Глава 3. О кустовых розах и лаванде

***

      Тишина после слов Малфоя не звенит — она режет. Первым взрывается Рон. — Ты совсем охренел?! — стул с грохотом отъезжает назад. — Ты?! Ты к ней не прикоснёшься! Драко не отвечает, вместо этого он медленно откидывается на спинку стула, наблюдая за разворачивающимся шоу. Наручники тихо звякают о дерево. Желваки ходят под кожей, но лицо остается каменным. — Да я скорее её… — Рон задыхается от ярости. — Ты хоть представляешь, о чём говоришь?! Малфой снова смотрит в стол. Молчит. Теперь все взгляды обращены к Уизли, изрыгающему всё новые обвинения: — Ты ублюдок! Пожиратель! Ты… Малфой прикусывает нижнюю губу, но всё равно не может удержаться. Он исподлобья встречается взглядом с разъяренным Уизли и уголки его губ дёргаются. Тонкая, ядовитая усмешка — почти невидимая. Никто, кроме Рона, её не замечает, и его это выводит из себя окончательно. Добивает. — Ты ещё смеёшься?! — он делает шаг и наклоняется вперёд, вытянув палочку перед собой. — ХВАТИТ! — Ладонь Билла с такой силой приземляется на стол, что посуда жалобно позвякивает. Все вздрагивают и синхронно замирают. Гарри резко поворачивается к другу: — Ты хочешь, чтобы она умерла? Ты в край поехал?! — А ты хочешь, чтобы её трогал ОН?! — Рон срывается на крик, он отчаянно хватает ртом воздух, явно испытывая гипервентиляцию. — Да как мы вообще можем это обсуждать?! Флёр поднимает голову. — ’Рон. — голос холодный и ровный. — Это не тебе ’решать, а Ге’рмионе. — Она смотрит на него долго и хмуро, потом переводит взгляд на Билла. — Я сама погово’рю с ней. —демонстративно встаёт и выходит. Рон стоит ещё секунду, будто пытается что-то сказать, но не может, открывает и закрывает рот несколько раз, его лицо уже стало цвета спелого томата. Он отступает назад на шаг, потом ещё и ещё, после чего разворачивается и пулей вылетает из дома. Дверь громко хлопает. Билл тяжело выдыхает и прикрывает глаза. — Я пойду верну его, пока он не натворил глупостей. — Устало трет переносицу и встречается взглядом с Гарри, указывая на Малфоя. — Присмотри за этим. Когда Билл уходит, Луна поднимается со стула и говорит совсем тихо и потусторонне мягко: — Думаю, мне тоже нужно пойти к Гермионе. Она исчезает бесшумно и в комнате остаются двое. Поттер стоит, упершись руками в стол, а Малфой продолжает сверлить глазами побитую жизнью столешницу, будто это самое увлекательное занятие. Избранный явно взбешен, он глубоко вдыхает и выдыхает несколько раз, прежде чем заговорить: — Во мне действительно нет крови Блэков? Драко медленно поднимает глаза и по привычке или из упрямства нагло вздергивает бровь. — А что, имеешь виды на Грейнджер? Палочка оказывается у его горла быстрее, чем он успевает моргнуть, Драко замирает, потом тяжело вздыхает, одёргивает себя, и уже спокойно отвечает: — В тебе нет крови Блэков, но можешь проверить. Попробуй снять проклятие — если не боишься. Поттер держит палочку ещё секунду перед его носом, потом опускает и Малфой видит, как тот буквально оседает на стул в следующее мгновение. Бессилие. Это чувство отлично знакомо Драко. Он лучше многих знает, что если загнать собаку в угол — она укусит… но, ничего с собой поделать не может. Поттер наконец решает начать угрожать, что весьма предсказуемо: — Если ты причинишь ей боль… Если только перейдёшь черту… Драко качает головой, он еле сдерживается, чтобы не рассмеяться от абсурдности происходящего. — Я буквально в плену. Я сам пришёл к Ордену. Зачем мне это? — он смотрит прямо в глаза Поттеру. — Но давай уточним. О какой черте идёт речь, Поттер? Насколько я понимаю, я должен перейти черту, чтобы снять проклятие, разумеется. Пауза, которая повисает между ними, пригвождает как наковальня, но Драко снова не может прикусить свой дрянной язык. Ох, он уже знает, что пожалеет об этом. — А насчёт боли… — бровь снова чуть приподнимается, уголок губ слегка дёргается, так и не превращаясь в улыбку. — Это, знаешь ли, индивидуально. Гарри кривится в отвращении и неверии. — Тебе самому от себя не противно? Быть таким… куском дерьма? Ублюдок… Драко резко наклоняется вперёд, цепи противно звенят, вся весёлость моментально соскальзывает и исчезает с его лица. В глазах остается лишь чистый гнев. — Будь я ублюдком, не предложил бы помощь. И ещё, ты бы никогда не вырвал ваши палочки из моих рук в Мэноре. — шипит он. — Ты правда думаешь, что ты здесь самый праведный? — Он выдерживает взгляд избранного и слегка наклоняет голову, вздергивая бровь. — Или тебе просто удобнее так думать?

***

      За окном она видит пляж. Волны лижут берег, как было сотни лет назад, как будет ещё через сотню. Это отвлекает. Когда Флёр выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь, Гермиона остаётся полулежать на кровати, не меняя позы, пальцы впились в покрывало так, что побелели костяшки. Её оставили одну. Дали пространство и время подумать... Самой решить свою судьбу. И вот думать оказалось хуже всего. Умирать не хочется. Совсем... Это первое, что она признаёт честно. Она не готова. Не сейчас, не после всего, не тогда, когда они так близко к чему-то важному. Но Малфой… Имя отзывается внутри чем-то тяжёлым. Тот самый мальчишка, который первым назвал её «грязнокровкой», выплюнул, со всем презрением и потом ещё сотни раз… Произнося это с таким наслаждением, будто пробовал слово на вкус, как самый изысканный десерт. Тот, который смеялся над её зубами. Над её волосами. Над её происхождением. Тот, кто стоял в той проклятой комнате. Он видел. Видел, как Беллатриса вырезала то самое «грязнокровка» на коже. Ведь именно так он её называл все эти годы… Иронично. Видел, как она кричала. И ничего не сделал. Не собирался делать. Мысль о том, что ей придётся показать уязвимость — ему — выворачивает внутренности. Как и все девушки, она представляла свой первый раз... После окончания войны… Ей виделось веснушчатое лицо милого Рона, наверное, их общая неловкость… Хотя, теперь она знает, что для Рона это не было бы впервые, но, всё же… Малфой — это признание слабости перед врагом. Гермиона закрывает глаза и смерть вдруг кажется… проще. Не потому что она хочет умереть, совсем нет... а потому что в смерти нет унижения. Флёр сказала, что Малфой не раздумывая предложил помощь. Спокойно. Взросло. Без насмешки. И Гермиона пытается представить это. Не получается. В её памяти он — светловолосый школьный хулиган со злобной ухмылкой. Пожиратель Смерти. Тот, кто выбрал сторону расистов и не пришел за помощью, даже когда мог. И теперь вдруг… спаситель? Нет. Она не верит в это. Может, он прекрасно знал, что она откажется? Может, это тонкая издёвка? Последний способ морально уничтожить? Он обязательно высмеет её… Или сделает всё так, что после она не оправится, так, что ей действительно после захочется умереть. Вот это больше похоже на правду… И так сильно пугает… Её начинает знобить, когда воображение слишком ярко рисует будущее, в котором ей придётся добровольно приблизиться к нему. Подпустить. Довериться. Это слово особенно болезненное. Довериться Малфою. По щекам текут слёзы, и она яростно стирает их ладонями, стараясь не всхлипывать. Умереть не так уж плохо, правда? Она устала. Так устала. Но если она умрёт — всё не должно быть зря. Срабатывает тумблер в голове — переключение. Мысли выстраиваются чётко, как по учебнику. Крестражи. Сейф Лестрейндж... Она уверена. Почти на сто процентов. Потому что в её голосе тогда было что-то… слишком паническое и нервное. Если передать всё Биллу и Гарри с Роном — они поймут. Они продолжат. Пусть её смерть хотя бы приблизит конец войны. Гермиона выпрямляется, слёзы ещё на щеках, но взгляд становится твёрже. Если придётся умереть — она умрёт с высоко поднятой головой. В этот момент раздаётся тихий стук в дверь, не настойчивый, как если бы это был кто-то из мальчиков, а очень деликатный. — Гермиона? — мягкий голос за дверью. — Это Луна. Можно? — спрашивает та. Гермиона быстро стирает слёзы тыльной стороной ладони. — Да. Дверь открывается почти бесшумно, Луна входит так, будто попала в кроличью нору и ей всё в диковинку. Она и правда выглядит как Алиса в стране чудес. Лавгуд не подходит сразу, сначала оглядывает комнату, словно проверяет, не спрятались ли где-нибудь морщерогие кизляки, нарглы, и кто там ещё? Потом спокойно садится на край кресла у окна. Несколько секунд молчания между ними. — Когда человек думает о смерти, — всё-таки произносит Луна задумчиво, — вокруг него собираются мозгошмыги. Они не такие как обычно… Гермиона почти раздражённо выдыхает. — Луна… — Я не говорю, что ты не права, — мягко перебивает та. — Просто эти делают мысли громче, чем они есть на самом деле. Тишина снова оседает в комнате, Гермиона смотрит в пол. — Я не могу, — говорит она наконец, голос сухой, надломленный.— Это… унизительно. Луна наклоняет голову набок. — Потому что он был жесток? — Потому что он видел, — резко отвечает Гермиона, даже не ожидая от себя. — Он видел всё. И ничего не сделал. И не собирался, а тут вдруг решил помочь. Это звучит почти как обвинение. Луна долго молчит, а потом говорит очень просто: — Иногда человек не делает ничего не потому, что ему всё равно, а потому что если он пошевелится... всё станет хуже. Гермиона поднимает на неё удивленный взгляд и впервые смотрит на ситуацию с этого ракурса, но не отступает. — Он мог помочь. — Возможно, — спокойно соглашается Лавгуд. — А возможно, тогда бы пытали и его. Или тебя дольше. Страх иногда парализует сильнее любого заклинания. Гермиона отворачивается и смотрит на свою заклеймленную руку. — Он называл меня… — Да, — Луна кивает. — Называл. Никакого оправдания. Никакого «но» не звучит. Просто факт. И Гермиона благодарна за это. — Люди часто повторяют слова, которые им велели повторять, — добавляет она тихо. — Особенно если боятся быть следующими. Гермиона чувствует, как внутри что-то начинает неприятно двигаться, каким-то образом Луне удается посеять сомнение. — Флёр сказала, что он предложил это… спокойно. — Она осторожно щупает почву. — Он не шутил, — подтверждает Луна. — И не выглядел довольным. Скорее… так, будто решил шагнуть в Чёрное озеро посреди зимы. — Пауза повисает слишком долгая даже для не от мира сего когтевранки. — Ты боишься его? — спрашивает Луна. Гермиона долго не отвечает, прислушиваясь к себе. — Я боюсь быть слабой перед ним. Луавгуд улыбается едва заметно. — Быть живой — это не слабость. — Ещё тишина… такая же нелепо долгая. — И знаешь, — добавляет она, — если ты согласишься, это не станет его победой. Это будет твоим выбором. Слово «выбор» повисает в воздухе. Ей хочется не то разрыдаться, не то расхохотаться. Выбор? О каком выборе может вообще идти речь? Гермиона сжимает пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладони. — А если это насмешка? — тихо спрашивает она. — Если он предложил это, прекрасно зная, что я откажусь? Или… — голос предательски дрогнул, — если он согласится, а потом передумает? В последний момент. Просто чтобы доказать, что я поверила… чтобы добить. Луна снова не выглядит удивлённой. — Ты боишься, что он отнимет надежду, — говорит она спокойно. Гермиона молчит, потому что это именно так. Не хочется признавать, но Лавгуд удается вытащить всё на поверхность своими нелепыми и одновременно такими глубокими словами. — Люди, которые собираются издеваться, обычно делают это громко, — продолжает Луна. — Он был очень тихим. — И направляется к двери, уже у самого выхода останавливается. — Кстати, — добавляет она почти рассеянно, — он выглядел так, будто ненавидит себя больше, чем тебя. — Пожимает плечами. — Я не думаю, что он хотел дать тебе надежду, чтобы её забрать. Он в плену. Зачем ему это? Впервые за весь их разговор, сердце Гермионы делает кульбит. — Но если ты боишься, что он откажется — это можно проверить. Просто попросить его пообещать. Вслух. — Она чуть склоняет голову. — Иногда страх уменьшается, если на него посмотреть. И выходит. Гермиона несколько раз моргает и качает головой. Последние фразы Луны звучат почти по-детски наивно. Это так нелепо. И всё же… В комнате снова тихо, а за окном уже темно. Чёрное стекло отражает её бледное лицо — совсем чужое. И мысль приходит внезапно, резкая, как разряд. Ей нужно поговорить с Малфоем. Не через Билла. Не через Флёр или Луну. Не через чужие пересказы. С ним. Потому что, как только он заговорит — она всё сразу поймёт. Гермиона выдыхает. — Позовите Малфоя, — произносит она громко в пустую комнату, зная, что кто-нибудь внизу всё равно услышит. И впервые за этот мучительно долгий и пропитанный безысходностью день… её голос, требовательно разносящийся по дому, не звучит сломленным.

***

      Дверь приоткрылась, и Малфой шагнул внутрь, сдержанно и бесшумно, он неловко держит скованные руки впереди себя. У Гермионы брови ползут вверх. Неужели на него действительно напялили наручники? Это даже немного смешно. Что он мог сделать? Трусливый таракан. Бежал из собственного дома… Они несколько секунд молча смотрят друг другу в глаза. Он так и замер в пороге, а в воздухе между ними повисла явная напряженность… и… Гермиона вдруг поняла, что пялится. Но эту неловкую тишину предстояло прервать именно ей, в конце концов, именно она его позвала. — Малфой. — Грейнджер. Он приподнял бровь и видимо по привычке хотел скрестить руки на груди, но наручники звякнули, и Малфой недовольно поджал губы. Немного подумав, он облокотился на стену спиной. — Я хотела поговорить лично. — Лично… Интересно… Она честно пыталась, но слова не шли. Видимо, устав ждать, он снова заговорил. — Давай называть вещи своими именами. Решила посмотреть товар лицом? — произнёс он с едкой усмешкой. Её желудок сжался, именно этого она и боялась. Он начал вести себя как придурок. Её рот снова открылся, но тут же захлопнулся, слов не оказалось, она сжала губы и нахмурилась. — Мне следует раздеться прямо сейчас? Если да, то тебе придется поработать руками. Он мерзко играет бровями и ухмыляется. И когда Гермиона хочет послать его ко всем чертям, неожиданно осознаёт, что он вытянул вперед скованные руки. Она заставляет себя успокоиться. До неё начинает доходить, что он тоже нервничает. — Малфой… — едва слышно произносит она, голос предательски дрожит. — Не… не сейчас. И вообще, нет. Видимо он неправильно понял её слова. — Ах, благородная смерть, а? — язвительно подхватил он. — Великая Гермиона Грейнджер предпочтёт умереть, нежели… — он сделал паузу, будто бы его смутило то, что он сказал, но язвительность не отпускала, — прикоснуться к мерзкому Пожирателю. И ты позвала меня, чтобы сказать это лично? Так мне и надо, останусь жить и через пару лет даже не буду помнить, как мне отказала сама Гермиона Грейнджер! Ей действительно стало по-настоящему мерзко, но это чувство смешалась с ужасом: проклятие начинало набирать обороты, силы уходили, а решение нужно было принимать сейчас. Тем временем Малфой не унимался. — Как думаешь, через сколько о тебе все забудут? — он мазнул взглядом по её лицу. И ей вдруг захотелось посмотреть на себя в зеркало. Что-то ей сильно не понравилось в этом самом взгляде… Не то чтобы он раньше ценил её красоту, но сейчас… Это было отрезвляюще. Если уж в глазах Малфоя пробежала тень волнения, то чернеющие вены видимо добрались до лица. — А домовики? Кто их освободит, если ты просто умрешь? Даже Поттер освободил эльфов больше… чем ты… на сегодняшний день. Она стиснула зубы, понимая, что именно его слова, его дерзость и едкая насмешка подталкивают её к выбору. К жизни. Он делает это нарочно. Пора было прекращать этот цирк. — Малфой… — голос немного дрожал, но уже с оттенком решимости. — Ты… ты знаешь, что я… Он наконец замолчал. Внимательно вгляделся в её лицо и отрешенно произнес почти шепотом, сдерживая неловкость: — Я знаю. И ты тоже знаешь. Смерть или… моё — он поморщился, явно подбирая слово. — семя. Выбирай, Грейнджер. От слова семя её чуть не вывернуло. Из уст Малфоя это звучало одновременно пафосно, смешно и крайне неловко. Она посмотрела на него, на его глаза, на этот смешанный вызов и провокацию.       В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Рон, его лицо раскраснелось, глаза сверкали смесью ярости и паники. — Гермиона! — выкрикнул он, шагнув внутрь, едва удерживая себя от того, чтобы не ринуться прямо к кровати. — Что ты… что ты делаешь?! Малфой дёрнулся, когда его чуть не пришибло дверью, отступил и его наручники снова мерзко звякнули. — О, вот и ревнивый рыжик, — проворчал он, пытаясь скрыть раздражение и неловкость одновременно. — Ты что, думаешь, я здесь для шоу? На зрителей я не соглашался, имей в виду, Грейнджер. Рон замер, не понимая, куда деть руки. Он был слишком зол, чтобы говорить спокойно, и слишком ошарашен, чтобы действовать. Она почувствовала, как её сердце бьётся ещё быстрее. Это была катастрофа. Паника Рона, его ревность — ещё один слой давления, который только усиливал внутреннюю борьбу. — Рон… — попыталась произнести она, с трудом сдерживая голос, — Я… Пожалуйста, успокойся. — Успокоиться?! — взревел он, не в силах понять, что происходит. — Ты… с ним?! Малфой только усмехнулся, словно наслаждаясь хаосом, и слегка кивнул Гермионе: — Видишь, Грейнджер? Его эго превыше всего. Всё ещё думаешь, что кто-то оценит твоё благородство? Нет. Каждый думает только о себе. Гермиона сжала кулаки, несмотря на нарастающую слабость. Происходящее требовало действия, а каждая новая эмоция — страх, мерзость, ревность Рона — делала её всё слабее. Рон повернулся к Малфою и зашагал к нему. — Заткнись, придурок! Она с ужасом наблюдала как на лице Малфоя расцветает та самая усмешка… — А то что? Убьешь меня? Чтобы Грейнджер не пришлось стоять перед выбором? — Малфой, прекрати! Просто Заткнись! Ладно? — Она перевела взгляд на Рона. — А ты… Ты действительно хочешь, чтобы я выбрала смерть, Рональд?! Уизли громко выругался, бросил испепеляющий взгляд на Малфоя и всё-таки уселся на кресло, на котором недавно сидела Луна. — Нет. Я не хочу, чтобы ты умирала. Но… Малфой… Гермиона… я не хочу, чтобы он… — Уизли замолчал, не в силах договорить, просто не мог произнести это вслух, поэтому стыдливо опустил взгляд в пол. — Когда я пришел, и Гарри мне сказал, что он у тебя, мне просто снесло крышу… Она тяжело вздохнула, признавая, что Рон вообще не упрощал ситуацию. Это ей черт возьми сейчас хуже всех! Но нет, в центре всей драмы именно эго Рона. В этом она нехотя согласилась с Малфоем, пожалуй, впервые в жизни. — Ты помнишь в лесу, крес… — Он осёкся, бросив ненавистный взгляд на Малфоя. — Ты же знаешь мой самый большой страх… И это несправедливо. Я… Гермиону терзало чувство вины. Она действительно знала, что показал Рону крестраж, и решимость начала таять, но Малфой снова решил встрять. — То есть справедливо… — он усмехнулся, уже не сдерживаясь. — Уизли, ты считаешь, что Грейнджер обязана хранить свою… хм… джентл гермиону для тебя, в то время как ты сам предпочел попробовать лаванду? Или я чего-то не понимаю? Уизли не раздумывая вскочил с места и бросился на Малфоя, повалив его на пол. К её удивлению, блондин даже не пытался драться, он просто как мог закрывал голову руками. Хотя, как бы он вообще мог драться в наручниках? Гермиона оцепенела и в ужасе наблюдала, как в комнату влетают Гарри и Билл, оттаскивая разъярённого Рона.