Глава 2. Добровольно

***

      Гермиона приходит в себя не сразу, минуты просветления сменяются пеленой перед глазами и афтершоками боли. Она понятия не имеет сколько времени прошло, но сначала возвращается слух. Звук неравномерный, глухой и вязкий, как будто она под толщей воды. Её окружают приглушённые голоса, скрип пола, кажется… треск камина. И вдруг охватывает ужас, когда первые обрывочные воспоминания накатывают волной. Сердце начинает неистово биться в груди, она изо всех сил пытается разлепить веки, но не может. Хочется кричать от сжирающего душу страха, что она все еще там, что с палочки этой ужасающей женщины прямо сейчас сорвется очередное круцио. Она запоздало чувствует как саднит рука, изрезанная ножом. Гермиону окатывает волной холодного липкого пота, мороз просачивается под кожу, пробирая до самых костей. Её начинает трясти, ощущение, будто тело погружено в ледяную ванну. Она пытается вдохнуть, и не может. Спотыкается о боль в горле, не резкую, нет… тянущую, мерзкую, будто там что-то застряло и скребет. — Тшш, — мягко говорит кто-то. — Не двигайся. Мужской низкий голос звучит очень спокойно. И… он совсем не такой, каким говорят, когда всё действительно хорошо. Гермиона всё таки пересиливает себя и разлепляет веки. Она видит незнакомый потолок… деревянные балки… тёплый свет. Глаза невыносимо печет, она моргает, и мир плывёт, расплывается по краям цветными пятнами, словно её зрение запаздывает от реальности на пару секунд. — Флёр, — произносит кто-то сбоку. — Она очнулась. С опозданием она понимает, что это кто-то с рыжими волосами, но мысли путаются, пазл упорно не складывается воедино. Она хочет спросить, что произошло, где Гарри, где Рон… Почему у неё так тяжело во рту и почему язык будто не слушается… но вместо слов из горла вырывается только слабый, хриплый выдох. Флёр Делакур Уизли появляется в поле зрения, как что-то нереально красивое и чрезмерно спокойное для этого момента. Её ладони тёплые и уверенные, она аккуратно убирает прядь волос с лица Гермионы, будто это обычное утро в Норе, а не разгар войны и личный конец предел Гермионы Грейнджер. — Всё хо’рошо, — говорит Флёр. — Ты в безопасности. Это ’рябиновый отва’р, давай, па’ру глотков. Гермиона почти не верит в реальность происходящего. Возможно, это мозг обманывает так? Чтобы… чтобы намеренно не понимать, что она до сих пор лежит на холодном полу и её режут. Она делает над собой титаническое усилие и старается проглотить предложенное питьё, которое будто разъедает горло кислотой. Опускает взгляд — и только тогда замечает, что её одежда мокрая, тяжёлая, отчего-то пропитанная водой и чем-то ещё. Чем-то липким. Она со стыдом вспоминает, что кажется обмочилась, когда её пытали и не только… ещё… Её накрывает новой волной паники, стыда и бессилия. Тело кажется чужим и слабым, будто она пролежала без движения слишком долго и оно задеревенело. Флёр помогает ей ещё немного приподняться, осторожно, поддерживая за плечи. Мир тут же сильно кренится, и Гермиону накрывает непреодолимая тошнота, если она сейчас ещё и вырвет… Мерлин, лучше не думать об этом. В груди странная пустота, словно сердце бьётся где-то не там, где должно, и она чувствует собственный пульс в животе, горле, пульсируют даже кончики пальцев. — Нужно пе’реодеться, — тихо говорит Флёр. — Это поможет… Билл, выйди пожалуйста. Гермиона кивает или ей кажется, что кивает. Когда ткань отлипает от кожи, она вздрагивает, даже не от холода, а от ощущения, что кожа под пальцами Флёр слишком ледяная, эти касания обжигают. — Флёр… — шепчет она. — Я… почему мне так холодно? Та не отвечает сразу и это до жути пугает. Она накладывает на Гермиону очищающее и согревающее заклинания, хмурится, после чего проделывает это ещё несколько раз. Она аккуратно, одно за другим наслаивает заклинания, как делают целители в Мунго. Магия ложится заботливым покрывалом, но почти ничего не меняет. Холод остаётся. Он сидит глубже, пробирается уже даже глубже, чем в кости, вызывая ломоту. — Ты долго была под действием тёмной магии, — наконец подытоживает Флёр. — Это но’рмально, что тело ’реаги’рует так. Слова звучат правильно, успокаивающе, но Гермиона не чувствует ни первого ни второго. Наверное… уже никогда не сможет почувствовать. Она видит, как руки Флёр задерживаются на секунду дольше, чем нужно. Слишком внимательный взгляд настороженно оценивает её состояние. Чересчур осторожные движения… для того, чтобы всё действительно оказалось в порядке. Когда она режущим заклинанием избавляется от остатков одежды, Гермиона сначала не понимает, что именно видит. Кожа на её руке бледная, нет, не просто светлая, а почти прозрачная, обескровленная, вены тёмные, почти черные и проступают резче, чем обычно. На предплечье отвратительное слово, из которого до сих пор сочится кровь вместе с сукровицей. — Это… — запаниковав начинает Гермиона, и замолкает, не находя слов. Она чувствует… …Чувствует, как что-то внутри неё медленно, но настойчиво тянет… не болью… и это не страх от произошедшего… Это истощение, ощущение очень странное, будто её что-то постепенно выключает. Как севшая батарейка, когда фонарик все ещё тускло светит, но… Зубы начинают стучать. Флёр осторожно осматривает её руку, стараясь не касаться раны. Она больше не применяет магию, и Гермиона замечает это. — Билл скоро п’ридёт, — говорит француженка. — Он посмот’рит тебя. Гермиона закрывает глаза, и где-то в глубине сознания всплывает ясная мысль, пугающе спокойная данность: Со мной что-то очень не так.

***

      Билл Уизли входит тихо и первые несколько минут вообще не задаёт вопросов. Он останавливается у изножья кровати, смотрит на Гермиону долго и внимательно. Так смотрят не на человека, а на задачу, к решению которой не знают как подступиться. Она узнает этот взгляд, потому что сама именно так месяцами смотрела на медальон, тот самый, который едва удалось уничтожить в лесу Дин. — Какие симптомы? — спрашивает он негромко. — Холод. Несколько минут назад я наложила дюжину ча’р, — отвечает Флёр. — Сог’ревающие почти не действуют. Билл кивает, лицо расчерченное шрамом спокойное и собранное. Он слишком сосредоточен и отстранён для хороших новостей. Волшебник подходит ближе, присаживается рядом, чтобы быть с ней на одном уровне. — Гермиона, — говорит он мягко. — Ты меня хорошо слышишь? Она кивает, на большее сил нет. — Хорошо. Я задам тебе несколько вопросов и наложу диагностические чары. Если будет больно — скажи. Если закружится голова — тоже. Он берёт её руку очень осторожно, почти не касаясь кожи. Его лицо сосредоточено, пальцы тёплые и уверенные вертят её предплечье в разные стороны. Гермиона старается не отвлекаться на шрам, она смотрит на лицо Уизли и пытается понять, о чем же он думает. Магия Билла чувствуется на коже как давление, как глубинный отклик. Если магия Флёр её обволакивала своей мягкостью, словно тёплым одеялом… То сейчас ощущение, что она в замкнутом пространстве, а стены неумолимо сдвигаются… Он смотрит на клеймо на предплечье, и на мгновение уголок его рта дёргается. Не от отвращения. От злости. И Гермиона испытывает самое дурное предчувствие в своей жизни. — Проклятый нож, — произносит он скорее себе, чем вслух. — Значит, всё-таки нож. Гермиона хмурится. — Беллатриса, — говорит она с усилием, ком в горле все ещё мешает. — Она… Использовала круцио… Потом нож. Потом… — Я понял, — Кивает он. — Дальше можешь не продолжать. Береги силы. — Проводит палочкой вдоль раны не касаясь, и воздух вокруг становится плотнее, оно сопротивляется. Билл замирает. — Чувствуешь что-нибудь? — с надеждой спрашивает он. — Холод, — отвечает Гермиона почти сразу. — И… будто я всё больше устаю, а я ведь просто лежу. Это из-за круцио? — вопрос пропитан надеждой. Билл медленно выдыхает, поджав губы. — Нет. Это не обычное проклятие, — говорит он наконец. — И не то, которое можно снять заклинанием, судя по всему. Флёр напрягается, но не перебивает. — Оно привязано к крови, — продолжает Билл. — и… к магическому ядру. — Он замолкает, словно подбирая слова, которые не сломают её окончательно. — Я могу замедлить процесс, — говорит он честно. — Очень аккуратно, на какое-то время… но остановить — нет. Не полностью. Гермиона смотрит на него, в её взгляде нет паники, только понимание, которое накатывает слишком быстро. — Я умираю? — спрашивает она тихо. Флёр резко втягивает воздух, а Билл не отводит взгляда. — Медленно. — серьезно отвечает он. — Не сегодня. И не прямо сейчас… но да… Если ничего не сделать. Он накладывает сложные чары, такие она видит впервые. Гермиона чувствует, как что-то внутри неё будто упирается, сопротивляется, но на мгновение становится легче… Совсем чуть-чуть. — Это даст нам время, — задумчиво качает головой Билл. — Часы. Может, день… Не больше. Он убирает палочку и Гермиона обессиленно закрывает глаза. Холод никуда не уходит, он просто перестаёт нарастать. И это — единственная хорошая новость, ведь таймер, отмеряющий последние часы её жизни уже запущен, не так ли?

***

      Билл закрывает за собой дверь спальни почти бесшумно, в коридоре царит полумрак, пахнет морской солью и зельями. Он останавливается на секунду и снова поджимает губы, чтобы не выругаться, нервно проводит рукой по лицу. Не потому что растерян, вовсе нет, а потому что решение уже принято, но вот поможет ли это? Большой вопрос. — Флёр, — говорит он тихо. — Малфой где? — Внизу, — отвечает она так же негромко. — Без сознания, я стабилизи’ровала состояние, но… ему досталось. Билл кивает. — Приведи его в чувство, пожалуйста. Мне нужно с ним поговорить. Она смотрит на мужа внимательно, будто хочет убедиться, что поняла правильно. — Ты уве’рен? — Нет, — честно отвечает Билл. — Но времени у нас нет, в любом случае, а я пока не знаю и не уверен точно, с чем имею дело. Я не хочу его пытать, ты же знаешь… Я скоро спущусь, пока попробую узнать что-то у Гарри с Роном.

***

      Подвал холоднее остального дома. Каменные стены тянут сыростью, свет люмоса ложится неровно, выхватывая из темноты фигуру на полу. Драко Малфой лежит на боку, неловко подвернув руку, лицо всё ещё в крови и проступающих фиолетовых синяках, но дыхание ровное.

***

      Его мутит. Рука горит. Но. Он жив — и, судя по всему, уже достаточно, чтобы снова начать причинять неудобства. Он старается не выдать себя и притворяется, что без сознания. Девушка, которую он смутно помнит по турниру трёх волшебников, опускается рядом, уверенно и без суеты, кажется в ней течёт кровь вейлы, так говорили... — Эпискей. Нос встаёт на место с неприятным хрустом, Драко вздрагивает, хрипло втягивает воздух, затем ещё раз… и резко распахивает глаза. Он дёргается, пытаясь отшатнуться, но тело слушается плохо, руки слабо поднимаются, и тут же опадают. — Спокойно, — говорит Флёр. — Ты в безопасности. Пока. Он моргает, часто и сбивчиво, свет бьющий в лицо слишком яркий. Взгляд мечется, цепляясь за детали: камень, свет, палочка, направленная в лоб. Делакур. Он наконец вспоминает. Её зовут Флёр Делакур и она его не пытает — пока, что уже хорошо. — Где… — начинает он и тут же заходится кашлем. Он не заметил, как в… судя по всему… подвале… появился ещё кто-то. Поэтому сначала вздрагивает, заметив рыжие волосы, но это другой Уизли, который присаживается напротив, так, чтобы быть в поле зрения. — В коттедже Ракушка, — говорит он ровно. — Ты потерял сознание после того, как тебя привели внутрь. Драко медленно сглатывает, а Билл всё также внимательно смотрит на него. Флёр тем временем продолжает свою работу. Бадьян жжёт, костерост, влитый в глотку почти насильно сращивает рёбра, магия ложится слоями. Драко морщится, но не жалуется. Он благодарен. Безмерно, если честно. — Ты сбежал сам, — говорит Билл, не спрашивает, это утверждение. Драко криво усмехается окровавленным ртом. — Если под «сам» вы имеете в виду «пока от меня не избавились за бесполезность» — тогда да. Уизли приподнимает брови. — Почему? Малфой смотрит в сторону, потом переводит взгляд обратно. — Потому что я… — говорит он глухо. — Потому что я не смог. Ни Аваду. Ни Круцио. Ни даже… — он запинается, сжимает пальцы. — Это не оправдание. Просто факт. Флёр замирает на мгновение, потом продолжает его лечить, словно ничего не слышала. Билл всё ещё смотрит на него долгим, оценивающим взглядом. — Расскажи мне про Беллатрису, — говорит он. — Подробно. Драко напрягается, плечи напряженно приподнимаются, а дыхание сбивается. — Я не… — Я использую легилименцию, — перебивает Билл спокойно. — С твоего согласия или без. Выбирай. Несколько секунд висит тишина. — Я окклюмент, так что сомневаюсь, но я не хочу говорить об этом. Потом Драко закрывает глаза и набирает в грудь побольше воздуха, собираясь. Он гасит все ненужные мысли, сосредотачиваясь на том, о чём никогда предпочёл бы не вспоминать. — Быстрее, — говорит он. — Я не хочу это вспоминать дольше, чем нужно. Билл поднимает палочку, и мир для Драко рассыпается звенящими осколками. В сознании мелькают каждое. Холодный камень. Смех. Нож в руке Беллатрисы. Она смакует и упивается. Кровь. Слова, вырезаемые с наслаждением. Лестрейндж шепчет заклинания, нависая над Грейнджер, Драко запомнил каждое… тёмная, смоляная магия, вплетаемая в рану. Его тётка безумно хохочет и целует нож. Билл отдёргивает палочку резко, будто обжёгся и сразу же встаёт. — Я не знаю это проклятие, — настороженно говорит он. Малфой открывает глаза, он наконец разглядел, кто перед ним и ему нечего сказать. Где-то внутри он гасит в себе волну стыда, ведь прекрасно осознаёт, кто нанёс шрам на лицо этого мужчины, в ту ночь Сивый не переставал хвастаться… Именно он, Драко, своими руками впустил Пожирателей в Замок. Мысли разбегаются, бегут дальше и скачут с одной на другую. Из-за недавнего вторжения в разум, подкидывают то, чего он не хотел бы вспоминать никогда, как просто стоял и смотрел… Кем бы ни была Грейнджер, никто не заслуживал подобных мучений. Билл смотрит на него ещё секунду, а потом резко наклоняется вперёд. Драко зажмуривается, ожидая худшего, но с удивлением слышит: — Ты готов рассказать всё, что знаешь? Ни секунды сомнений. — Разумеется, если вы меня не убьёте. Малфою кажется, что Уизли усмехнулся, его сердце пропускает удар, когда он слышит: — Я наколдую наручники, они лишат магии. Отведи его наверх и покорми, милая. Он может нам пригодиться. Вдруг это окажется важной информацией.

***

      Кухня в Ракушке маленькая для такого количества людей. Окна запотели от пара, пахнет бульоном и печёным мясом. Деревянный стол даже без скатерти, и слишком простой, грубый… неуместно мирный для того, что за ним сейчас происходит. Драко сидит с краю. Наручники тяжёлые, они зачарованные и ужасно холодят запястья. Он буквально чувствует, как металл впитывает его магию. Ложку он держит неловко, зажав между скованными руками. Металл звякает о край стола и тарелки громче, чем хотелось бы. Он упрямо подносит ложку ко рту, и пальцы едва заметно дрожат от напряжения, от того, что каждый вдох ощущается как шаг по тонкому льду. На него смотрят. Поттер — прямо и жёстко. Уизли — так, будто ждёт повода. Любого. С другой стороны стола — Луна Лавгуд. Оливандер. Крюкохват. Несколько часов назад все они были пленниками в его собственном доме. Теперь он — за их столом. В кандалах. Ложка касается губ, Драко механически глотает. Горло сжимается, желудок скручивает спазмом, его почти выворачивает… От запаха еды, от стыда, от слишком пугающих воспоминаний о подвалах Малфой Мэнора. Он чувствует, как пот выступает под воротником рубашки, но он продолжает есть. Медленно и методично зачерпывает и подносит ко рту. Лишь бы не поднимать глаз. — Ну и сколько? — вдруг бросает Уизли. Ложка замирает на полпути. Тишина вокруг сгущается. — Сколько волшебников ты убил, Малфой? Поттер не останавливает его. Не вмешивается. Драко смотрит в тарелку. Поверхность бульона слегка дрожит. Или это так дрожит его рука, касающаяся стола? Он делает ещё один глоток. Горло протестует, внутри поднимается волна тошноты, но он удерживает все в себе. Он молчит. — Я спросил, — Рон наклоняется вперёд. — Скольких? Молчание. Ложка снова касается тарелки, звук выходит слишком резкий. — Он никого не убивал, Рон, — спокойно произносит Луна, звучит так, будто она говорит о погоде. Уизли моргает. — Откуда ты знаешь? Лавгуд пожимает плечами, её светлые и растрёпанные волосы спадают на лицо, она аккуратно заправляет прядь за ухо и зачем-то протягивает Драко салфетку. Он сначала не понимает зачем. Потом осознаёт, что его ладони вспотели, а костяшки побелели от напряжения. — Ты знал, — продолжает Луна тем же задумчивым тоном, — что сердечная жила дракона довольно жёсткая? А вот волос единорога не предназначен для этого. Рон смотрит на неё так, будто она внезапно начала говорить на гоббледуке. — Для чего «для этого»? Лавгуд слегка наклоняет голову, изучая Драко так, будто он редкое, но не опасное существо. — Для того, чтобы ломать себя, — говорит она тихо. — И других, конечно же. Рон фыркает. — Это сейчас было о чём вообще? — Юная мисс Лавгуд имеет в виду, — негромко вмешивается Оливандр, — что палочка с волосом единорога не предназначена для тёмных искусств. Все невольно переводят взгляд на него. Старый мастер сидит сгорбившись, пальцы сложены на столе, но тремор в руках недвусмысленно напоминает, насколько тяжелым было его пребывание в плену. Драко осознает, что это не из-за него потрясывается стол, но ожидаемо мысль не приносит облегчения. — Такие палочки выбирают хозяев, склонных к целительству. К защите. Они… сопротивляются, когда их заставляют причинять боль. Это противоречит натуре палочки, и владельца, разумеется. Тишина сгущается все плотнее, и Рон хмурится. — Палочка — это кусок дерева, — выплёвывает он упрямо. — Если хозяин хочет — она сделает. Оливандр качает головой. — Не совсем, мистер Уизли. Магия — это союз. И союз, основанный на насилии, долго не живёт. Драко чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Он вспоминает, как палочка дрожала в руке. Как заклинания выходили слабее, чем должны. Как Круцио срывалось, не достигая нужной силы. Как Беллатриса дико смеялась и говорила, что будет показывать на нём самом, как надо… Если он не исправится. Его мутит сильнее. Он резко кладёт ложку в тарелку. Металл мерзко звенит о фарфор. Мать бы сейчас недовольно поджала губы, на такую невоспитанность. На секунду ему кажется, что он не выдержит — что его действительно вывернет прямо здесь, перед ними. Он сглатывает, смотрит в тарелку и неожиданно даже для себя тихо, почти бесцветно произносит: — Я не убивал. Это не оправдание и не просьба поверить. Просто факт, уговаривает он себя. Поттер смотрит на него слишком пристально. Уизли сжимает челюсть, но больше ничего не говорит. Зато Лавгуд улыбается потусторонне и едва заметно, будто подтвердилось что-то, что она и так знала. А Драко через силу берёт ложку снова и продолжает есть.

***

      Входная дверь открывается с лёгким скрипом, и взгляды всех присутствующих теперь направлены на хозяина дома. Билл входит быстро, с книгой под мышкой. Его лицо сосредоточенное, волосы растрёпаны, будто он пролистал полбиблиотеки за один заход. За столом тесно. Хозяин дома окидывает взглядом собравшихся и, не пытаясь кого-то сдвинуть, подходит к окну, встаёт вполоборота, опираясь бедром о подоконник, книга ложится на ладонь, он внимательно изучает текст. Флёр, которая за всё это время даже не присела. стоит, облокотившись на кухонный гарнитур, со скрещенными руками на груди. Она отстраненно наблюдает за ними, за тем, как в их доме одним весенним днём вдруг стало слишком много войны. Малфою кажется, один он замечает эту неловкость и понимает, что нужно бы уступить место… Но… Он не в том положении, чтобы встать и уйти. Оливандр поднимается первым, он слишком слаб, поэтому опирается на стол и трость, едва удерживая равновесие. — Полагаю, нам стоит позволить хозяевам дома поужинать. Крюкохват молча кивает, и они оба уходят без лишних слов. Флёр тут же легко взмахивает палочкой. Грязные пустые тарелки поднимаются в воздух, плавно скользят к раковине и начинают мыться сами. Через пару секунд на столе появляются две новые порции. Уизел ждёт, пока шаги наверху стихнут. Видно, как его ноги под столом нервно притопывают, и он не выдерживает. — Мы так и будем ничего не делать? — голос у него дрожит от сдерживаемой злости. — Что с Гермионой? Билл, ты сказал подождать, но… — Рон, — тихо предупреждает Поттер. — Но сам он бледнее обычного, глаза красные, будто недавно плакал. Скорее всего так и было, думает Драко. Билл кладёт книгу на стол. — Гермиона проклята, — говорит он спокойно. — Чем дольше она спит, тем больше у нас времени. Никто не смотрит на Малфоя, будто его здесь вообще нет, и он старается не шевелиться, из-под ресниц наблюдая за происходящим. Поттер резко вскидывает голову. — Что за проклятие?! Билл проводит пальцем по обложке книги. — Лестрейндж обрекла её на мучительную смерть. Пока оно не проявилось в полную силу, но её кровь… начнёт вскипать в венах. Это хуже круцио. В кухне будто становится холоднее на градусов двадцать. Все ошарашенно и беспомощно смотрят на Билла, который явно что-то обдумывает, прежде чем сказать вслух. — Какое проклятие могла выбрать эта чокнутая фанатичка? — продолжает он со злостью. — То, что, по её мнению, невозможно снять. Он переводит взгляд с одного на другого. — Беллатриса урождённая Блэк. А значит… нужен тот, в ком течёт благородная кровь Блэков, и чтобы он добровольно дал свою… часть. — Он делает паузу и с сожалением качает головой. — Что может быть хуже для чистокровного фанатика, чем прикосновение к магглорожденной? Её собственная идеология сыграла нам на руку. Гарри шумно выдыхает. — Сириус говорил… что Поттеры и Блэки родня. Билл кивает. — Как и почти все чистокровные… Рон чуть выпрямляется. — Тогда в чём проблема? Билл хлопает по книге ладонью. — Есть условия. Он переводит взгляд с Рона на Гарри. — Во-первых, Гермиона должна быть невинна. Повисает мёртвая тишина. Поттер краснеет, Уизли становится цвета варёного рака. — Насколько я знаю… да, — осторожно говорит Гарри, косясь на друга. Рон молча не то кивает, не то отрицает, не поднимая глаз. Флёр тяжело вздыхает, и Драко замечает, что она до сих пор не притронулась к своей тарелке. — Я пойду погово’рю с Ге’рмионой. Она качает головой так, будто у сидящих перед ней Уизли с Поттером одна общая клетка мозга на двоих, и выходит. Малфой всё ещё разглядывает пустую тарелку, не то чтобы он был не согласен с ней. Он знает, что среди магглорожденных нет жёстких ограничений. Нет родителей, которые чтят традиции… и в случае чего просто отрекутся. Он не сомневается, тётка рассчитывала именно на это. Мысли плывут дальше. Святочный бал. Крам. Неожиданно для себя думает: пожалуйста, пусть нет. Не из ревности. Просто… мысль о том, что она умрёт, вызывает странную, глухую ярость. Он злится и одновременно с этим испытывает облегчение, потому что наивные гриффиндорцы даже не понимают истинный смысл поступка его проклятой тётки. Через несколько минут Флёр возвращается, и Драко исподлобья видит как на её губах играет настоящая улыбка, он чувствует облегчение. Она буквально озаряет комнату. Уизел смотрит на жену брата так, будто увидел вейлу впервые в жизни. Малфою почти смешно. Флёр кивает мужу и садится. Впервые за вечер Билл позволяет себе едва заметную улыбку. — Насколько я знаю, — обращается он к младшему брату, — тебе нравится Гермиона? Рон давится сильнь супом. Кашляет и краснеет до ушей. Изо рта летят ошмётки этого самого супа. Малфой брезгливо кривится и слегка отстраняется от стола, насколько это возможно, чтобы не привлекать внимания. Это отвратительно. Поттер слишком активно хлопает друга по спине. — Рон, соберись! На кону жизнь Гермионы! Потом будешь краснеть! Уизел кивает, его глаза слезятся. Флёр едва заметно взмахивает палочкой, и стол снова чист, но, она благоразумно отодвигает от себя тарелку. Драко мысленно благодарит судьбу за то, что успел доесть. Билл раскрывает книгу. — Главное условие, — говорит он, — чтобы наследник, в нашем случае, Блэков… тоже был невинен. — Он серьёзно смотрит на брата. — Она должна принять твоё семя. В этот момент ты должен произнести заклинание… Вот это. — Он разворачивает книгу к брату, и Поттер хлопает друга по плечу. — Рон! Тебе нравится Гермиона, ты ей! Это судьба! Слава Мерлину! Тишина опускается на них тяжёлым одеялом. Малфой один из первых замечает, как Уизли сначала краснеет… а затем стремительно бледнеет. — Я не… я… — он запинается. — Уменябыладевушка. Поттер тупо моргает, и кажется никто не разобрал, что сказал рыжий. — Что? — Переспрашивает Билл строго. — Рон, клянусь Мерлиновыми причиндалами, скажи внятно! — Причитает Поттер. — У меня было… — он зажмуривается и его уши становятся малиновыми. — С Лавандой. Билл закрывает лицо руками и выдыхает так громко, что почти стонет, с его губ срываются ругательства. С лица Флёр медленно сползает улыбка. Поттер резко поднимает голову, в его глазах теплится надежда. — У меня тоже есть кровь Блэков! Я могу помочь. Что нужно сделать? Малфой поднимает взгляд, он уже собирается сказать, но... Голос Лавгуд звучит раньше, чем он успевает. — Сын Дореи Блэк учился с моей мамой, Гарри, но он не был твоим отцом. Все сидящие за столом смотрят на Лавгуд с немым вопросом, пока та продолжает хмуриться. — Он был хорошим человеком… Малфой не выдерживает этот абсурд. — Не по прямой линии. Все оборачиваются, и ему становится совсем некомфортно, но Лавгуд видимо не в состоянии донести мысль. — Дорея Блэк не твоя кровная бабушка, Поттер. Формально родственники. Не по крови. Билл смотрит на Гарри почти сочувственно. — Если они правы… А они правы… Ты не можешь помочь. В комнате становится настолько тихо, что это оказывается оглушающе. Драко ненавидит всё происходящее. Ненавидит ситуацию. Ненавидит себя за то, что знает генеалогию лучше, чем хотелось бы. Ненавидит то, к чему всё идёт. Но слова всё равно срываются: — Я могу это сделать. Пауза повисает настолько резко… Он осмеливается и поднимает взгляд. Впервые за весь вечер смотрит не в тарелку. — Если она не предпочтёт умереть.