мучает, объясните? Мифология Дину никогда не интересовала, и в это время у неё стоит еженедельная встреча с научником, которую сегодня она благополучно пропустит. Такие жертвы, и ради чего? Посмотреть и убедиться, что между мной и Шифром что-то есть? Да я сама без понятия что именно между нами. Секс? Сожительство? Сверхъестественная сделка? Кто бы мне ответил на этот вопрос! — Кстати Бель… я хотела у тебя попросить кое-что, — снова заговорила Дина, и я уже собралась радушно спросить «что», но дверь снова открылась. Вошли Алекс и Нейт — она с видом королевы, а он с телефоном в руках, который прирос к его ладони ещё на первом курсе. — О, все в сборе, — пропела Алекс, медленно проходя по небольшой аудитории и усаживаясь в первом ряду с другой от нас стороны. — Хорошо, что хоть кто-то пришёл. А то у нас в группе слишком много студентов, которые считают, что учиться — это по желанию. Я молча закатила глаза, прекрасно считывая ядовитый намек, потому что никто, кроме меня, не пропускал каждую вторую пару на дню. Ну только Нейт, который просто практически не ходил. Кстати он, в отличии от меня и Дины, совершенно никак не среагировал на колкость. Не глядя плюхнулся рядом с нами, показывая «пис» в знак приветствия. — И тебе привет, — протянула Дина, косясь в это время на Алекс полным презрения взглядом. — Здарова здарова, — не отворачиваясь от смартфона он обратился ко мне, — Бель, че как? Слышал ты на этой паре как штык. Что здесь вообще происходит? — Ничего особенного. — я сама не знала вру или говорю правду. Нейт кивнул, Дина недоверчиво покачала головой, видимо осудив мою немногословность, а я снова взглянула в окно. И там, тут как тут, я разглядела припаркованную тёмно-зелёную машину. Уже через секунду дверь открылась, выпуская на ухоженную улицу массивную фигуру Билла, который, чикнув по ключам авто, зашагал своей непринужденной, невесомой походочкой к зданию универа. — Чего это ты такой довольный? — сказала я сама себе под нос, едва слышно, разглядывая мечтательную улыбку на лице Шифра. Дина, конечно, как специально прислушивалась. — Что? Ты про кого? — она проследила за моим взглядом, пододвинулась ближе, просунула голову между мной и оконной стенкой, но ничего интересного не увидела — Билл уже скрылся под крышей крыльца. — Ты о чем? — я повернулась на неё с видом полного и искреннего недоумения. — Ну ты же сказа… Дверь аудитории открылась в третий раз, заставив замолчать и Дину, и Алекс, болтающую с кем-то по телефону. Чудеса телепортации или другой неведомый мне волшебный прикол, но это был Билл. — Новые лица! Как прекрасно. Всем добрый вечер, — он прошел к кафедре, притягивая к себе взгляд Дины. Она хлопала на него своими большими глазами слишком внимательно, чтобы это скрыть. Я тоже его оглядела, наверное даже с большим подозрением, чем подруга. Слишком веселый он был, слишком приветливое лицо и слишком доброжелательный настрой. Скользнула взглядом по его прикиду — черные свободные брюки, с едва заметными складочками на бедрах, и насыщенно-шоколадного цвета рубашка-поло с коротким рукавом, которая открывала мускулистые предплечья. Билл совершено не обращал внимания на Дину, зато меня он одарил отдельной улыбочкой и легким подмигиванием — на что я поспешила ответить секундным закатыванием глаз перед тем, как отвернуться, чтобы этот зрительный контакт не стал заметен остальным. — На прошлом занятии я просил вас подумать над интерпретацией мифа о Пигмалионе в контексте современной культуры. Тоже самое было выложено на сайт с вашим расписанием. — Да, я прочла! — заявила Дина под общую тишину в кабинете. Билл хмыкнул и только кивнул ей, обращаясь ко всем остальным: — Кто готов ответить? — Можно я? Алекс, ну конечно. Её рука взметнулась вверх быстрее, чем я успела моргнуть. — Пожалуйста, — кивнул Билл с той самой вежливостью, которая у него сквозила чем-то вроде: «удиви меня, если сможешь». — Так, в общем, — Алекс сложила руки перед собой, перед этим заглянув в экран ноутбука, — Считается, что Миф о Пигмалионе, это история о силе искусства, и о том, как мастер способен вдохнуть жизнь в своё творение, — лепетание её разносилось «академическим» тоном, который она включала только при преподавателях. — Считается? — переспросил Билл, сложив руки на груди. — Что, простите? Казалось, отрепетированная улыбка Алекс изрядно развеселила Билла. — Вы сказали, «считается» и далее далее далее, — ладонь его вальяжно приподнялась, небрежно наматывая круги. — Считается кем? Или в связи с чем? — А… ну… научным сообществом? — моя сокурсница изогнула свои идеально подведенные бровки. — Научным сообществом, да-а-а, интересно. Хорошо, продолжайте свою мысль. Было видно, как Алекс с трудом удерживает свой уверенный вид, но признаться в незнании или, того хуже, задать вопрос, она бы себе никогда не позволила. — Спасибо, — кивнула она под плещущим забавой взглядом профессора, — Пигмалион создаёт статую. И она оказывается настолько прекрасной, что влюбляется в неё, и богиня Афродита, тронутая его мольбами, оживляет камень. Это… — Алекс на секундочку заглянула в ноутбук. Жаль, что она не понимала, как несуразно выглядит со стороны. — …гимн творчеству, о том, что истинная любовь творит чудеса. Тишина. Одна, две секунды. Я уперлась виском в кулак, кивая Дине — она скептическим выражением лица показала мне все свои эмоции. Нейт в это время пытался что-то показать Нику, шепча «зацени», пока тот без эмоционально фокусировал свое внимание на паре. — Что ж, — раздался вновь резвый, но как всегда полностью обволакивающий мой слух голос Шифра. — Вы решили поделиться классической, выдержанной интерпретацией. Тем, что легко можно найти на первых строчках любого поисковика. Спасибо. Алекс явно не поняла, похвалили её или нет. Было видно — она собирается сказать ещё что-то, но не успевает. — Мисс… Сандерс, кажется? — Билл уже перевёл взгляд на Дину, которая тут же вся встрепенулась, стоило ему точно назвать её фамилию. — Может быть у вас есть что добавить? — Ну… — она замялась, — Я думаю, что этот миф не столько про искусство, сколько про власть. Про то, как человек пытается подчинить себе живое, сделать его удобным. А когда живое начинает проявлять свою волю — наказывает. Билл приподнял подбородок. Его взгляд стал внимательнее, но, что называется, по-профессорски, без того слегка покровительственного интереса, с которым он время от времени поглядывал на меня. Даже не скрываясь. — Наказывает? И как же? — Не знаю может… — Дина теперь уже не смотрела на него, а уставилась в свою тетрадь, будто там мог быть написан ответ, — Может наказание состоит в том, что Пигмалион создаёт статую именно такую, какую сам хочет. Она просто его фантазия, и даже когда статуя оживает он её не отпускает, а женится на ней. Но это ведь не выбор статуи, верно? Это выбор скульптора. Разве это не наказание? В аудитории повисла тишина. Даже Алекс перестала клацать по клавиатуре, наверное завидуя такой умелой интерпретации. — Думаете, статуя ощущает себя угнетенной? Тогда вам бы было интересно поприсутствовать на паре, где мы обсуждали феминистический дискурс в мифах, — сказал Билл, — Ваш ответ гораздо более содержательный, чем я ожидал. Благодарю. — А… спасибо, — Дина покраснела, но не отвела взгляд. — Хорошо, — теперь Билл повернулся к Нейту, который всё ещё витал на просторах интернета. — Нейт? Вы с нами? — А? — Нейт моргнул, потёр глаза и виновато улыбнулся. — Да, я просто… слушал. — И что вы услышали? — бровь приподнялась над повязкой. — Разное всякое, — почесав затылок, мой сокурсник быстро запечатал по экрану телефона, зайдя в поисковик. Мгновение молчания, и он выдал гениальное: — Ваще, тут пишут, что Пигмалион это чувак, который создал себе девушку мечты, а потом офигел, что она не отвечает взаимностью. Потому что, ну… статуя же просто? Короче он типичный альфонс. Я прыснула, отворачиваясь к окну, чтобы не было видно, как я провально сдерживаю смех. Дина тоже не сумела совладать с собой. Алекс издала недовольный звук, который она наверняка считала «тихим смешком», но на деле это было похоже на шипение рассерженной кошки. — Альфонс, значит, — Шифр с усмешкой покивал. — В античности позавидовали бы такой формулировке, не лишённой смысла. Свежий взгляд, молодец! Нейт расплылся в улыбке, явно не поняв, что его только что тонко высмеяли. А потом Билл посмотрел на меня. Я конечно же знала, что меня спросят. И всё равно — когда его янтарный глаз нашел цель, инстинктивно захотела скукожиться под парту, или стать Грегори Замзой , чтобы тараканом уползти в ближайшую щель. Просто… общаться с ним при ком-то, а уж тем более на паре, и тем более когда он так не скрытно сверлил меня взглядом, сейчас было очень трудно. — А-на-бель, — протянул Билл, также протягивая губы в улыбке. Я боковым зрением видела, как Дина внимательно следила за моей реакцией, но не стала тешить её интерес, и просто молчала с каменным лицом. — Хотел бы услышать вашу версию. Окажите удовольствие? «Боже… какое нахрен удовольствие? Что ты делаешь?!» — Я постаралась незаметно сделать глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. С мыслями не про миф, конечно — я его знала наизусть, за что спасибо моему «хобби». А про то, о чём на самом деле хотел спросить Билл. Знаю уже, что все его слова надо делить на два, а потом умножать на десять. — Мне кажется, — начала я медленно, — что в этом мифе есть ещё один слой. Тот, о котором редко говорят, потому что считают это слишком банальным. — Весь во внимании, — стоя до того за кафедрой, он теперь чуть подался вперёд, опираясь локтями о деревянную стойку. Весь его вид говорил тоже самое, что он только что произнес вслух. И мне стало труднее держаться холодно. — Пигмалион воспользовался своим умением создавать скульптуры, чтобы сотворить статую. Но зачем ему это было нужно? Как мне кажется, ответ очевиден: реальные женщины его разочаровали. Связывать себя с ними — значит нарушить покой внутри своей тонкой натуры, — Я говорила, и слова складывались сами собой, — Но, во-первых, никакая его натура не «тонкая» как нам то пытаются показать. А во-вторых, Пигмалион не несчастный одиночка, который просто хочет любви. Он хочет такую любовь, которую будет способен контролировать, которая будет безоговорочна в прямом и переносном смысле. Статуя — это безопасно, она не уйдёт, не изменится, не предаст. А когда Афродита оживляет её… Я замолчала, потому что внезапно ко мне пришло одно странное и грубое осознание, не успевшее облачиться в мысль. — Да, Анабель? Что же происходит? — мягко отвлек меня Билл. — Ничего, — я нахмурилась, — Ничего не происходит. В мифе нет ни одного слова, сказанного статуей. Она просто… соглашается, или не соглашается, мы никогда этого не узнаем, потому что её голоса нет. Миф — это история именно скульптора. А статуя — просто его приз, трофей. Вот и всё. Я замолчала, не сумев сдержать порыв прищуриться и попытаться каким-то образом послать ему импульс своих вопрошающих мыслей, хотя так до конца и не понимала как именно он их читает. — И как вы думаете, — тихо сказал Билл, глядя на меня в упор, — что это значит, для вас? — Для меня? А что для меня может это значить, я же не… «Погоди-ка, к чему это ты клонишь…?» Стоило мне запнуться, стоило тому осознанию обрести мысленную форму, как в глазу Шифра загорелось азартом. — Так что это значит, мисс Рид? — повторил он. — Это значит, что если скульптор ждёт, что статуя заговорит его голосом — он никогда не услышит правды. Ему хочется, чтобы она заговорила своим. Он молчал. Несколько секунд, для меня тянущихся слишком долго. Потом уголки его губ дрогнули, пока взгляд, вдруг резко ставший неподвижным, сверлил меня и не замечал копошения вокруг. — Верно, — сказал он наконец. — Вы попали в точку, Анабель. Что неудивительно для меня, но невероятно ценно для всего научного сообщества. Вы согласны мисс…, — И тут же повернулся к аудитории, словно ничего не произошло, находя глазами Алекс, —… Алекс? Пальчики сокурсницы замерли над клавиатурой розовенького ноутбука, подбородок гордо, но оскорбленно поднялся выше. — Конечно, профессор Шифр. — лишь выдавила она сквозь зубы. Билл радостно хмыкнул и хлопнул в ладоши, потерев ими. — Хорошо, значит записывайте тему сегодняшнего занятия: «Метаморфозы» Овидия. Миф о Дафне и Аполлоне. Сейчас будем разбираться, как этот миф связан с проблемой согласия.

***

Пара закончилась. Вся наша небольшая кучка студентов засобиралась, зашумела, потянулась к выходу. Дина, всё ещё красная после порции похвалы, которую она получила во время обсуждения Овидии, чмокнула меня в щёку и убежала догонять Нейта. (Подруга даже так и не договорила, о чем хотела меня попросить.) Сам Нейт уже успел завести беседу с каким-то случайным парнем в коридоре с третьего курса, и теперь они вдвоём громко ржали. Алекс вылетела из аудитории, не глядя по сторонам. Ник поплёлся за ней, как верный пёс. Я осталась и только сейчас четко ощутила, как желудок крутило от неприятного волнения, сейчас было почти шесть вечера, а значит через час мы уже будем на каком-то непонятном званом ужине. И я совершенно не имею понятия, зачем мне надо было туда проситься, не говоря уже о том, как именно Билл собрался добираться до Лос-Анджелеса за час. — Не стоит так волноваться, — Он стоял у кафедры, собирая какие-то бумаги в кожаную папку. Его движения были неторопливыми. Я, услышав его голос, очнулась и подхватила пакет, с которым пришла. — Мне всё равно, просто не понимаю, зачем вообще мне это надо, — настроение было не к черту. Тогда, я кажется впервые ощутила что-то отдаленно напоминающее мои нынешние чувства. Это не злость, не обида, не грусть. Нет, ничего такого. Это обреченность, если вы можете понять о чем я. Что-то такое, сидящее глубоко под грудью и дающее о себе знать только когда уже ничего нельзя изменить. Отчаяние, но не которое призывает рвать и метать в последней попытке спастись, а то, которое купается в густом бульоне смирения, апатии и согласия со всем, лишь бы поскорее исчезнуть. — Я чую нежелание, или мне кажется? — осведомился Шифр, оставляя все свои вещи лежать на кафедре и шагнув в мою сторону. Я лишь подняла на него глаза, не двигаясь с места. — Если ты не хочешь ехать, это необязательно. Я отвезу тебя сперва домой, а потом поеду туда сам. Как думаешь? — У меня нет дома. — резко выпалила я. И, скажете тоже, что мои слова немного утрированы, но после вчерашнего разговора с мамой, где я уловила легкий намек её абсолютного недовольства моего возможного возвращения к ним на неопределенный срок, мне казалось именно так. Конечно, просто всем нужно время остыть. Мне надо понять и принять мамины чувства, ведь это не она виновата, что моя общага сгорела, и что университет предоставил новые комнаты только иностранным студентам и тем, кто приехал из слишком далеких штатов. Не она… — Анабель, — Билл тоже не шевелился, только осторожно изучал меня взглядом. — Моя халупка конечно не претендует называться твоим «домом» но… — Всё, ладно! — я перебила его, потому что дебильные нервы могли среагировать на любую шутку слишком быстро. Я боялась засмеяться, хотя секунду назад глотала горькую пилюлю усталости, — Просто можно я дам тебе хотя бы немного денег за то, что живу и питаюсь за твой счет? Тебе, конечно, ни копейки на надо, я знаю. Да и денег у тебя навалом, это я тоже уже поняла, хоть и не понимаю зачем тебе работать профессором в этом месте, если ты можешь открыть хоть десять таких же. В общем… — Без проблем, — ладонь, что мягко коснулась моего плеча, заставила замолчать, — Если так тебе будет спокойнее, то конечно можешь. Кто из людей отказывается от денег? — отстранившись, он беззаботно развел руками по сторонам. — Люди не отказываются, а насчет тебя я без понятия, — я заговорила уже спокойнее. Вообще-то, мои намерения заплатить ему хотя бы за еду были серьезными. — Ты ведь нечеловек. — Но я должен быть похож на человека, — щелкнув пальцами в воздухе, он подмигнул мне и вернулся к своим вещам на столе, — Оставишь сколько считаешь нужным сегодня после возвращения с ужина. Или ты всё-таки передумала ехать? — Я не передумала, — заспорила я, — Просто не знаю, что там делать и как себя вести. Мне ведь нужно найти человека, который хранил у себя ту старую книгу, но я не знаю ни его имени, ни как он выглядит, — я обреченно махнула рукой куда-то в сторону, — Для этого мне придется снова общаться с Харрисоном, и это просто отвратительно! Я не хочу. Поэтому мне хреново, если ты не заметил. Закинув и телефон, и остальные мелкие вещички в свой пакет, я подняла глаза на Билла и увидела, что он уже стоял у выхода, оперевшись о косяк двери, и внимательно меня слушал. — Заметил, — не согласился он, — И поэтому могу избавить тебя от нужды пересекаться с несчастным стариком. Тебя это успокоит? В его голосе не было вынужденного согласия, или помощи из одолжения. Только попытка меня понять, спокойная, участливая. То, на что мой мозг легко вёлся и из-за чего не замечал никакого подвоха. Из-за чего я, в конечном счете, оказалась там где оказалась, с теми чувствами, которые никуда уже не дену. — Я не прошу мне постоянно помогать, у меня нет выхода. Придется с ним просто… — губы скривились, даже не закончив высказывание, — просто поговорить. — Это не помощь. Мне ничего не стоит сделать так, чтобы он не докучал тебе. Речь будто шла о том, чтобы подвинуть стул или подать пальто, а не избавить меня от общества человека, от одного воспоминания о котором у меня сводило печенку. Я хотела возразить — по инерции, потому что привыкла спорить, потому что не умела принимать помощь, не чувствуя себя обязанной. Но он продолжил, отходя от двери и жестом приглашая меня выйти из кабинета. — И это никак не повлияет на успех твоего поиска загадочного коллекционера книг. Не нужно себя заставлять, хорошо? Я вышла следом, прижимая к груди пакет, и мы пошли по пустому коридору. Где-то внизу хлопали двери, слышались голоса — универ потихоньку затихал, готовясь к закрытию. — Дело не только в том, что я не хочу с ним общаться, — сказала я, глядя себе под ноги. Кеды привычно и мягко шаркали по кафелю. — Увижу я его или не увижу не изменит того факта что я… целовалась с ним. Билл не остановился, но я заметила, как его шаг на секунду сбился. — С Харрисоном, — уточнила я, хотя он и так всё понял. — Тот сон, что показал мне треугольник. Я помню это так смутно, будто смотрела кино с закрытыми глазами, но всё-таки помню, — замолчав, я уже ждала, что в ответ услышу что-нибудь едкое. Про «горе-актрису» или «судьбу, которая любит злые шутки». Но Билл молчал. — Ты ведь понимаешь, о чём я, да? — я подняла на него взгляд, — То, что показал мне треугольник — это действительно правда? Мы остановились в холле, разветвляющимся на спуск вниз по лестницам, коридор с лифтами, дверью в женский туалет, и крылом другого факультета. Шифр встал напротив меня. — Да, понимаю, — сказал он просто, — И да, это действительно правда. — Зачем? Зачем демону было нужно, чтобы я… — договорить я не сумела. Слова застряли в горле, потому что любое продолжение звучало мерзко. — О, явно не просто так. Как считаешь? Я нахмурилась, перебирая в голове всё, что знала о треугольнике. О его сделках, о его целях, о том, что он никогда ничего не делает без причины. — Наверняка он знал, что мне нужно будет попасть на этот ужин, — рассуждала я медленно, собирая мысли в кучу. Всю ночь моя голова была занята размышлениями причинно-следственных связей случившегося. Конечно, я пришла хоть к каким-то выводам. — Но что, без Харрисона у меня не было бы приглашения? Нельзя было сделать так, чтобы я просто сразу пошла туда с тобой? — Нельзя, — Билл качнул головой. И хоть он опровергал мой вопрос, я слышала как в его голосе появились нотки профессорской гордости. — Только Харрисон обладает возможностью доставать туда пригласительные без труда. Он давно в этой тусовке, у него связи с организаторами. И он неравнодушен к молодым студенткам. — Поэтому треугольник выбрал его, — я поморщилась. — Поэтому заставил меня… — Не заставил, — перебил Билл беззлобно. — Вселился. Управлял. Но ты этого не выбирала, Анабель, это не твоя воля и не твое действие. Запомни. И об этом я тоже думала. А потому не стала ничего отвечать, только покачала головой, ни отрицая, ни соглашаясь, просто «забивая» хрен на то, с чем уже ничего не смогу поделать. Очень удобно, очень просто, но всегда возвращается с последствиями. — Ладно, я пойду… — приподняв пакет повыше, я потрясла им и глянула за спину Билла, где была дверь туалета, — Переоденусь тогда. Там ведь дресс-код и всё такое? — И всё такое, верно, — Билл отошел в сторону, открывая мне пространство. — Не стоит так переживать. Если что-то пойдет не так, мы сразу уедем. Идёт? Я кивнула, чувствуя, как внутри понемногу утихает тревога. Достаточно, чтобы сделать вдох глубже, чем предыдущий. — Встречаемся…? — Внизу, у выхода, — ответил он, и я, проговорив тихое «хорошо», пошла переодеваться.

***

Я чувствовала себя жуть как неуютно. С приходом вечера похолодел и так остывший осенний воздух, и ветер, что не жалел своей силы, обдул мои оголенные плечи, на которых виднелись только широкие лямки черного платья. Оно не похоже на то, что я выбрала надеть на бал. Это платье, по моей задумке, должно было помочь мне предстать на светском рауте в каком никаком, но элегантном виде. Приталенный верх, длинная юбка-баллон или просто пышный подол до самой голени, развивающийся сейчас от потоков воздуха, притягивающийся к моим ногам и облепляющий их своей прохладной тканью. Волосы я собрала в пучок, надела серьги и парочку браслетов, пшыкнулась духами, и как настоящая «леди» засунула сигарету в зубы и пошла вниз по лестнице широкого мраморного крыльца универа. Каблуки были тонкие, высокие — эти дурацкие туфли-лодочки я возненавидела ещё в магазине сегодня утром. Кстати, пакет из него я выбросила в туалете после того, как переоделась, закинув всю мелкую шушеру моих вещей в сумку на коротком ремешке, а одежду в которой была — отнесла в гардероб. (Пришлось дать немного денег работнице, чтобы она оставила их у себя до завтра) — О, ну только не это… — процедила я сквозь зубы, выдыхая дым. Мой осуждающий взгляд уперся в собственную пятку, с которой сполз кожаный ремешок туфельки. Перспектива пойти босиком казалась очень привлекательной, но я с собой совладала — встала у стены, оперлась ладонью о холодный камень здания и, приподняв ногу, принялась поправлять и затягивать ремешок потуже. — Какая грация! — звонкий голос, возникший рядом слишком резко, отвлек меня, напугал, выбесил, и всё в этом духе. Пальцы соскользнули с ремешка, туфля осталась болтаться в моей руке, а взгляд безошибочно уперся в рядом возникшего Шифра. Этот златовласый нахал с каким-то голодным удовольствием пялился на меня, что могло бы напрячь — если бы не моя попытка сконцентрироваться на балансе равновесия. — Иди к черту, Билл! — Я приподняла обувь, угрожающе замахиваясь, но, конечно, не собираясь кидаться в него каблуками всерьез, — Если я сейчас же не… — но возмущения оборвались потерей равновесия. Я, так и стоя на одной лишь ноге, запрыгала как дурочка, лишь бы не плюхнутся на землю. Единственной дополнительной опорой поблизости оказался Билл. (Ну конечно же, кто ж ещё!) — Рад, что усталость сменилась привычным буйством, — он умело подхватил меня под предплечье, помогая устоять на ногах. Мне ничего не оставалось, как вцепиться пальцами в его рубашку, ощутив под подушечками приятную шелковистую ткань. Он что, тоже переодевался в туалете? Было бы забавно. — Ненавижу каблуки… Я пыхтела, пока надевала туфлю и затягивала ремешок. К слову, вокруг нас сновали покидающие университет студенты, безусловно, они с интересом таращились на всю эту картину, но мне было всё равно. Что мне скажут? Предъявят, что я угрожала каблуком профессору? Или что он, из страха перед моим апперкотом, решил мне помочь удержаться на ногах? В случае чего, именно такую отмазку я придумаю — чем бредовее, тем правдоподобнее. — Всё, спасибо. — Я выпрямилась и отстранилась от Билла, откидывая выбившуюся из пучка прядь волос. Он, с видом неземной галантности, выставил передо мной локоть. — Тогда пошли, а то… — встряхнув запястьем, открыл вид на аккуратный циферблат своих наручных часов, — Опаздывать это моветон, так ведь говорят? —Да, — я помедлила, но всё-таки ухватилась за его руку, и мы сразу последовали вперед. Правда не в сторону парковки, где стояла его машина, и даже не в сторону выхода с территории университета — а вглубь двора, за здание, где обычно никого не было, кроме одиноких дворников, скидывающих в большие контейнера мусор. — Эм… мы разве не на машине поедем? — я озадаченно огляделась по сторонам, понимая, что отдаляюсь всё дальше и дальше от реальных путей выхода за территорию. — Куда мы идем? — Признаюсь, местечко не самое ароматное! — Остановившись в действительности только когда нас из общего вида скрыли два огромных мусорных бака, Шифр показушно пошмыгал носом и довольный оглядел меня с ног до головы. Выпустил из своей хватки и встал напротив, — Советую придержать свою юбку, миледи. — Что? — бровь непонимающе изогнулась. Я всё ещё надеялась, что он сейчас рассмеётся и скажет, что это шутка. Что мы просто обойдём здание и сядем в машину, как нормальные люди. Билл не рассмеялся. Он медленно поднял ладонь вверх — пальцы расслаблены, обращены к небу, будто он ловил последние лучи заходящего солнца. И прежде чем я успела спросить ещё хоть что-то, воздух вокруг нас изменился. Сначала это было просто дуновение. Потом ветер усилился, закружился, превращаясь в мелкое подобие смерча. Мои волосы вырвались из пучка, забились по лицу, юбка взметнулась вверх, и я едва успела прижать её к ногам, вцепившись пальцами в ткань. — Что… что происходит?! — крикнула я, но мой голос утонул в гуле. В ушах заложило как если бы я нырнула под воду, и глаза только и успевали следить за закружившимися вокруг нас листьями, пылью, мелкими камушками. Всё, что было на земле, поднялось в воздух и завертелось в бешеном вальсе. Я хотела отступить, но ноги не слушались. Хотела закричать снова — и не могла. Билл стоял напротив, и его не касался этот хаос. Волосы не шевелились, рубашка не мялась, он находился в центре бури, но оставался совершенно неподвижен. Его единственный глаз смотрел ровно на меня. И он улыбался. — Билл, что ты… — начала я и не договорила. В следующую секунду он щёлкнул пальцами, звук этот был тихим, но я услышала его сквозь ветер. И всё погасло. Случилось нечто похожее на то, когда меня проглотил треугольный демон, на первые несколько секунд внутри него. Потому что сейчас на меня тоже навалилась темнота, причем так мгновенно, словно удар, что мне показалось, будто я поперхнулась воздухом внутри собственных легких. Я больше не видела ни Билла, ни мусорных баков, ни здания университета, ни неба. Ничего. Только плотную черноту. — Билл?! — ожидаемо позвала я, — Эй, да что происходит! — мой голос дрожал. Я не чувствовала под ногами земли и воздуха, не чувствовала нихрена, кроме паники, которая поднималась из груди и сжимала горло. — Где я?! Ответь! Зажмурилась — бесполезно, ведь что с открытыми, что с закрытыми глазами было одинаково темно. Схватилась сильнее за юбку, за ремешок сумки, за что-нибудь, что могло бы меня удержать там, где не было никакой опоры. — БИЛЛ! — Мой крик стал тонуть в мареве глухоты. Мне казалось, что прошло слишком много времени, настолько было страшно, но скорее всего длилось это всё жалких несколько секунд. Да, жалкие секунды, во время которых я витала в полной тьме и пыталась совладать с застрявшим в глотке воздухом. Ещё чуть-чуть, и я задохнулась бы, но от этого меня спасла вспышка. Ослепительный белый свет заволок глазницы, я закрыла глаза — уже рефлекторно — и когда открыла их, мир вокруг изменился. Твердая земля под ногами, шуршащая чем-то вроде… гравия? На переферии зрения заплясали огоньки, хотя вокруг освещения было мало. — Ну как ты, не расплющило? — голос, который я ждала услышать в момент животного страха, прозвучал рядом только сейчас, и я почувствовала, как моей талии мягко коснулись, придерживая. Одно моргание. Зрение подводило, всё качалось и плыло перед глазами — огни расплывались в светящиеся пятна, гравий казался мягким, как вата. Голова кружилась, и к горлу подкатывала тошнота. — Твою… мать… — выдохнула я, хватаясь за рукав Билла, чтобы не упасть. — Что… что это было? — Небольшое перемещение, — просто ответил Билл, — Ты в порядке? — В порядке?! — я наконец опомнилась, подняла на него глаза, чувствуя, как мир понемногу перестаёт вращаться. — Я только что… мы только что… ГДЕ МЫ? — В Лос-Анджелесе, — он ухмыльнулся и чуть наклонился, вглядываясь в моё лицо. — У особняка, где проходит ужин. Дыши глубже, а то потеряешь сознание. Я и дышала, вообще-то. Глубоко, прерывисто, боясь опять оказаться в том мерзком вакууме, пусть даже и ненадолго. И пока восстанавливала дыхание, смогла обратить внимание на то, что на моих плечах лежал пиджак — чёрный, явно принадлежащий Шифру, пахнущий озоном, переплетающимся с розмарином и чем-то древесным, бодряще действующим на мой мозг. Когда он успел его накинуть? — Такое чувство, будто я головой ударилась. Сейчас бы… — Перекурить? — закончил за меня Билл, и на моих глазах быстренько достал из кармана тонкую серебряную пачку, выбил одну сигарету с золотистым фильтром, и протянул мне. — Ага… спасибо. — Я взяла. Пальцы мелко дрожали, когда я подносила сигарету к губам. Билл щёлкнул зажигалкой, прикурил мне, и стоило дыму попасть в легкие, как состояние из охреневшего переросло в просто непонимающее. Только тогда я полноценно подняла глаза перед собой. Действительно, мы были метрах в двадцати от огромного особняка. Роскошный дворец, с колоннами и лепниной, с высокими окнами, из которых лился тёплый золотистый свет. Дом, свалившийся в реальность прямиком из «Великого Гэтсби». Вдоль идеально стриженного газона тянулась аллея с античными статуями, на широком балконе второго этажа стояла пара. Женщина в длинном алом платье покуривала сигарету на мундштуке, пока мужчина в смокинге о чём-то эмоционально ей рассказывал. Фонтан в центре двора тихо журчал водой, подсвеченный снизу голубоватым светом. Всё здесь дышало богатством, вкусом и… подозрительным спокойствием. Такую вычурную роскошь я видела только в кино. — Присядешь? — спросил вдруг Билл. Я снова посмотрела на него, а он кивнул куда-то в сторону, где красовалась лавочка из кованного железа с витиеватыми ножками. Стояла она прямо у газона, позади нас, будто ждала, и я готова поклясться — секунду назад её здесь не было. Можно было бы засомневаться в своей адекватности, снова побежать сломя голову к психиатру и попросить прописать таблеток, но вот только внутри я не чувствовала больше ничего подобного. Потому что знала, всё это — не иллюзия, а реальность, которую с каждым разом Билл перестраивал, а мне оставалось только латать свежие швы в голове, дожидаясь появления новых. — Мы типа… телепортировались? — Я села, точнее, почти упала на лавочку. Затянулась снова и выпустила дым в вечернее небо, где звёзд было не видно, только блеклые вспышки шумного города далеко на горизонте. — Можешь называть это как угодно, — Билл сел рядом, но не вплотную, оставляя расстояние. — Только не говори про колдовство. — Серьёзно? И часто ты так делаешь? — Постоянно, а что? Ты бы предпочла выезжать сюда за сутки до и больше двадцати часов отсиживать задницу в машине? Я только махнула на него рукой и затянулась ещё, переводя взгляд обратно на особняк, на парадные двери, у которых стоял швейцар в ливрее, на дорожку, где неспешно прошел низенький мужчина с тростью и в толстых перчатках из крокодильей кожи — он тоже направлялся ко входу. — Ну и… — я замялась, беззвучно обводя рукой весь шик перед нами. — Как мне там себя вести? — Естественно. Поверь, ты слишком превосходна для этого муравейника, и присутствующие обязательно это заметят. — Шифр медленно забрал из моих пальцев сигарету, сделал крупную тягу, до самого фильтра и выбросил бычок в урну, — Пойдем, бедняги уже заждались шоу, — поднявшись, он распрямил свои широкие плечи, искусно принимая вид человека, который каждый день присутствует на подобных мероприятиях. Хамелеон долбанный. Мне ничего не оставалось, как, даже не спрашивая что он имеет ввиду под «шоу», подняться следом и взять его под предусмотрительно предложенный локоть.

***

Внутри оказалось ещё просторнее, чем можно было предположить снаружи. Мы вошли в огромный светлый зал под сводчатыми потолками, терявшимися где-то на высоте третьего этажа. Мраморные полы холодно блестели под ногами, переплетаясь вставками из тёмного паркета, уложенного замысловатой ёлочкой. Вдоль стен вздымались колонны с лепниной — витые листья аканта, женские головки, гирлянды из каменных цветов, — а между ними на потолочных карнизах горели бра, отбрасывая тёплые, маслянистые блики на лица гостей. Справа и слева наверх вели широкие лестницы, заканчивающиеся балконами, опоясывающими зал по всему периметру. На самом высоком из них, почти под самым сводом, устроился мини-оркестр: скрипки, арфа и рояль. Музыка лилась оттуда приглушённо, но чисто — словно с небес. Людей было много. Они шагали по просторам зала, останавливаясь небольшими группами, обмениваясь рукопожатиями, воздушными поцелуями и тихими фразами. Мужчины в смокингах и фраках, женщины в шикарных платьях, сверкающих тканями и камнями. Все такие… гладенькие. Чистенькие и ухоженные. С отстранёнными, деловыми лицами, которые редко улыбались по-настоящему. Тьфу! В центре первого этажа, прямо под люстрой из хрусталя и бронзы, был расстелен огромный ковёр. Без сомнения, персидский — его насыщенный кроваво-красный узор переливался в золотых и синих нитях, когда по нему проходили гости. На ковре, по кругу, стояло шесть кресел. Бордовых, с высокими спинками и подлокотниками в виде львиных голов. Между ними, в центре примостился круглый столик из тёмного дерева, инкрустированный перламутром. Я глядела на всё это и пыталась понять, что скрывается за этим безобидным названием «званый ужин», но над ухом жужжали голоса, и я не могла сконцентрироваться. — …и я настаиваю, что интерпретация символики в постмодернистской перспективе требует пересмотра самих оснований семиотики, — вещал седой мужчина в черной рубашке и с белой бабочкой (странноватое сочетание), размахивая бокалом с шампанским. — Вы согласны, профессор Шифр? Я стояла рядом с Биллом, чувствуя себя манекеном в витрине. Моя рука покоилась на его локте, и я отчаянно пыталась не смотреть слишком предвзято на всех этих людей вокруг. — Безусловно, — ответил Билл, и его голос звучал по профессиональному четко. Как минимум тот факт, что неизвестный мужичок назвал его именно «профессор» явно говорил об ожиданиях от Билла как от… человека науки? Или каким образом ещё можно выразиться, не знаю. — Однако не стоит забывать, что любой знак существует только в контексте своего восприятия. Смените наблюдателя — и символ обретёт новый смысл. Мужчина глубоко закивал, будто услышал величайшую истину, а не логическую взаимосвязь. Его пальцы нервно поправляли бабочку. — Это… это действительно так, профессор! Вы просто переворачиваете моё представление о… — неестественно резко, его взгляд скользнул вбок, ровно на меня, и обрел такую ясность, словно прежде он находился в трансе. — Оу… а я и не заметил, это… ваша спутница? — спросил он, довольно нагло тыча пальцем в сторону меня. И это не могло подействовать никак иначе, кроме как вызвать во мне только больше раздражения. Я почувствовала поднимающуюся обиду и дурацкое смущение. «Спутница», ха! Ну да. Звучало так, будто я здесь только для того, чтобы украшать локоть профессора. Конечно, сдержаться я не была способна. — Да, мистер, — я подала голос прежде, чем Билл успел открыть рот, — Хотя смотря что вы имеете в виду под «спутницей». Мужчина приподнял бровь. Билл, услышав мой голос, повернулся и едва-заметно улыбнулся. Его явно не смущало моё завуалированное хамство. — Ничего себе, — протянул незнакомец, — А вы дама с характером. Здесь редко встретишь таких, знаете ли. Женщины в научном сообществе обычно выступают в роли… как бы это сказать… молчаливых подруг учёных. «Это ты так любезно затыкаешь мне рот?» — держа на лице безупречную улыбочку, я насмехательски хохотнула: — И где же ваша? — Моя… кто? Не совсем вас понимаю. — Ну, ваша молчаливая подруга. Или вы пришли без со-про-во-жда-ющей? — слова медленно лились из моих уст, окутанные ядовитой оболочкой, — Наверное она предпочла вам какого-то более интересного ученого. Который… не болеет сексизмом, ну вы поняли о чем я. Под недоуменным, явно оскорбленным, и вопрошающим взглядом этого дурака, я безразлично отвела взгляд и повернулась к Биллу. — Позволишь, я отойду? Он, что всё это время глядел на меня и не мешал высказываться, теперь прямо и открыто поправил прядь моих волос, что так и не улеглась после нашего «перемещения». А затем обходительно кивнул. — Конечно, не заблудись. Я больше не стала ничего говорить, просто отвесила издевательский реверанс незнакомцу и пошла в сторону, где виднелся столик с бокалами шампанского. — Кучка снобов, — бормотала я, лавируя между гостями. — Какие к чёрту учёные? Здесь одни любители выпендрёжа и дорогих побрякушек. Оставались жалкие пару метров до заветного способа расслабиться, когда я столкнулась с кем-то плечом. — О, простите! — вырвалось у меня на автомате, как и инстинктивный шаг назад. — Я не… И вдруг меня накрыло. Дежавю. Липкое, тошнотворное, и абсолютно не выносимое. Я подняла голову и увидела… «Блять!» Передо мной стоял Харрисон. В темно-малиновом пиджаке, под которым, представьте себе, ничего не было! Кучка седых кудрявых волос с груди выглядывали из-под застегнутого борта с бархатной вышивкой. Как назло, мои глаза сначала вперились именно на это «великолепие». «Боже… у него что, фетиш какой-то? Или уже наступило лето?» — Мисс Рид, хвала небесам, я уже думал не повстречаю вас! — Его лицо было растерянным — и одновременно радостным. — Вы как обычно появились совершенно великолепно и неожиданно. — Ам… да. Добрый вечер, — я старалась не смотреть ему в глаза. Даже не могла побороть себя, чтобы выдавить жалкую улыбку. Один взгляд на его лицо неизбежно повел бы за собой взгляд на старческие губы, с которыми я… — Извините но, — делая шаг назад, я попыталась найти глазами Билла, — Мне нужно идти. — Постойте, прошу, — он протянул руку, но не коснулся меня, только перегородил путь. — Я ведь так рад вас видеть! Вы прекрасно выглядите. Это платье оно… вам очень идёт. — Спасибо, — я нервно хихикнула так и вглядываясь в кучу людей и лихорадочно соображая, как быстрее отсюда убраться. — Вы пришли одна? — Харрисон огляделся по сторонам, — Или с кем-то? — Не одна, конечно, — когда я поняла, что ничерта не могу разглядеть, оказалась вынуждена всё-таки взглянуть на любителя молодых студенток. — На такое мероприятие мне было бы сложно прийти в одиночестве, для меня здесь всё так незнакомо… Щеки мои пылали от отвращения к себе и своей напускной вежливости, и от отвращения к человеку, стоящему передо мной. Но старик наверняка воспринял румянец как знак внимания. Точно, ведь стоило мне поднять глаза, как он расцвел в выражении несказанного счастья. — Ах, простите мне мое любопытство. Признаться честно, я видел вас из окна получасом ранее, но не смог разглядеть с кем именно вы были. — Ясно. — я снова попыталась отступить, но он шагнул следом. — Мисс Рид, — понизил он голос до двусмысленного шепота. — Мне бы очень хотелось вновь извиниться за тот вечер. Я вёл себя неподобающе. Вы, наверное, подумали… — Я ничего не подумала, правда. Давайте просто… забудем. — Но я не могу забыть, — он резко приблизился, неизбежно окучивая меня запахом уже небезызвестного, но такого же мерзкого одеколона. — Вы ведь такая необыкновенная, Анабель. Я не встречал прежде подобных вам среди студенток. От такой откровенно бесцеремонной формулировки, сказанной пахабным тоном голоса, мне захотелось набрать в рот побольше слюней и выплюнуть их все ему в лицо. Простите, конечно, но я с вами честна. — Мистер Харрисон, — я сделала ещё шаг назад и сама не заметила, как упёрлась спиной в колонну. Людям вокруг было совершенно плевать, что меня прижимал выживший из ума старик! — Мне нужно идти. Правда. — Ну куда же вы так спешите? — его рука легла на колонну рядом с моим плечом, а губы почти коснулись мочки уха. — Мы даже не поговорили. А я так хотел узнать вас получше… — Думаю, вы и так уже достаточно знаете, — раздался голос за его спиной. Я прикрыла глаза и облегченно выдохнула. Билл стоял в двух шагах, скрестив руки на груди. Он пролепетал эту властную фразочку буквально нависая над ухом Харрисона. Теперь, рядом с мускулистой тушей Шифра, профессор в очках показался мне вдруг невероятно крохотным и жалким. Прямо-таки беззащитным. Но жалеть я его вот уж точно не собиралась. Потому что от понимания, что он решил припереть меня к колонне в открытую — и это явно был не финал его планов — меня передернуло изнутри. По великолепному лицу Билла поползла грациозная, хищная улыбка, когда Харрисон дрогнул от неожиданности, чуть не подпрыгнув на месте. Рука спасителя в черной перчатке аккуратно обхватила мои пальчики — крепко, но не больно, — помогая освободиться из мерзких тисков, а затем притянув меня к себе. — Анабель, моя дорогая, — обратился Билл бархатистым тоном, — Всё в порядке? Я сглотнула и просто кивнула, способная только молча следить за реакцией Харрисона — я буквально увидела, как его спина поникла от понимания, что нас отвлекли, а затем проследила за расширением его глаз. Ну, по мере того, как он оглядывал сначала меня, спасительно прижатую к мужскому боку, а затем и того самого, с кем я пришла — Профессор… Шифр? — его брови поползли вверх, а в голосе проскользнуло что-то похожее на испуг. — А я не знал, что вы… — И вам добрый вечер, Льюис, — перебил Билл и протянул ладонь для рукопожатия. Харрисон помялся секундочку, но всё же ответил на этот жест. Правда довольно сдержанно — вяло, неохотно, — и по его зажатым губам и напряженной челюсти мне показалось, что он забыл, как дышать. — Как ваше ничего? — Я… кхм! Благодарю, — пробормотал профессор, не отрывая глаз от лица Билла. В его взгляде больше не было самоуверенности. Только затравленная вежливость. — Всё хорошо. — В самом деле? — Билл не распускал рукопожатия, пока я недоуменно глядела на всю эту картину, и пока глаза Харрисона бегали из стороны в сторону, периодически умолительно врезаясь в меня, словно он ждал с моей стороны какой-то помощи. Жалкое зрелище. «Он что… боится его?» — пронеслось у меня в голове, и я даже растерялась от этой догадки. «Знает что-то про Билла? Нет, быть не может. Или…?» — Я, пожалуй, пойду, — Мистер Харрисон попытался вырвать руку из хватки Шифра, явно не желая оставаться с нами дольше положенного. Его голос уже срывался на фальцет. — Вы… позволите мне уйти? — Какой послушный, ты смотри! — усмехнулся Билл, повернувшись ко мне, и в его смехе было столько довольной силы, что у меня скукожился желудок. Хорошо, что льющаяся по залу живая музыка — плакучая скрипка и мелодичный рояль — заглушали этот мальчишеский хохот. — Ну конечно же позволю, не стоит так трястись. Он вернул взгляд на свою жертву, разжал пальцы и принялся педантично поправлять манжеты на своей белоснежной, поблескивающей под теплым светом шикарных люстр, рубашке. Харрисон хоть и был «свободен», но оставался на месте, как прикованный к полу. — Только сначала ты ответишь на вопросы моей милой ученицы, — расстегнув пуговички на рукавах, Билл закатал их до локтей и угрожающе приблизился к Харрисону так, что теперь он прижимался спиной к лепной колонне возле стены. Один открытый янтарный глаз сверкнул, и люстра над нами на секунду потеряла связь с электричеством, замигав. Я осмотрелась, чтобы понять, заметил ли это кто нибудь ещё, но всем было плевать. Они были слишком заняты танцами, выпивкой и бессмысленными разговорами. — Согласен? — Да… — тот хрипел так, будто ему наступили на кадык. Он смотрел на Шифра и постепенно терял живое выражение. Сначала страх, потом растерянность, потом вообще всё. Глаза становились пустыми, стеклянными, как у куклы — или у подгнивших рыб на рынке. И тогда Билл шагнул в сторону, жестом предлагая мне подойти поближе и… — Что? Что ты предлагаешь мне делать? Что с ним? — посыпались из меня вопросы — быстро, панически, в полголоса. Я охреневающе пялилась на старика, уже представляя, как ещё минута, и у него безвольно откроется рот, закатятся глаза и потекут на пол слюни. — Ничего страшного. Он словил дзен, не видно? — саркастично измывался Билл, но стоило мне недоверчиво схмурить лоб — «да какое там «дзен», он же в отключке почти!» — как он умело переключился на объяснения. Спокойный, как удав. — Всё с ним нормально, — заверял он, — Представь, будто бедолага выхлебал бутылку крепкого и теперь готов поведать тебе свои самые страшные тайны. — Палец Билла указывал на Харрисона, будто тот был его личной зверушкой, недавно прирученной. — А ты возьми и спроси его обо всем, что тебе необходимо. Легче мне не стало. Ни капельки. — Да он даже на ногах нормально стоять не может! — Анабель, — Заметив к нам интерес со стороны парочки недалеко стоящих гостей, Билл в миг закрыл своей широкой спиной Харрисона и встал напротив меня, отрезая весь мир, и, проникновенно заглядывая мне в глаза. — Давай обойдемся без паники, хорошо? У тебя есть возможность выведать у него любую информацию, просто воспользуйся этим. И всё, ладненько? — развел мой великолепный научный руководитель руками с крайне безобидным видом, будто и правда не понимал, что заставил человека превратиться в зомби. Вот уж точно — ему это было куда нужнее, чем мне. Судя по тому, как он старательно меня успокаивал и просил не наводить шуму. Правда, в моменте до меня не сумела дойти такая простая и очевидная истина. Одну секунду я просто смотрела на Билла и слушала его голос, подсознательно внушающий доверие, — в другую я выглянула из-за его плеч и уставилась на безвольный взгляд университетского профессора. — Только верни ему рассудок, господи, это же отвратительно… — я всё-таки осмелилась шагнуть к Харрисону, хотя внутри скреблось нежеланием. Тот лишь медленно двинул зрачками в мою сторону, как болванчик, пока Билл с любопытством принялся наблюдать за мной. На это шоу он так торопился, да? — Эм… — приходилось шевелить извилинами, чтобы кроме отвращения в мыслях крутились и дельные вопросы, — Вы же знаете кто владел той книгой, о которой я вам рассказала? — Да, знаю. — ровно потянулся скрипучий голос. Глаза мои на это сощурились от злости. Я, конечно, догадывалась, что он мне соврал и недоговорил, но не спросить не смогла: — И зачем тогда пригласили меня на этот ужин? Если я могла узнать про владельца книги от вас и не переться сюда, в это… — я осеклась, подавив желание высказаться погрубее. — Я, я, я… — Харрисона заело. Услышав это унизительное заикание, Билл раздраженно вздохнул и закатил глаза — мол, ну что за тряпка, — а затем встряхнул того за плечо. — Давай давай, не расслабляйся! — резво приказал Шифр. Но с каждым мгновением старику становилось всё труднее складывать слова в членораздельные предложения. Он просто мычал. — Я хотх…хотел в-а-а-с увид… гхр… увидеть. По-э-э-э-тому… — Так всё! Я поняла! — мне потребовались все остатки внутренней силы воли, чтобы не запаниковать. Вдох через нос, на полсекунды прикрытые глаза, мысленный счет до трех. И я быстро, почти выпалила, чтобы успеть, пока он окончательно не рассыпался: — Кто владел этой книгой? — Доктор… доктор Эдвин Брук, — Я запомнила это имя, сразу вбила его в память, чтобы не дай бог не пришлось переспрашивать. — П-о-о-следние пять л…крх… лет никто его н-е-е видел… Я могу… — Не нужно, — встрял Билл быстрее, чем бедолага сумел закончить. — Ты же сейчас свалишься. Ну и хлюпик ты, Льюис! — Не церемонясь, он легонько подтолкнул меня в сторону — всего лишь ладонью под талию, но я тут же отошла подальше, — и сам вновь приблизился к профессору. Наклонил голову, заглянул прямо в глаза, люстра как и вначале моргнула, единственный глаз Билла вспыхнул его внутренним, нечеловеческим светом, и он тихо, но весомо прошипел: — Теперь иди отсюда. Харрисон в ту же секунду тряхнул головой, и — о чудо! — обрел совершенно здоровый, румяный вид. — Я… что? — он огляделся, на секунду потерявшись в пространстве. Потом увидел нас двоих, и его лицо снова стало бледнее бумаги. — Ах да. Я, пожалуй, пойду. Приятного вечера! — И развернулся, почти бегом направившись к неизвестном направлении. Билл проводил его взглядом, хмыкнул, а затем повернулся ко мне. Его лицо сияло той самой довольной улыбкой, которая появлялась, когда он делал что-то особенно безумное. — Ну что ж, — он внимательно разглядывал меня, — А ты молодец. Держалась лучше, чем я ожидал. Впечатляет. Я покачала головой, чувствуя, как внутри всё перемешалось — облегчение, злость, какая-то непонятная пустота. И от этой пустоты вдруг захотелось просто… твою мать. Ну что со мной? Просто прижаться к нему. К его груди, к теплу, исходящему от его тела даже сквозь одежду. Это чувство возникало тупо потому что он стоял рядом. Я всё так и не могла этого объяснить. И это бесило. — Ты не сдержал обещание, — сказала я тихо, почти что шёпотом, глядя в сторону. Билл сразу понял о чем я. Его выражение стало чуть мягче. — Моё упущение, признаю, — он говорил без тени реального сожаления, — Но этот разговор был необходим. — Это же… отвратительно, — я наконец подняла на него глаза, — Неужели ты действительно способен просто превращать человека в овоща? Он не отвел взгляда, не принялся объясняться или оправдываться. Нет, конечно нет. Ему это было совершенно чуждо — сожаление, жалость, беспокойство — он этого не испытывал, и не скрывал такой своей натуры. Наверное это меня и притягивало. Такая откровенная невозмутимость своих совершенно диких принципов, искусно сочетающихся с проявлением странной, покровительственной заботы по отношению ко мне. — О, раньше я мог это делать даже не шевельнув пальцем. Тебя это пугает? Мимо как раз проплывал разносчик с подносом, уставленным бокалами шампанского. Он остановил его небрежным жестом, взял один за тонкую ножку и протянул мне. — Это напугает любого, Билл, — ответила я, принимая бокал и делая маленький глоток. Шампанское оказалось сухим, терпким, обжигающе-холодным. — Не чую страха, — он смотрел на меня со странной смесью интереса и одобрения, — Даже капельки. Максимум — замешательство. Стоит ли мне повторять, что это необычайная редкость? Я не нашлась, что ответить. Просто стояла, сжимая хрусталь, и слышала, как музыка из жизнерадостной какофонии переливалась, становилась тише, пока не умолкла одним только перебором рояля нескольких нот. Посмотрела наверх, где восседал оркестр. Все, кроме пианиста, замерли в ожидании. Они прикрыли глаза и наслаждались умелой игрой своего коллеги. Вот, стройная скрипачка подняла смычок и приставила его к своему инструменту. Еще на секунд тридцать она просто замерла, а затем подхватила рояль ровно в тот момент, когда тот издал тройной аккорд. Провела смычком на себя, заливая помещение высоким мурчанием. А за ней потянулась арфа. Как ни странно, но за таким изящным инструментом сидел мужчина. Он был худой, на вид невысокий и очень утонченный в своей внешности — бледный, с черными как смоль волосами, которые небрежно спадали ему на лоб, но он этого не замечал. Его аккуратные пальцы, чистые, не украшенные никакими брюликами, принялись перебирать тоненькие струны, вливаясь в мелодию идеально вовремя. И только когда я смогла в голове без осознания поймать ритм новой музыки, поняла, что заиграл вальс. — Потанцуем? — послышался голос Билла, который мог бы стать для моих ушей сейчас неуместным, но нет. Он прозвучал настолько шелковисто и тихо, что почти также прекрасно вписался в ноты, как арфа или скрипка, в рояль. Я порывисто отвернулась от почему-то так заворожившего меня зрелища, где каждый был полностью проникновенен к своему делу, и взглянула перед собой. Там в вопросе и предложении открылась крупная мужская ладонь, кожа которой была скрыта под блестящей тонкой материей. Я с секунду поглядела на неё, а потом подняла глаза. — Я… — Это поможет унять нервы, — опережая все мои сомнения, добавил Шифр, пока я в легком ступоре пыталась принять решение хочу или нет придаваться пляскам. Конечно, моя решимость всегда составляла большую часть собственного характера, и я всегда четко знала чего хочу, а чего нет. Но всё то время, проведенное рядом с Биллом или наедине с ним, если и дало мне какое-то понимание, так это то, что я невероятно в себе ошибалась все двадцать с лишним лет. Никакая я не смелая и не решительная. Нихрена я не знаю чего хочу на самом деле. А если и знаю, то способна, оказывается, бежать от этих желаний и скрываться от самой себя в страхе признать себя слабой или, чего хуже, влюбленной. Ведь любовь и есть самая большая слабость человека? И прежде чем я успела бы согласиться, или отказаться (хотя, если честно, я бы этого не сделала), он бережно забрал у меня бокал, поставил его на проходящий мимо поднос в руках официанта, и коснулся моих пальчиков. Легко, только кончиков, вместе с тем вопросительно заглядывая в мои глаза. — Если ты продолжишь так на меня смотреть, я засомневаюсь ещё сильнее и сбегу отсюда. — поделилась я великим откровением, на что Билл широко улыбнулся. Так странно, в первую встречу с ним, там, в лифте, я подумала: такой человек никогда в жизни не улыбается. А если и улыбается — то это совершенно ему не идет. А теперь в моем присутствии его губы украшала улыбка слишком часто, чтобы я смогла успеть к этому привыкнуть. — О нет, только не это, — лепетнул он, — Тогда я позволю себе обнаглеть и больше не задавать вопросов. Вальс продолжал литься сверху, а мужская рука уже скользнула по моей ладони выше, обвивая её уверенным прикосновением. Билл повел меня вперед, но в отличии от наглых шагов на университетском балу, где мы заняли самый центр толпы, сейчас он остановился предусмотрительно в самом пустом и отдаленном уголке, под балконом, где стоял, глядя в окно, только один скучающий парниша в старомодной рубашке. Не резво, не нахально, не с веселым и жадным настроем, как тогда. А с наставнической властностью, умеренной и непоколебимой, от чего становилось ещё более невыносимо от собственных чувств, которые я не могла позволить себе открыто проявить. Или боялась это сделать. Ведь что будет, скажи я честно всё, что чувствую? «Я даже не знаю, что чувствую… не уверенна, не…» — пусть. Моя неопределенность явно выступала преимуществом, ведь в таком случае Билл не мог прочесть этого. Не мог почуять. Его рука лежала на моей талии, вторая так и сжимала мою ладонь. Мы кружились поодаль от других пар, и я вдруг поймала себя на мысли, что совершенно не обращаю внимания на роскошь вокруг с самого захода внутрь этого замка — только на него. Сейчас например на то, как его плечо чувствуется под моей рукой. На его запах — с нотками недавно выкуренного табака и чего-то неуловимо холодного. На волевую манеру, прослеживающуюся даже в ведении танца. Он всегда точно знал и предугадывал, как нужно действовать, что нужно сказать. — Расслабься, — сказал Билл мне на ухо, легонько касаясь губами виска. — Ты не на плахе. — Здесь почему-то кажется, что именно на ней, — честно призналась я. — Знаю, — он скользнул рукой с талии к спине, пробежался пальцами по ребрам, поглаживая, а затем вернул руку обратно, — Но надо потерпеть. Мы танцевали с ним всерьез, не просто шагали вокруг своей оси, как школьники на вечерней дискотеке, а как и полагается — он делал шаг назад, я шагала вперед, он направлялся в бок, и я за ним. Только совсем медленно, не широко, без ненужной театральности и энергичности. Сама музыка она… не располагала к этому. Не представляете, насколько печальной была эта мелодия, насколько пронизывающей и неуместной для показушного званого ужина. Я ожидала бы её услышать где угодно — по телевизору на любимом Бабушкином музыкальном канале; на случайно-пойманной радио-волне в машине; в вечернем парке недалеко от моей школы, где по воскресеньям разные неизвестные музыканты приезжали с крохотным концертом; посреди грязной аллеи, где оседают уличные бродяги, для которых решил сыграть молоденький скрипач. И везде эта музыка заставила бы меня остановиться, послушать, возможно даже прикрыть глаза и задуматься о тех вещах, которые не приходят в голову под шум от машин на дорогах, или визги чьей-то ругани с соседней улицы, или банально во время пар под гундеж очередного зазнатого профессора. Но здесь, в этом огроменном доме полном вычурности и странных людей, всё, что я испытала от такого своеобразно-минорного вальса — ощущение, как холод вечернего зала пробирался под ткань моего платья. И только ладони у меня были теплыми, потому что они касались Билла. Можно ожидать, что по странной традиции, я уже должна податься к нему навстречу, но на этот раз это сделал он. То ли почуял мурашки, бегущие по моей коже, далеко не от воодушевления, то ли что-то другое — но он притянул меня за талию на себя, вынуждая прилипнуть животом к его торсу, а щекой к плечу. И пусть по началу меня одолели неловкость и смущение, ведь казалось что все на нас бесстыдно пялятся, уже через секунду я в блаженстве закрыла глаза и позволила себе согреться в его объятиях. И правда, дыхание стало глубже, и даже на Харрисона стало почти наплевать. Билл молчал до тех пор, пока музыка не стихла, и хоть я уже не хотела, чтобы танец заканчивался, он аккуратно отстранился, и сказал: — Ну как? Готова провести тут ещё часок? «Если бы мы этот час продолжили танцевать, то да.» — правда вслух я ответила только: — Может, нам уже пора? — и в надежде огляделась в поисках выхода. — Ещё нет, — уже не глядя на меня Билл качнул головой. Я попыталась проследить за его взглядом и вскоре поняла, что он был прикован к креслам в центре зала. — А что, что ещё нам надо сделать? Мои глаза шустро наблюдали за тем, как большая часть гостей расступились и принялись вставать поодаль от этих кресел, будто сейчас там начнется цирковое представление. Другая, оставшаяся, совсем маленькая часть, вышли вперед. Все были мужчинами, от чего я повела бровью, боясь поперхнуться очередным приступом наблюдаемого скрытого женоненавистничества. Пятеро по очереди заняли места в мягких креслах — кто-то с сигарой в зубах; кто-то с перекинутой нога на ногу, в туфлях из змеиной кожи; кто-то с моноклем вместо очков. «Что это за чепуха?» Одно кресло осталось пустым, все начали оглядываться в ожидании того, кому оно принадлежало, и я тоже. — Аукцион, — коротко пояснил Билл, ловко беря меня под талию и, не спрашивая, ведя вперед, к толпе наблюдателей. — Разыгрывается кое-что ценное. Помнишь, я говорил про интересную вещицу? — Помню. — Я осторожно кивнула. Стоило нам приблизиться ко всем остальным, как эти все начали расступаться, освобождая проход к пустому креслу. По тому, как Шифр настойчиво вел меня в самую гущу событий, я было подумала что… — Подождешь меня тут? — я не успела ответить и выдохнуть, потому что Билл уже последовал мимо кресел. Он подошел к широко улыбающемуся юноше с безумными глазами, что стоял чуть поодаль и поправлял свой красный галстук. Завидев Билла, тот отвлекся от своего внешнего вида и принялся радушно его приветствовать крепкими объятиями, попутно указывая на крупные напольные часы с боем. Они переговаривались о чём-то, похоже даже спорили, пока не пришли видимо к общему решению и… не обернулись в мою сторону. И я очень расстроилась, что у меня не было проблем со зрением, потому что не могла сделать вид, будто не увидела как Билл кротко поманил меня рукой к ним. И снова моя смелость проигрывала в самый неподходящий момент. — Кто? Я? — одними губами прошептала я, в ответ на настойчивый взгляд своего научного руководителя, возомнившего почему-то, что я должна сейчас пересечь дюжину членов закрытого научного клуба, пройти мимо высокомерных на вид мужиков, восседающих на своих бордовых «тронах» и подойти к нему, и тому безумцу, чьи глаза горели непонятным мне восторгом. Как мы там говорим, когда хотим избежать ответственности или не объяснять собственные поступки: у меня не было выбора? Я шагнула вперед, перебарывая трусость, но взглянуть перед собой не сумела — просто пялилась на собственные туфли, которые ступали по дорогому ковру. Уже через минуту я увидела подле своих, ноги Билла, и только тогда подняла взгляд. — Ну какая очаровательная особа! Билл, где ты её нашел?! — ворвался в мою голову колючий, басистый голос, принадлежащий тому странному типу. Я сжала зубы, но ничего не сказала, даже не посмотрела на него. Следом, послышался спокойный и умиротворенный тон Шифра. — Она не зверушка, Ирбис, чтобы я её где-то находил. Желаешь познакомиться, поболтаешь после мероприятия. Я жду твоего решения. — Ай, да ладно тебе! Откуда ж я знал, что всё настолько серьезно. — хоть Билл и стоял рядом со мной, этот тип сумел протиснуться и встать напротив, привлекая к себе моё внимание. Мне пришлось перевести на него ничего не выражающий взгляд. — Девушка, заинтересовавшая Билла Шифра… это удивительно, — он попытался упрямо приблизиться, но рука молчаливого Билла мгновенно отсекла эту возможность — она приподнялась, выступая между нами барьером. — Ирбис, держи себя в руках, ты знаешь, мне… — Знаю знаю! — перебил тот, безоружно приподнял ладони, но продолжил пялиться только на меня. Улыбка во все тридцать два не слезала с его лица. Оно было молодым, без единой морщинки, но складывалось чувство, будто его обладателю не слишком мало лет. — Я до усрачки тебя боюсь, дорогой, но не умею этого показывать. — Мне плевать, просто шевели языком быстрее, пока твои пузатые гости не разошлись от нетерпения. — он буквально приказывал этому Ирбису поторапливаться, но я не понимала зачем тут я. И решила наконец перестать изображать молчаливую куклу. — Очень прошу прощения, но… — Не надо извиняться, красавица, — впрочем, мою попытку высказаться быстро пресекли, — Ты верно не понимаешь, зачем тебя заставляют слушать нашу маленькую ссору? Дело в том, что сейчас здесь будет проводиться аукцион на вещицу с характером! И все эти любезные джентельмены пришли, потому что хотят заполучить её. А твой опасный покровитель… — яркие глаза Ирбиса на секунду метнулись на Билла, но встретив в ответ только скучающе-задолбанный и откровенно приказной, грубый, многозначительный взгляд, быстро вернул их на меня, — Желает, чтобы в нём поучаствовала и ты. А это, ну как бы тебе сказать, — худощавые пальцы завертелись в воздухе, овальные темные брови, идеально ровные, мечтательно приподнялись, — Немного не по правилам. Понимаешь? Не знаю, каким было сейчас моё лицо, но судя по разочарованному вздоху этого сангвиника, оно немногим отличалось от выражения Билла. — Какие вы унылые, Боже ты мой! Билл, ты уверен, что ей вообще есть смысл участвовать? Такое милое личико и такая нескрытая грубость. — Ты же любишь рисковать. Так рискни и не мочи штаны, — отозвался Билл беспечно, — Я бы мог просто заплатить тебе за эту вещь, но твоя любовь к азарту убедила меня не оскорблять тебя подобными предложениями. — Я не смогу тебе её продать при всем желании, она же принадлежит не мне! — Ирбис расхохотался. Я спиной чувствовала на нас раздраженные взгляды других участников. Тех самых «пузатых». — Но ты прав, я слишком люблю веселье. Пусть она попробует, на это будет… — и он снова посмотрел на меня. В это короткое мгновение его веки сузились, улыбка почти спала с лица, и я увидела, как белок в его глазах на секунду почернел. Только обнадеживающе стоящий рядом Билл помог мне не шарахнуться от секундного испуга. —…Увлекательно посмотреть, — наконец закончил он, и его лицо тотчас стало прежним. — Великолепно, — Билл кивнул и развернулся, увлекая нихрена не понимающую меня за собой. Мы шли так быстро к этим креслам, что когда оказались в кругу, я почти упала на свободное. Как оказалось, пока мы «болтали», сюда успели притащить ещё одно. Теперь мест было семь, и все оказались заняты. — Что про… — Слушай меня внимательно, сейчас здесь будет разворачиваться полная клоунада, — Шифр заговорил шустро, мне на ухо, сидя рядом, — Это не просто аукцион. Каждый из участников большая шишка, но в головах у них знаний максимум на экзамен начальной школы. Настоящие ученые как правило задрипанные бедняки, а потому среди этих пяти ты таких не встретишь. Глянь вон на того, — едва заметное, небрежное движение пальцем в сторону сидящего с другой стороны мужчины с папиросой меж грубых пальцев, которые снизу до верху были украшены перстнями. — Тобиас Никс, — продолжил Билл, и я машинально запомнила имя. — Владелец сети частных клиник. Считает себя гением диагностики, но единственное, что он умеет — это выкачивать деньги из перепуганных богачей. Его сильная сторона: наглость, он никогда не сомневается в своей правоте. А слабая: он туп как пробка в вопросах фундаментальной науки, хоть и обожает рассуждать о биохимии. Следом за кивком Билла, мои глаза метнулись к следующему — сухопарому старику с моноклем, в облегающем смокинге с золотой цепочкой от карманных часов, который сидел с каменным лицом и перебирал четки. — Слева от него — лорд Эштон. Британский коллекционер. Покупает всё, что пахнет древностью, и понятия не имеет, зачем ему это нужно. Он упёртый, не сдается, пока не проиграет всё. Правда вот его познания в истории ограничены парой сериалов, хоть старик и делает вид, что защитил в Оксфорде диссертацию. Дальше — толстяк в мятом пиджаке, который жадно пил шампанское и одновременно что-то жевал. — А это — Герман Кассель. Немецкий промышленник. Производит оптические приборы и думает, что разбирается в физике лучше самого Эйнштейна. Главный его цех в Мюнхене. Скажу по секрету, — Шифр театрально перешел на заговорщицкий тон, — У него карманы глубже Марианской впадины. Но это ему не помогает, потому что он абсолютно не умеет проигрывать, начинает психовать, ошибаться и сыпать чушью при первом же давлении. Четвертым оказался молодой парень — лет двадцати пяти, с холеным лицом и полуулыбкой человека, который никогда ни в чем не нуждался. Он сидел, развалившись в кресле, и лениво помешивал ложечкой чай в тончайшей фарфоровой чашке. — Саймон Ротшильд, — Билл произнес это имя с легкой насмешкой. — Младший отпрыск знаменитой династии. Только вот управляет семейным бизнесом не он, а его престарелая супруга. Забавно да? Она — мозг, стальные яйца и карающий меч. А он — вроде как номинальный глава, но на деле мальчик на побегушках. Его сильная сторона в том, что он умеет нравиться людям, ну… — Рука в кожаной перчатке отчужденно махнула, видимо изображая перед остальными отвлеченную беседу, —… Обаяние и язык подвешен. Но самое главное: он изменяет жене налево и направо. А если она узнает хотя бы об одном… — Билл сделал паузу, глядя на меня исподлобья с ухмылочкой черта, который всё про всех знает, — Скажем так, финансовые реки высохнут мгновенно. Поэтому его ахиллесова пята — страх разоблачения. Я метнула взгляд на этого самого Саймона. Тот, словно почувствовав моё внимание, подмигнул мне и поднял чашку в шутливом тосте. Я отвернулась. Последний, пятый — неприметный мужчина лет пятидесяти в серой тройке, который сидел неподвижно, как изваяние, и улыбался в пустоту. — Доктор Винсент Кроу. Единственный, кто похож на ученого, и действительно был им. Лет тридцать назад. Теперь он просто параноик, который участвует во всем, лишь бы не оставаться одному со своими мыслями. Поэтому, он слишком быстро выдыхается. Мозг ещё работает, но концентрации хватает на два вопроса максимум. Но вот чего у него не отнять — так это опыт. Он многое видел и потому многое помнит. Я метала глазами от одного к другому, едва успевая переваривать информацию. Внутри росло нехорошее предчувствие. Нутром я чувствовала: эти знания мне пригодятся. Но зачем? Зачем меня притащили сюда?! — Почему ты мне это всё рассказываешь? — наконец зашипела я, когда Билл замолчал хотя бы на пару секундочек. — Зачем блять, объясни мне на милость, я тут? Он посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом, явно не смутившись несдержанному сквернословию. — Потому что играть будешь и ты. Ну, очевидно же. Я поперхнулась воздухом. — Играть? Что значит играть? — Это необычный аукцион, Анабель. Игра, квиз, извращенный покер, у вас у людей кучу названий, выбери любое, — заиздевался Билл. Но я не поддалась на эти шуточки. Вперила в него гневный взгляд, требующий немедленно объяснить в чем именно суть, раз свалить отсюда у меня уже не выйдет. На удивление, меня поняли: — Запоминай, у каждого участника изначально есть фишки — символические деньги. И каждому дается право задать в ходе игры всего три вопроса. — Вопроса? — влезла я, потому что не понимала и боялась что-то упустить. Но меня остановил жест «замолчи и потерпи пожалуйста», который Билл использовал, приподняв один палец наверх. — Круг идет по ходу часов, начиная от туда, куда укажет стрелка на этом столе, — он кивнул на массивный круглый стол в центре, между креслами, с выгравированной стрелкой. — Ты задаешь вопрос любому из участников на выбор, называя сумму, которую ставишь. На подобии: «Доктор Кроу, сто тысяч. Каков принцип работы квантового туннелирования в полупроводниках и бла бла бла?» Если он не отвечает, то платит тебе эти сто тысяч. Вопрос переходит по кругу к следующему участнику, сумма повышается на половину от изначальной. Поняла? — То есть, если я спросила и мне не ответили — я в плюсе? — переспросила я, стараясь уложить всю эту кашу в голове. — Именно. Поэтому нужно задавать то, на что ответить будет проблематично, — он снова поднял палец. — Но, на слишком сложный вопрос может не ответить никто — тогда он переходит по второму кругу с повышением ставки, и в конце концов ты сама можешь попасть в ловушку, если кто-то переадресует его тебе. — Если это мой вопрос, то какая разница? Я ведь знаю ответ или… — я задумалась, — Некоторые наверняка задают то, чего сами не знают. Лишь бы посложнее, да? Билл кивнул. — В конце, лот забирает тот, у кого больше фишек. Либо если у всех, кроме одного, остается меньше двух фишек — игра заканчивается досрочно. — А что происходит, если на вопрос всё-таки отвечают? — я чувствовала, как начинает кружиться голова. — Задающий обязан отдать ответившему ту сумму, которую сам поставил на свой вопрос. — Но это безумие. Ответь уже наконец, за каким чертом ты втянул в это меня? Билл закатил глаза — быстро, беззлобно. — Ты себя сильно недооцениваешь. Я открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент высоко под сводами зала грянули фанфары — яркие, театральные, словно на дорогом телешоу. Оркестр на балконе быстро смолк. Все взгляды устремились в центр круга. Туда, легкой, почти танцующей походкой, вышел Ирбис. Сияющий всем своим помпезным видом, его красный галстук горел алым на фоне светло-серой рубашки, а глаза сверкали каким-то больным, предвкушающим блеском. Он раскинул руки в стороны, словно собирался обнять весь зал, и заговорил — зычно, с актерской интонацией: — Господа… — как полагается всем шоуменам сделал паузу, обвел каждого взглядом, а затем, заметив меня, отвесил отдельный, шутовской поклон. — …и дамы. Добро пожаловать на наш маленький, но от этого не менее сладкий вечерний аукцион! Гул голосов стих окончательно. Даже тот толстяк Кассель перестал жевать. Ирбис прошелся по кругу, заглядывая в лица участников и зрителей. — Сегодня у нас, как обычно, собрались сливки общества. Те, кто привык получать желаемое, щелкнув пальцами. Но не здесь, мои дорогие, — он, явно переигрывая, погрозил кому-то кулаком. — Здесь ваши деньги не работают. Здесь работает только ваша голова. Ну или то, что от неё осталось!!! Несколько мужчин хмыкнули. Саймон Ротшильд даже не улыбнулся — он продолжал помешивать чай. — Позвольте представить вам участников, — Ирбис начал обходить кресла, — Лорд Эштон, хранитель древностей, который, надеюсь, сегодня запомнит хотя бы одно имя собственное. Эштон недовольно поджал губы. — Герман Кассель, наш дорогой промышленник, у которого оптические приборы видят дальше, чем он сам. Кассель обиженно засопел. — Тобиас Никс, который лечит богатых и, к сожалению, до сих пор не вылечил собственную самоуверенность. Никс хмыкнул и затянулся папиросой, пуская дым в потолок. — Доктор Винсент Кроу, единственный, кто, возможно, помнит, что такое настоящая наука. Кроу кивнул, не меняя выражения лица. — Саймон Ротшильд, который, как поговаривают, здесь только потому что его попросила супруга. Саймон на секунду замер, ложечка звякнула о край чашки, но он быстро взял себя в руки и криво усмехнулся. «Видимо… это и правда его больная тема» — успела подумать я, прежде чем Ирбис остановился возле нас. Его взгляд метнулся к Биллу, затем ко мне. Улыбка стала шире. — Профессор Билл Шифр, — Ирбис прижал руку к груди. — Мой любимчик. Тот, кто в любой игре остается в выигрыше, даже не поднимая пальца. И его… — он на секунду замялся, а затем его глаза потемнели, — Его протеже. Мисс Анабель Рид. Все взгляды скрестились на мне. Любопытные, оценивающие, недобрые, равнодушные и насмешливые. Тобиас Никс, например, выпустил дым в мою сторону, будто проверяя, чихну ли я. А Доктор Кроу перевел на меня взгляд и… слегка приподнял уголок верхней губы, брезгливо что-то прикидывая. — Мисс Рид, — Ирбис поклонился уже лично мне, — вы — наша звезда сегодняшнего вечера. Никто не ожидал, что в этом клубе появится такая… изысканная неожиданность. Мои щеки ожидаемо вспыхнули. Я не знала, куда деть глаза, и уж тем более не собиралась ничего отвечать. Зато Билл, сидящий рядом, вальяжно перевалился на другой край кресла и протянул мне низкий граненый стакан чего-то крепкого, но не вложил в руки, а положил на подставку в подлокотнике — мимолетно касаясь моего открытого предплечья. Жест, который можно было истолковать как поддержку… или как предупреждение. Я благодарно кивнула, не сдержалась и сделала добрый глоток этой спиртовой горечи, сразу пожалев об этом. Ни закусить, ни откашляться толком. Оставалось надеяться, что мои глаза не начнут слезиться через пару секунд, потому что за мной продолжали наблюдать, в том числе и Ирбис, хоть он и был занят профессиональным рассказом о правилах игры. Когда этот тип отошел от нас на безопасное расстояние, я, глядя на него, чуть наклонилась к Биллу. — Этот Ирбис, — шепнула я, почти не разжимая губ. — Я видела его глаза. Кто он? Билл не повернул головы, ответил так же тихо: — Обычный упырь. Я замерла. — Ч… чего?! — голос сорвался на писк, но, к счастью, бас Ирбиса перекрыл мою реплику. Я беспардонно повернулась к Биллу, таращась на него округлившимися глазами. — Ты имеешь в виду… настоящий?.. — Ты же любишь мифологию. Удивляешься существованию клыкастых? Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. В горле пересохло окончательно. А вещание тем временем переходило к завершающему этапу: — По традиции, — мелодраматично, рука Ирбиса взметнулась вверх, — сама вещь будет показана только после окончания аукциона. Так ваша игра будет слаще! — он оскалился в улыбке, и мне на секунду почудилось, что клыки у него чуть длиннее, чем положено человеку. Или не почудилось? — Начнем же нашу игру. Крупье, прошу! — Не волнуйся, — шепнул мне Билл, заметив мой побелевший вид. — В твоей вампирской книжке нет ничего общего с реальностью. И вряд ли ты встретишь ему подобных когда-нибудь ещё. — Обнадежил, — Я понимала, что никаких ответов сейчас не получу. Глаза так и следили за… упырем-ведущим (Господи, прикончите меня, если это правда!) теперь уже с опасливым интересом. Из-за колонны бесшумно вышел высокий паренек во фраке. В руках он держал поднос с семью стопками фишек. Бледно-зеленые, красные, черные, на каждой из которых было выгравировано число. Номинал долларов. Я мельком глянула на самую крупную — сто тысяч. И нервно сделала ещё глоток алкоголя. Крупье, тем временем, начал обходить участников. Каждому он выдвигал из-под подлокотника кресла небольшую дубовую столешницу, которая появлялась с правой стороны, словно по волшебству, и аккуратно выкладывал фишки. Потому когда очередь дошла и до нас, я услышала характерный щелчок — столешница выдвинулась по мою правую руку. Я смотрела на ровные столбики фишек, на черные цифры, и внутри нарастала тихая паника. — Они правда не знают, на что играют? — я незаметно кивнула на остальных участников, прокручивая в голове реплику Ирбиса о том, что лот покажут лишь после. — Они — нет, — спокойно ответил Билл. — Люди уже не могут выдумать как ещё изловчиться, чтобы развлечь свои несчастные мозги. Приз не самое важное. — Но не для тебя, — я понимающе кивнула, ведь наконец поняла какова была стратегия, — играть с теми, кому не важен приз, а только процесс. Умно. И ты мне не скажешь, что разыгрывают? В ответ он лишь качнул головой в отрицании. — Ясно. А что насчет того, что у меня нет… — я склонила голову, присматриваясь к номиналу. Верхняя фишка, зеленая, с цифрой «10 000». Дальше красная — «25 000». Чёрная — «100 000». И так — стопка высотой с ладонь. — Миллиона? Билл посмеялся. Громче, чем следовало — и несколько голов повернулись в нашу сторону. Но он явно плевал на чужое внимание, ведь бесстыдно взял с моей столешницы самую толстую фишку, покрутил её между пальцами — красиво, как фокусник, — и расслабленно встретился со мной взглядом. — Ты серьезно? — притворно-сочувственный тон, глаза сверкнули, — А где же они? Блин, Анабель, ну я же просил тебя взять с собой кошелек! У меня отвисла челюсть. — Думаешь, что сейчас время для твоих приколов?! Его улыбка стала откровенно дразнящей. — Ни капельки. Имей же совесть, студентка. Кто ж на званый ужин без денег приходит? Я задохнулась от возмущения. Но ответить не успела — Ирбис звонко хлопнул в ладоши. — Фишки розданы! — провозгласил он, и оркестр на балконе заиграл быструю, захватывающую мелодию. Она лилась не громко, но упруго, заставляя сердце инстинктивно биться в такт от пожирающего волнения. Я даже в покер не умела играть, только в самого простого карточного дурака. Все эти настолки, угадайки, игры на эрудицию — я благополучно их избегала, потому что ненавидела мериться, извините, причиндалами. — Господа, позвольте представить вам главного арбитра нашего вечера — Фортуну! Крупье отошел в сторону, остановившись ровно посередине. Ирбис кивнул ему. Тот нажал на что-то под столом, и уже в следующий миг центральный круглый стол с глухим, тяжелым щелчком пришел в движение. Я завороженно уставилась на то, как мебель принялась вращаться. Золотая стрелка на деревянной поверхности скользила по гравированным рунам, мимо кресел, мимо напряженных лиц. Медленно. Плавно. И остановилась. Между мной и Биллом, а затем едва-живо накренилась ещё немножко влево, буквально на жалкий дюйм. И теперь острие указывало прямо на меня. «Естественно… могло быть по-другому?» Повисла тишина. Эксцентричный ведущий радостно вскинул брови, и его лицо исказилось в подобострастном, восторженном, маньяческом хохоте. — О, мисс Рид! — он картинно развернулся в мою сторону. — Судьба сама просит нас поддаться этикету и уступить даме. Что ж… Первый вопрос за вами! Думайте с умом. Я сидела, вжавшись в спинку кресла, и чувствовала, как пять пар глаз впились в меня. Ждут. Оценивают. Смотрят, что сделает эта девчонка, которую притащил с собой Шифр. Никс лениво улыбался, посасывая уже вторую папиросу. Эштон смотрел сквозь. Кассель не скрывал удивления. Ротшильд явно пытался со мной заигрывать, дергая бровями. Доктор Кроу просто ждал. Я скользнула взглядом дальше — на зрителей, что стояли полукругом за креслами. Десятки лиц. Шёпот. Любопытство. Наконец я посмотрела на Билла. Он, откинувшись на спинку кресла, постукивал пальцами по подлокотнику и украдкой смотрел на меня с тем выражением, к которому я уже начала привыкать. Не подсказкой, как себя вести, не с давлением. Просто — с уверенностью, что всё будет именно так, как он запланировал. Приглашающий кивок, и в моей голове сквозь собственные мысли выплыл его голос, промуклыкавший: «Давай». «Это пиздец», — подумала я, адресуя это ни Биллу, ни себе, а всей ситуации. А вслух, стараясь, чтобы голос не сорвался в нечто жалкое и ничтожное, сказала: — Кхм, Хорошо. Тогда вопрос… — имена в голове заплясали, как и варианты задачек, секунды тянулись тошнотворно долго, ладошки уже вспотели, но я сумела выбрать: — к лорду Эштону. Тот даже бровью не повел. Какие они здесь все мерзкие, ей Богу. Ирбис оскалился. — Ставка?! Ваша ставка, прелестная мисс! — Д… пятьдесят тысяч. Для них всех это явно были не деньги (можно мне также). Но я подумала: кто воспримет меня серьезно, если первой же ставкой возьму и объявлю уж совсем крупную сумму? Какой бы я не была калекой в плане азартных игр, почему-то сейчас не сомневалась — ни одна выигрышная стратегия не предполагает разбрасываться деньгами с самого первого хода. Крупье подошел ко мне, забрал две фишки номиналом в двадцать пять тысяч и положил их на стол. Затем бас упыря воскликнул: — Ставки сделаны. Слушаем вопрос! Оркестр медленно стих, я помедлила на секунду, собираясь с мыслями, вспоминая сначала слова Билла про Эштона:«… его знания истории заканчиваются на просмотре сериалов…». Затем визуализируя самых мерзких преподавателей из универа с самыми мерзкими вопросами, которым если и был ответ, то только в их дурацких головах. — Лорд Эштон, — произнесла я наконец, глядя прямо на его каменное лицо. — Назовите точную дату и обстоятельства гибели последнего представителя династии Палеологов, правившей Византией. И объясните, каким… каким образом его предполагаемая подпись оказалась на документе, который был подписан спустя двадцать лет после его смерти. В зале стало очень, очень тихо. Эштон медленно перевел на меня взгляд — и впервые за весь этот десяток минут посмотрел на меня не как на пустое место.

***

Зрители шептались. «А она сама знает ответ?..». «Кажется я помню, читал об этом в одном интересном издании…». «Что за вопросы?! Пф, школьная программа.» «Девчонка явно ошиблась дверью.» — их шепотки слились в единую фальшивую ноту, которая добиралась до моего слуха словно писк комара, залетевшего через окно среди ночи. Он заставляет дергаться, больно хлопать по собственному лицу в попытке прибить засранца, но каждый раз увиливает и продолжает назойливо пищать. — Мисс Рид? — писк унялся, и я подняла голову от складочек на платье, к Ирбису. Он облокачивался локтем о те самые явно древнейшие огромные часы у стенки и выжидающе смотрел на меня. — Да? — Лорд желает воспользоваться правом смены вопроса. Каков ваш вердикт? — поинтересовался Ирбис явно не в первый раз, но я как обычно улетела в дебри собственного сознания. «Право смены? Что?» «А, забыл об этом идиотском правиле. Прости дурака, — я едва успела себя заставить не дернуться от опять возникшего в моей голове голоса Билла. Хоть и хотелось сейчас настойчиво потребовать делать это хотя бы с предупреждением, я не смела даже взглянуть на него, а делала вид, будто загадочно размышляю. — У каждого участника есть один шанс сменить направленный на него вопрос. Но это неизбежно влечет повышение его цены в полтора раза.» «Он что, сразу посыпался? Или это какая-то хитрожопая тактика?» «Поболтаем попозже Анабель, от тебя ждут ответа. Ну, если ты конечно не хочешь, чтобы все подумали, будто ты от шока оглохла.» — Мисс… — Нет. — опередила я Ирбиса, — Вопрос остается прежним. Мне повторить, Лорд Эштон? «Умница» — похвалил меня Билл в моих же мыслях. Лорд медленно перевёл взгляд на меня. В нём не было злобы. Было что-то вроде… любопытной настороженности. — Я не знаю ответа, — произнёс он с достоинством, которое, впрочем, не могло скрыть его поражения. И Крупье сразу подошёл к нему, забрал две фишки и переместил их в центральный стол. Теперь там лежали четыре. — Вопрос переходит к соседу лорда Эштона, — провозгласил Ирбис, указывая на кидающего в рот грецкие орехи Касселя. — Господин Кассель, ваша очередь. Сумма ставки увеличивается на половину от изначальной. Теперь она составляет… — он выразительно посмотрел на крупье. — Семьдесят пять тысяч, — ровно произнёс тот. — Сумма на столе — сто тысяч. Кассель крякнул, вытер вспотевший лоб платком и заговорил. Голос у него был скрипучий, с сильным немецким акцентом: — Палеологи. Константин XI Палеолог погиб двадцать девятого мая 1453 года при взятии Константинополя османами. Обстоятельства… м-м… он сражался в последнем бою, скинул императорские регалии и погиб как простой воин, в толчее у ворот, так что его тело не нашли. А подпись… — он замялся, но тут же нашёлся: — Подпись поставил кто-то из его родственников, возможно, брат, который пережил падение империи и использовал имя последнего императора для придания веса документам. Ирбис поднял бровь. Зал зашептался. — Милый, дорогой наш Кассель, — Ирбис а-ля сочувственно вздохнул, — ваш ответ… близок к истине, но, увы, не полон. Обстоятельства гибели Константина вы описали верно, однако подпись… Подпись принадлежит не родственнику, а вот кому же она принадлежит?! Ну-ка, Крупье, вопрос не засчитан. Ставка увеличивается, переходим к следующему! Фишки Касселя — ещё три по двадцать пять— отправились в центр, а вопрос двинулся дальше. Тобиас Никс, глядя на сто семьдесят пять тысяч на столе, просто пожал плечами и выдал какую-то чушь про генетическое наследие Палеологов. Он, что деньгами задницу вытирает, раз ему настолько плевать? На такое поведение наш не скупой на эмоции ведущий скривился и отправил его фишки следом — теперь мой вопрос стоил больше ста пятидесяти тысяч. Сколько было на столе в выигрыше? Даже не хочу считать. Саймон Ротшильд попытался отшутиться, сказал что-то про «династические браки и поддельные документы в банках», но ответом это можно было назвать с огромной натяжкой. Крупье забрал и его вклад. — И кто же, кто же ответит нам на этот чудесный вопрос? — Ирбис развёл руками, обводя полукруг участников. — Мисс Рид, вопрос принадлежит вам, вы вне очереди. Доктор Кроу? Кроу медленно покачал головой — не столько «не знаю», сколько «не хочу». — Остаётся… — рука Ирбиса с шарахающимся уважением указала на Билла, который до этого момента сидел неподвижно, наблюдая за происходящим с излюбленным видом Чеширского кота. — Профессор Шифр! Сумма обязательной ставки теперь составляет… крупье? — Триста семьдесят восемь тысяч долларов, — отрапортовал тот, — Выигрыш — семьсот двенадцать тысяч долларов. Билл усмехнулся. Выпрямился в кресле, поправил манжет — движение спокойное, почти сонное, — и заговорил. Голос его был мягким, но каждое слово падало в тишину, как камешек в воду: — Константин XI Палеолог погиб 29 мая 1453 года. Его тело, как верно заметил господин Кассель, так и не было найдено. Однако подпись на документе, датированном 1473 годом, — это не подпись родственника и не подпись самозванца Иоанна, как диктуют некоторые учебники. Это подпись, выполненная… секретарём Константина, который пережил падение Константинополя и двадцать лет спустя всё ещё ставил автограф своего господина на грамоты, пытаясь сохранить иллюзию живого императора для тех, кто готов был поддержать восстание. Документ был частью фальсификации, организованной одним из греческих монастырей, и «подпись» Палеолога — это не более чем почерк писца, который слишком хорошо знал, как выглядит оригинал. Ирбис хлопнул в ладоши, и звук этот разнёсся под сводами зала. — Великолепно! О, как чудесно! — чуть ли не орал он, — Профессор Шифр даёт полный, исчерпывающий ответ, с историческими подробностями и скандальными деталями! Выигрыш с вопроса — победителю! Мисс Рид, вы лишаетесь почти миллиона, так как ответ вам успели дать в первом кругу. Не вешайте нос! Я смотрела, как крупье сгрёб со стола все фишки — и мои, и добавленные остальными — и аккуратно переложил их к Биллу. Тот даже не взглянул на выросшую горку, только чуть заметно кивнул. — Итак, — Ирбис выдержал паузу, сложил пальцы домиком и в предвкушении начал ими друг по другу стучать, — право задавать вопрос переходит по часовой стрелке к следующему участнику. И это Герман Кассель! — объявил Ирбис. — Ваш ход. Ставка — на ваш выбор. Кассель, явно злой после неудачного ответа, шумно выдохнул и, выставив на стол две чёрные фишки по сто тысяч, рявкнул: — Вопрос к Никсу! Какая молекулярная формула у хлорофилла b и чем его спектр поглощения отличается от хлорофилла a? Никс, до этого блаженно наливающий себе в бокал виски, замер. Он открыл рот, закрыл. Сказал что-то про «красный край», но Ирбис, посоветовавшись с крупье, покачал головой: — Неверно, увы. Формула не названа, спектральные характеристики перепутаны местами. Крупье, фишки Никса — на стол. Вопрос переходит! На этот раз отвечали долго. Кто-то бормотал про магний, кто-то про порфириновое кольцо, но никто не дал точного ответа. Я тоже не знала его. Круг почти замкнулся, когда слово снова перешло к Биллу. Тот вздохнул — нарочито устало — и на одном дыхании выдал спектры, цифры и ещё какую-то формулу, от которой у меня голова пошла кругом. Я уже не удивилась, когда ведущий в восторге запрыгал. Фишки снова уплыли к Биллу. Кассель побагровел, но промолчал — только сжал подлокотники так, что побелели костяшки. — Право задавать вопрос переходит к Тобиасу Никсу! — объявил Ирбис, явно наслаждаясь процессом. Никс, не глядя ни на кого, спросил мистера Кроу о каком-то древнегреческом лекарстве, и Кроу, подумав секунд десять, ответил правильно. Никс скривился и отдал свои фишки. Вопрос Саймона Ротшильда Эштону о «происхождении этрусков» провалился — Эштон что-то сморозил про Трою, и вопрос ушёл к Кассилю, а потом к Никсу, а потом обратно к Биллу — и снова ответ был точным, как удар скальпеля. Я сидела, наблюдала и чувствовала, как фишки у всех тают. Три вопроса. Один я уже задала — и хоть на него никто из обычных людей не ответил, Билл всё равно забрал мой выигрыш себе, потому что отвечать начал он — великая всезнайка. Второй вопрос я должна была задать после того, как очередь вернётся ко мне по кругу. Но пока этот круг шёл, меня никто не спрашивал, лишая возможности заработать фишек. Словно я была не участником, а декорацией. Глаза мужчин скользили по мне, но ни один не направил свой вопрос в мою сторону. Даже Кассель, который психовал и уже дважды ошибся, предпочёл спросить Никса, а не меня. — И снова очередь возвращается к мисс Рид, — наконец объявил Ирбис, когда стрелка под волей пальца крупье, что носил белые перчатки, остановилась напротив меня. — Ваш второй вопрос, мисс. Ваша ставка. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Пятидесяти тысяч не было, они затерялись где-то в башенках на столешнице Шифра. Позади шёпот, впереди — пять пар глаз, прожигающих дыры. И хоть я так и не верила в себя и какую либо пользу от своего присутствия здесь, всё-таки постаралась вспомнить рассказ Билла. Про Касселя: «он абсолютно не умеет проигрывать, начинает психовать, ошибаться и сыпать чушью при первом же давлении». И правда, первый круг его неплохо так помотал — сидел себе, набычившись, и барабанил пальцами по подлокотнику. Потный лоб, взгляд исподлобья. Оставалось придумать вопрос. Такой, чтобы ударить наверняка, на который он в теории мог бы ответить правильно, но не сумеет, потому что от злости перестанет соображать. Я оглядела его — упитанные, холеные пальцы, которые, наверное, привыкли только подписывать чеки, а не держать микроскоп или калькулятор; надменное лицо, которое, казалось, говорило: «что эта девчонка может мне противопоставить?». И решила: пусть вопрос будет не о науке, никто же не говорил, что обязательно надо поднимать подобные темы. Пусть он будет о том, чем он, по идее, должен владеть в совершенстве — о его собственном бизнесе. И пусть он будет максимально конкретным. Не ответить на то, что действительно должен знать куда более унизительно, чем не вспомнить исторические датировки. — Господин Кассель, — сказала я, опустила глаза на фишки и выдвинула вперед нужное количество, — Моя ставка двести пятьдесят тысяч. Вопрос: назовите размер ежемесячных отпускных выплат сотрудников вашего цеха в Мюнхене за прошлый финансовый год с точностью до цента. Я слышала, как тихо расхохотался Ирбис, и как довольно промычал Билл, а ещё я увидела, что Никс с подобием на уважение выпятил нижнюю губу. А вот несчастный немецкий промышленник поперхнулся. Сначала он просто вытаращил глаза, потом рот его открылся и застыл, как у рыбы, выброшенной на берег. Палец взметнулся в воздух, чтобы ткнуть в меня, но так и замер в полудвижении. — Что? — прохрипел он. — Что за… это не научный вопрос! — Вопросы могут быть любыми, — мягко напомнил Ирбис. — Мы обсуждали это в начале. Мисс Рид, вы настаиваете или дадите шанс джентельмену воспользоваться сменой вопроса? — Настаиваю, — просто ответила я. Кассель как мне и нужно начал краснеть — прямо буряк, который вот-вот лопнет. — Я… я не помню! — рявкнул он. — И никто не помнит! Какая глупость! Кому нужно знать такие… такие ничтожные цифры?! — Ну Господин Кассель, вы что, — Ирбис вздохнул с наигранной печалью, — неужели это ваш окончательный ответ? — Да как вы… это провокация! Я требую сменить вопрос! Я молчала. Ирбис посмотрел на меня. — Мисс Рид, спрошу вас ещё раз, вы позволите сменить вопрос? «Ага, ещё чего. Сам бы он сменил, будь на моем месте?» — Нет, — только сейчас комок тревоги стал покидать моё тело, что позволило заметно расслабить плечи и даже неспешно, с легкой кокетливостью закинуть нога на ногу. Наверное всё потому, что перед нами лежали пластиковые мини-блинчики, а не настоящие купюры. Просто не позволяла себе думать, что если выиграет кто-то из этих пяти, то я все свои ставки на вопросы должна буду превратить в настоящие деньги и отдать победителю. — Вопрос остаётся прежним. Кассель вдруг неуклюже вскочил. Кресло скрипнуло, отъехало назад. — Я не знаю! — заорал он. — И знать не хочу! Это унизительно! — Боже, не позорьтесь вы так, уважаемый, — лениво протянул Ротшильд, не поднимая глаз от своих запонок, которые он поправлял. — Так всё, закончим балаган! Крупье, — Ирбис кивнул, и тот молча забрал фишки уже больше растерянного, чем рассерженного Касселя — две черные и много зеленых — и выложил их на стол горкой. — Вопрос переходит к следующему. Никс пожал плечами — не знаю. Эштон сухо произнёс: «Я не имею отношения к цеху Касселя» — и фишки его тоже ушли в центр. Ротшильд попытался угадать: «Три тысячи евро?» — Ирбис покачал головой. Кроу назвал цифру в долларах, сбился на центах, и крупье увёл его фишки следом. И снова — последний в кругу. Билл. Он не торопился. Уперся рукой в подлокотник, вытянул ноги и скрестил их, задумчиво потёр подбородок. — Господин Кассель, — разрушил тишину Шифр, и голос его воплотился в участливой ипостаси, — Вы могли бы попросить помощи из зала, наверняка там нашлось бы парочку уволившихся, как думаете? — он на мгновение обернулся назад, как если бы там в действительности был бывший сотрудник Касселя. — В общем, в прошлом финансовом году компания выплатила сотрудникам сборочного цеха в Мюнхене отпускные в размере ровно четырёх тысяч двухсот тридцати евро и семидесяти четырех центов на человека. Средняя цифра за год — три тысячи девятьсот двенадцать евро и восемьдесят два цента. Кассель замер. Потом медленно сел обратно в кресло, глядя перед собой остановившимися глазами. Эштон издал восхищённый смешок. Ирбис взвизгнул: — Ответ принят! Фишки со стола — профессору Шифру! Крупье подгрёб гору фишек, где выигрыш перевалил за три миллиона. Билл даже не шелохнулся. А у меня на столешнице осталось семьсот тысяч, что судя по масштабам этой игры — ничтожно мало. «Откуда Ирбис знает, что ответ правильный? Кто вообще судит?» Мне мгновенно ответил ласковый, гипнотический голос: «Он и судит. У него есть одна завидная способность.» «Что, знать абсолютно всё? Ты сам говорил, что это невозможно.» Но больше Билл ничего мне не ответил. Второй круг продолжился после меня быстро. Кассель, обозлённый и униженный, задал вопрос Никсу о точных ценах на его товар два года назад до изменений от инфляции, но Никс ответил — и Кассель отдал ему последние крупные фишки, у него осталось всего две. Саймон Ротшильд, явно не зная того, что например рассказал мне мой предусмотрительный научный руководитель, неудачно спросил доктора Кроу о родословной Габсбургов, и тот ответил сухо и точно, отправив Саймона почти к нулю. Потом была очередь Билла. Он с задором задал какую-то загадку про «три ключа и одни двери» — сначала я не поняла ни слова — и поставил смехотворную сумму, в две тысячи. Пока круг шел до меня и я из раза в раз слушала загадку заново, понимала, что я её знаю. Откуда правда? Из детства, что ли… да, точно, мамина подруга писала для детей книжки, но никуда их не издавала, а просто делилась с близкими знакомыми. И она и придумывала эти загадки. Откуда Билл… точнее нет, зачем? Впервые за всё это время вопрос перешел ко мне по-очереди — до того за один ход до меня весь выигрыш забирал себе Билл. Но радости я не испытала, ведь была просто уверена: это специально. Билл знает, что отвечу только я. И при всем при этом поставил сраные две тысячи?! Это высь щедрости. — Анабель Р-и-и-ид, — тянул Ирбис, — Наконец мы послушаем от вас не только вопросы. Итак…? — Ответ, это комбинация цифр. Один, два, три, два, один, — сказала я и через силу натянула сладкую улыбочку. Ирбис вытаращил глаза. Крупье кивнул. — Верно! Мисс Рид забирает… двадцать восемь тысяч. Поздравляю! Я вяло похлопала вместе со всеми, и, не стесняясь, повернулась к Биллу, ожидая увидеть субтитры у него на лице, которые выражали бы хоть что-то. Но он смотрел куда-то в сторону, и лицо его было непроницаемо. «Зачем?» — попыталась я спросить мысленно. Тишина. «Билл! Ау! Ты меня слышишь?» Ничего. Только пустота. Словно он выключил тот канал, по которому говорил со мной. Я закатила глаза и отвернулась. Начинался третий круг, а потому мне оставалось задать последний вопрос. Одна ставка. Фишек — у всех просто копейки по сравнению с тем, что было в начале. В бокале передо мной оставалось немного «успокоительного», я обхватила пальцами холодный хрусталь и выпила всё залпом, будто это могло поспособствовать и так лихорадочному мозговому штурму. Что надо делать? Какая вообще цель? Как её достичь? Начнем с того, что Билл не нуждается в деньгах. Ему нужна именно вещь. Он хотел выиграть — и не скрывал от меня с самого начала. Но зачем тогда притащил меня? Зачем объяснял про участников, зачем вообще позволил играть, если сам отвечал на все вопросы, куда бы ни уходил круг? Может… Страховка? Если что-то пойдёт не так, если вопрос окажется слишком сложным для него — нелепо, он же знает практически всё? — или если правила заставят его выйти из игры? Нет, бред. А может… без моего присутствия он действительно не смог бы выиграть, поэтому договорился о моём участии? Звучит странно, неправдоподобно, но только это действительно могло объяснить его решения. У меня была функция, только вот какая? Черт знает! Я смотрела на сидящих вокруг мужчин. На Эштона, который уже почти без фишек; на Никса, который закурил третью папиросу; на Кроу, который закрыл глаза и, казалось, спал; на Касселя, который распускал ворот рубашки и задыхался от ускользающих из-под пальцев денег. И на Ротшильда. Саймон сидел рядом с Биллом. Он уже не пил чай, и улыбка сползла с его лица. Бедняга нервничал — это было видно по тому, как он перебирал тонкие пальцы по краю одной из оставшихся у него фишек. Я вспомнила слова Билла: «Он изменяет жене налево и направо. Если она узнает — его финансовые реки высохнут мгновенно». И чуть не запищала от хлынувшей в мозг затеи, которая, клянусь, если не поможет Биллу, изрядно его повеселит! — Месье Ведущий, — я повернулась к Ирбису, который с нескрываемым любопытством наблюдал за моими метаниями. — Я ставлю всё, что у меня осталось, на последний вопрос. Ирбис медленно повернулся ко мне. Его глаза вспыхнули — тем самым чёрным огнём, который я увидела вначале. Улыбка сползла с его лица, уступив место чему-то другому — голодному, хищному, предвкушающему. — Что-что? — переспросил он, и голос его дрогнул от восторга. — Мисс Рид идёт ва-банк?! Все свои фишки — на один вопрос? — Да, — сказала я. — Ох-ох-хо!!! — Ирбис вскинул руки к потолку, и зал ахнул. — Все помнят правила ва-банка, друзья мои?! — Он обвёл взглядом участников, и те заёрзали в креслах. Кассель нежданно негаданно побледнел. Даже дремлющий Кроу открыл глаза. — Если один из игроков ставит всё, что у него есть, остальные обязаны покрыть половину этой суммы. Или выставить свой ва-банк, если у них меньше. Или… выйти из игры. — Выйти? — Кассель негодовал. — Я не собираюсь выходить! — Тогда платите, милый Герман, — Ирбис развёл руками. — Половина от того, что поставила мисс Рид. А она, если я не ошибаюсь, поставила… Крупье выступил вперёд, пересчитал мои фишки. — Семьсот двадцать восемь тысяч, — объявил он. — Триста шестьдесят четыре тысячи, господа! — Ирбис хлопнул в ладоши. — Каждый из вас должен внести в банк такую суму. Или… Кассель заскрежетал зубами. Его пальцы, унизанные перстнями, были готовы показывать самые изощренные жесты. — У меня нет столько! — выкрикнул он. — Тогда выходите из игры, — сладко отозвался Ирбис. — Или ставьте всё, что осталось. Но предупреждаю: если вы проиграете, вы потеряете все накопления, которые приобрели здесь. Абсолютно. — Все? — переспросил Никс, и его папироса замерла в дюйме от губ. — Именно, — подтвердил Ирбис. — Фишки на кону, господа. Играем по-крупному. — Я выхожу, — Кассель махнул на всех руками. — Это безумие. Девчонка идет ва-банк, задавая такие идиотские вопросы! — Выход засчитан, и прекратите наконец пуляться ядом господин Кассель, фу! — Ирбис смахнул невидимый пот со лба и кивнул крупье. — Фишки мистера Касселя — в банк. — Я тоже выхожу, — Никс пододвинул фишки на край столешницы. — Я остаюсь, — неожиданно сказал Кроу, хотя можно отдать ему должное — он играл сегодня хорошо. Ирбис приподнял бровь. — У вас есть триста шестьдесят тысяч, доктор? — Есть, — Кроу кивнул крупье, и тот забрал у него почти всё. — Лорд Эштон? — Ирбис повернулся к британцу. — Я пас, — Эштон в отличии от остальных отказавшихся участвовать дальше, поднялся сразу, одёрнул пиджак и пошел на выход. Лишь проходя мимо меня, невзначай сказал с характерным Английским акцентом: — Удачи, мисс Рид, вы далеко пойдете. И вышел, даже не обернувшись. — Мистер Ротшильд? — Ирбис посмотрел на Саймона. Ротшильд допил чай, поставил чашку на блюдце. — Я в игре, но у меня осталось всего… — он посмотрел на крупье, — шестьдесят тысяч. — Тогда, вы ставите ва-банк. Все шестьдесят тысяч. Согласны? Ротшильд кивнул. Крупье забрал его фишки. — Профессор Шифр? — Ирбис указал на Билла. Билл был на удивление немногословен этим вечером. Только кивнул, и бросил: — Крупье, отсчитайте. — И с его стола взяли две фишки с номиналом в сто, четыре по двадцать пять, одну в пятьдесят, и еще несколько зеленых, и переложили в центр. На столе с выгравированной стрелой лежала гора. Я даже не пыталась сосчитать — после всех ставок и повышений там были миллионы. — Итак, — Ирбис потёр ладонь о ладонь, — мисс Рид идёт ва-банк. Ставка сделана. И что же за вопрос такой, ради которого вы рискнули всем, дорогая? Я повернулась вбок, вытянула шею, чтобы видеть Ротшильда. Он нахмурился, почувствовав мой взгляд. Фишка замерла в его руке. Если он не ответит, а он не ответит, вопрос перейдет к Биллу и тогда, вуаля — победа! Хочет свою побрякушку — получит. И меня заодно выпустят из этого питомника с ядовитыми рептилиями. — Мистер Ротшильд, — я обратилась к нему украдкой, до милоты безобидно, и он было расслабился, но я продолжила: — Вопрос такой. Приходилось ли вам когда-нибудь изменять вашей супруге? В зале воцарилась такая тишина, что слышно было, как скрипнул паркет под ногой крупье. Ирбис присвистнул. Никс закашлялся. А сам Ротшильд позеленел. Фишка выпала из его на секунду ослабевших пальцев, покатилась по ковру, а затем нырнула на паркет и шлепнулась прямо к ногам Ирбиса. Тот наклонился, поднял её, и не без удовольствия на лице принялся вертеть номинал, прожигая взглядом то меня, то Саймона. — Простите, но как вы…— начал выдавливать из себя любезности наследник великой династии. — Как вы… смеете, что за вопрос?! — Вот вот! А я о чем, — подпрыгнул и Кассель, забыв о том что уже не участвует. Он принялся грозить мне пальцем, — Это вне правил, пусть её дисквалифицируют!!! — Вопросы могут быть любыми, — повторила я слова ведущего, который даже не вмешивался в начавшийся переполох. — Вы отвечаете мистер Ротшильд? Да или нет? — Это… это личное! Я не разглашаю никаких подробностей жизни со своей супругой, — Саймон вперил пальцы в свои злосчастные запонки, оглядываясь по сторонам, ища поддержки у кого нибудь ещё, кроме малоубедительного Касселя. — Разве можно такое спрашивать?! Ирбис поднял бровь. Улыбка его стала шире — до ушей, до краёв, до того предела, где человеческое лицо превращается в маску. — Правила аукциона, мистер Ротшильд, не ограничивают содержание вопросов. Мисс Рид настаивает. Ваш ответ? Ротшильд покосился на Билла. Тот сидел неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел куда-то сквозь него. Ни помощи, ни подсказки. Только лёгкое, почти незаметное движение уголка губ. — Я… — молодой человек сглотнул. — Это нечестно. Я требую сменить вопрос! — Мисс Рид? — Ирбис повернулся ко мне. — Нет, — отказала я, — Вопрос остается таким же. Разве никому не интересно послушать про житейские проблемы таких небезызвестных личностей? — слегка разведя ладони по сторонам, я повернулась назад, где были зрители. Потом вперед, где были и они, и мои оппоненты. Я пыталась простой манипуляцией их подбодрить. Кто-то заулюлюкал, кто-то был очень недоволен и солидарен с Германом Касселем, кто-то вообще не наблюдал за происходящим. Зато Ротшильд смотрел теперь только на меня, никаких подмигиваний, заигрываний бровями. А только злоба и паника, смешавшиеся в его глазах. Он чувствовал — что у крупье, что у Ирбиса, что у участников — везде были только любопытные, холодные, ждущие его ответа лица. — Я. не. буду. отвечать. на. этот. вопрос, — прорычал он, отделяя слог от слога, — Я отказываюсь! — Отказ от ответа приравнивается к незнанию, — звонко объявил Ирбис, ничуть не расстраиваясь. Мне казалось, он хочет подойти и что-то мне сказать, потому что постоянно порывался то взглянуть, то шагнуть поближе, но был слишком увлечен своим делом, — Крупье, все фишки мистера Ротшильда — на стол. — У меня было всего шестьдесят тысяч! — заорал Саймон. — Я же поставил всё! — Значит, ваше вот это всё — уже на столе. И не надо визжать, я не глухой, милый мой друг. Вопрос всё равно переходит к следующему участнику по часовой стрелке. Может… у вас ещё будет шанс и мисс Рид смилостивиться? — Ирбис замахал руками, как будто отгонял от себя стаю назойливых мух, — Но это будет только в случае, если профессор Шифр не ответит. Прошу! Следующим был Билл. Как и должно было произойти по моему маленькому, коварному плану. Каковы были шансы, что он откажется отвечать на вопрос или… ответит неверно? Ну как бы, соврет. В эту секунду я поняла, что совершенно ничего не знаю о нём не только как о сверхъестественном существе, но и как об… обычном человеке? О его жизни в роли обычного человека, профессора университета, о его прошлом, даже о его возрасте — абсолютная дыра в голове. Которую, что самое главное, я не стремилась заделать. «Ну вот сейчас и узнаем, есть у тебя прошлое, или это тоже только людские издержки.» Он сидел, опираясь локтем о колено, подперев ладонью щеку. Скучающе, неподвижно. Его единственный глаз отрешенно смотрел в сторону. Все ждали, неужели такой участник продует на таком вопросе? Я видела голодные взгляды некоторых девушек, вопрошающих: Ну ну, женат ли этот богатый красавчик? Был ли? Обманщик, предатель? Видела это, но не хотела признавать, что они меня бесят. — Ну, профессор Шифр? — Ирбис почти замурлыкал. — Сумма ставки теперь… крупье? — Один миллион девяносто две тысячи — ответил тот. Неторопливо, Билл выпрямился, поглядел на всех, кто глядел на него, а затем выдал смакующее: — Я никогда не был женат, — никакой привычной ему усмешки или бравады. Сухой факт. — Так что нет, я не предавал супругу. Потому что у меня её не было. Ирбис замер. На секунду его лицо стало почти серьёзным — настолько, насколько оно вообще было способно на серьёзность. А потом он расхохотался — громко, заливисто, запрокинув голову. — Я знаю его лучше всех вас! — провозгласил он, указывая на Билла. — Это правда! Чистая, абсолютная правда! Крупье, все фишки со стола — профессору Шифру! Он победил! Оркестр грянул фанфары. Зрители зааплодировали — кто-то искренне, кто-то вежливо, кто-то с явным облегчением, что игра наконец закончилась. Кассель вскочил, опрокинув кресло, и тяжело затопал к выходу, расталкивая гостей локтями. На это пожал плечами Никс — он затушил папиросу о край стола и поздравил Билла с победой. Кроу поднялся с каменным лицом и молча удалился. Ротшильд остался сидеть, закрыв глаза. Казалось, он просто возненавидел этот вечер. А Билл повернулся на меня. Плавно, как кобра, которая не торопится, потому что добыча уже в зубах. Он дождался, пока я обращу на него свой радостный от успешности случайно-возникшего в голове плана взгляд. Затем ухватил мою ладошку, приподнял её, наклонился, и прежде чем я успела сообразить что происходит, оставил поцелуй на тыльной стороне, где едва-виднелся белый шрамик. Легкое, почти невесомое касание его губ, такое приятное, что у меня перехватило дыхание, а вместе с тем и след на коже загорелся. Я понимала — на нас смотрят, но Билл теперь заговорил со мной, и я не могла оторвать от него взгляда. Не могла пошевелиться. — Ты просто чудо, — шептал он, и голос его казался тёплым, как те объятия, в которые он заключил меня во время танца. — Понять всё, помочь. Я перед тобой в долгу, драгоценная. В груди заныло от этих слов, я не могла отыскать других в ответ. Хотела сказать, ответить, но не находила силы издать даже звук. Только смотрела на него, хлопая глазами, пока он целовал каждый мой пальчик, пока осторожно отпускал мою руку, и поворачивался обратно к Ирбису. Тот уже раскинул руки в стороны — шоу продолжалось. — Дамы и господа! — оркестр заиграл что-то невероятное, чуть ли не оперное, — Аукцион закрыт. Настал момент, ради которого мы все здесь собрались. Лот этого вечера — не просто вещь. Это… артефакт. Реликвия. Нечто совершенно не изведанное. То, что не вписывается ни в одну научную парадигму. То, от чего отказывались музеи, потому что не могли объяснить. То, что прятали в частных коллекциях, потому что боялись показать людям. Он сделал паузу, обводя зал горящим взглядом. — История этого предмета уходит вглубь веков. Или, быть может, в другое измерение? Говорят, он появился в маленьком городке. Говорят, это — осколок чего-то великого. Или кого-то. Он кивнул крупье. Тот вышел в центр круга, держа в руках чёрный бархатный поднос, накрытый куском шёлка. — Я не стану называть имён, — продолжал Ирбис, — я не стану рассказывать вам легенд. Вы сами увидите. И может быть, тот, кто заплатит сейчас за этот лот самую высокую цену, поймёт, что держит в руках не просто камень. Он сорвал ткань. На подносе стояла статуэтка. Темно-графитовая, грубо отёсанная, с неестественно острыми углами. Она переливалась глубокими черными кристаллами, горящими независимо от света ламп, секлась тоненькими линиями — горизонтальными, вертикальными, что пересекались между собой идеально-ровной геометрией. Я услышала, как сзади кто-то сильно закашлялся, будто подавился или задыхался. Обернулась — профессор Харрисон стоял в толпе и не мог совладать с собственным дыханием, несколько людей подхватили его под руки и помогли отойти к графину с водой. Повернулась обратно. «Это что… галлюцинации?» И осознала, что статуэтка эта изображала пирамиду. С глазом посередине и раскинутыми по две стороны руками. Знак Всевидящего Ока. Это был демон. Уменьшенный, окаменевший, сжатый до размеров небольшой статуэтки — но это был он. Та же поза, те же линии, тот же… бесчеловечный взгляд. Даже каменный, он прожигал меня насквозь. Я тут же подорвалась обратиться к Биллу, но место его было уже пусто. Он встал и подошёл к подносу, не обращая внимания на Ирбиса и его хваленые слова поздравлений. Вытянул руки и благоговейно взял статуэтку себе, прокрутил её не торопясь, разглядывая со всех сторон. — Это невероятно! — Какой-то исследователь из зрителей начал вдруг рассказывать остальным про древнюю легенду, про шаманов, про проклятые земли. Он упоминал, что эту вещицу нашли где-то в глуши Орегона. Намекал на её необычные свойства. Я не слушала, потому что всё это знала. Лишь смотрела на статуэтку и понимала, что реальность снова уходит из-под ног. А Билл улыбался. Так, будто всё это было предначертано изначально.