Глава 4

      — Я хотела поговорить.       Эти три слова дались Гермионе с трудом. Банальная просьба, пара секунд — и произнесено. Но ощущение было такое, будто ей приходится доказывать самой Смерти: рано, мол, ещё, не забирай. Безнадёжно? Ещё бы. Смерть в ответ глянет на неё иссиня-чёрными глазами, пустыми и чужими: не ухмыльнётся, не потешится её слабостью, не поменяется в лице. Она выслушает. И оставит тишину давно вынесенного приговора.       Но сейчас перед ней Смерть другая: у неё кристально-чистые серые глаза, и это гораздо хуже — они несут в себе холод по дефолту. Одеяние чёрное, как для траурной процессии её надежд, выражение лица непроницаемое, а губы абсолютно равнодушны. Ни намёка на ухмылку, которая могла бы стать небольшой подсказкой: сердце её Смерти не затвердевшее, способное дать ещё один шанс.       Неужели он и вправду может быть настолько гордым? Ведь не может, нет. Или?..       Оторвав от неё безразличный взгляд, Малфой прошёл мимо.       Долгоиграющий шлейф ванили и кедра потянулся за ним. Сладкие ноты оттенка задели Гермиону, будто чтобы ещё больше измучить: вдохни его желанный аромат и смирись, что к нему не прикоснуться. Не позволит.       Перед глазами спускались срывающиеся с неба снежинки, кружась в воздухе. За спиной хрустел снег под его подошвой. Шаги отдалялись, стихали, унося с собой её веру в возможность поговорить и объясниться.       Приговор уже вынесен? Вот так, жестоко и бессердечно?       Не выдержав неопределённости, скрутившей органы до тошноты, Гермиона обернулась и столкнулась с его острым взглядом, будто напоролась на штыки. Воздух застрял в путях колючими осколками. Малфой держал пассажирскую дверь открытой и ждал. Её. Не приглашал, а требовал сесть в салон. Глазами. Она могла бы воспротивиться, но оторвала ногу от земли и сделала шаг. Пошла. По причине, неведомой уму, но объяснимой сердцу. Было в этом знакомое чувство, словно её загоняют домой после затянувшейся прогулки поздней ночью, чтобы отчитать и добиться обещания — это было в первый и последний раз.       Если после назиданий по всем нормам здорового воспитания над ней сжалятся, прижмут к себе и признаются, что беспокоились, она будет не против этого экспириенса.       А пока…       Чего ждать от Малфоя, цепко следящего за каждым её неуверенным шагом, как ястреб за своей добычей?       Не взглянув в его глаза, Гермиона опустилась на пассажирское сиденье и даже не дёрнулась, когда дверь за ней захлопнулась. Наверно, он не рассчитал силу или дверь соскользнула с пальцев.       Уже можно считать, что он загнал свою жертву в надёжную клетку?       Малфой появился в салоне, и все четыре двери со щелчком закрылись на замок.       О да. Теперь можно.       Глупенькая, наивная пташка.       Включилось зажигание. Музыка из автомагнитолы вдруг заиграла сама по себе — тихо, ровно с того места, на котором её когда-то остановили.       Надо же. Какой оригинальный подход к казне.       Малфой развернулся полубоком и спиной отклонился на панель двери. Гермионе стало очень неуютно, когда его взгляд с некой оценкой медленно заскользил по её коже, ведь она понимала — прямо сейчас он делает какие-то неведомые выводы на её счёт.       Или думает, как изощрённее ей отплатить.       — Говори, я слушаю.       Гермиона несколько раз повторила его фразу в своих мыслях, разбирая её на составляющие: безучастный тон, краткость, доминантная позиция.       Если бы не остаточное чувство вины, зудящее между рёбер, Гермиона бы не побоялась треснуть его по лбу за степенную интонацию, словно он в кресле министра, а она — в его ногах, вылизывает его обувь и замаливает грехи. Однако выбора, при каких условиях говорить, он ей не дал, да и, объективно, его не было в принципе. Ей бы высказать всё, что скопилось за долгие две недели, и надеяться на его понимание. То, что после всего он ещё и «слушает», уже удача.       Гермиона для такой цели репетировала речь дома. Несколько раз прогоняла основные тезисы по типу «не бывает побед без ошибок», «нельзя рубить с плеча», «испытания делают нас сильнее» и кучка остальных отшлифованных цитат, которые должны были убедить Малфоя её помиловать. Или хотя бы на малость погасить его злость.       Она сложила руки на колени, прочистила горло, придавая голосу твёрдости, и начала исповедь, так и не сумев поднять на него взгляд:       — Вижу, ты по-прежнему злишься на меня, но это не выход. Нам надо поговорить о том, что случилось, — она подкрепила речь слабой жестикуляцией, едва отрывая руки от колен. — Ведь, как мне кажется, мы оба были правы, но не смогли правильно донести свои позиции.       Она предполагала, что после этих слов от него последует либо чёткое опровержение, либо подтверждение, но последовало молчание, что было совсем на него непохоже. Он или внимательно слушает, или ему всё равно. Гермиона не видела — её взгляд упирался в свои колени. Тогда она продолжила, мысленно кривясь от шаблонности своих слов:       — Я могу объяснить, почему ушла и оставила тебя с этой проблемой. Во мне было так много страхов, что я совсем не знала, как себя вести. Думала, нужно остыть…       Громкость музыки, подскочившая почти до максимума, оборвала её на полуслове. Гермиона в непонимании взметнула взгляд, так и не сомкнув рта. С совершенно нечитаемым выражением лица Малфой лениво убрал руку от регулятора громкости, как если бы ничего необычного не произошло и действительно настало время бессмысленно насладиться бренчанием гитары.       Градус остроты в её глазах заметно повысился. Пташка осмелела, распушив пёрышки. Что он себе позволяет?       Их зрительный диалог в моменте напомнил начало дуэли, когда соперники друг друга лишь прощупывают, не переходя к активным действиям. Он неотрывно смотрел на неё, она — на него. Молча. Только взгляд Малфоя казался сильнее — его уверенность в собственной правоте собрала в нём невероятную внутреннюю силу, которой он прижимал Гермиону к эмоциональной стеночке. И вот она опять в тупике своих чувств, считает, что ей нужно оправдаться.       Музыка снова стихла, когда Гермиона показательно прокрутила рычажок громкости. Теперь в её голосе поселились стальные нотки, которыми она собиралась отстаивать свои границы.       — Я цеплялась за каждую неудачу, сравнивала нас с другими, и это было самой большой ошибкой. Мои нереалистичные иллюзии привели нас…       Не успела она договорить, как громкость музыки вновь подпрыгнула и грубо перебила её голос, будто оторвала микрофон от губ. Безразличие Малфоя не просто читалось в каждом его действии — оно кричало на его лбу крупными буквами. Гермиона нахмурилась, и брови злобно нависли над глазами. Раскаты молнии сверкнули в тёмных зрачках, желая его сжечь, но Малфой никак не отреагировал: он вальяжно растекался по сиденью и играючи двигал регулятор указательным пальцем, попеременно глядя то на него, то на Гермиону.       Для его просвещённого музицирования не хватало дымящейся сигары между пальцами и стаканчика выдержанного бренди.       Кровь в её жилах вскипела. Из всей массы ответных реакций её положение «виноватой» позволило ей разъярённо сжать губы и промолчать, когда как хотелось треснуть Малфоя уже по рукам и с силой придавить его к стеклу за плечи до тех пор, пока он не выслушает речь, над которой она корпела не одну тяжёлую ночь.       Не менее яростно глянув на автомагнитолу, будто это она виновата в происходящем, Гермиона потянулась к рычажку, но её руку резко сжала крепкая хватка за запястье.       Она опешила. Округлила глаза.       Это переходит все границы.       Чего он добивается?       Гермиона сильно дёрнула рукой, но сбросить с себя его грубые пальцы не удалось.       Пам-пам-пам-пам-пам.       Кого-то подцепили коготками.       Тогда её злобный взгляд ударил по нему в предупреждении — отпусти, не то хуже будет. Музыка стучала по голове множеством маленьких молотков, действуя на нервы — где-то там по черепушке расползалась паутина трещин. Высказаться стало делом принципа.       — Я всё равно договорю, даже если придётся перекрикивать музыку! — заявила она ему в лицо, но казалось, что двигались только губы, а голоса не было.       Она не успела ничего понять и среагировать: цап за затылок — и всё. Малфой потянул её на себя, и буквально через мгновение её губы оказались в плену крепкого поцелуя. Знакомая сладкая ломота стянула где-то под рёбрами. Гермиона лишь издала нечленораздельный звук под его ртом, но это совсем не означало её сопротивление. Напротив. Это она так согласилась, что заткнуть её не музыкой, а губами было гениально.       Дыхание на миг прервалось, грудная клетка внезапно сжалась, а ладони онемели, будто все нервы подтянулись к губам. Наплевав на все «но», она подхватила поцелуй, и её инициатива где-то даже выигрывала у Малфоя, но, как оказалось, он знал, в какой миг отпрянуть, чтобы вернуть её, забывшуюся в сладких ощущениях, в неопределённую реальность. У него всегда так: кнут и пряник.       За висками стучала кровь, кожа шеи всё ещё горела от его прикосновений, а колени казались ватными и ненадёжными даже в сидячем положении. Малфой отпустил её запястье и выкрутил магнитолу на ноль.       — Договорила? — он медленно провёл большим пальцем по своей нижней губе, собирая с неё сладкий вкус её бальзама. — Так уж и быть, Грейнджер, я тебя прощаю.       С тарабанящим сердцем Гермиона загипнотизировано проследила за его плавным движением пальца, а затем, словно опомнившись, резко отвернула голову к окну и прикрыла глаза. Он её будто разбил. Морально размазал по земле. Она ждала справедливого порицания и долгого разговора в припаркованной машине, а получила… На губах горчило, как от никотина. Сладко было только ему.       — Я разучился целоваться? — его тон не терял привычной иронии. — Увы, тренироваться было не с кем.       — Я не заслуживаю всего этого от вас, после того, как ушла, — тихо выдавила она, размыто глядя в окно. Всё, что говорила до этого, — пустая пыль в глаза по сравнению с тем, какие слова пошли сейчас от сердца.       Он мягко взял её за подбородок и повернул голову на себя.       — Злые глазки тебе шли больше, Грейнджер. Сейчас вместо того, чтобы целовать, мне захотелось тебя пожалеть, — он посмотрел на неё снисходительно, прям как на провинившегося ребёнка.       Глядя в его глаза, которые больше не источали напускное равнодушие, она впервые осознала, на какую пытку его обрекла и как много сотворила лишнего. Он намеревался проучить её своим безразличием, но невольно проучил по-другому. Гораздо мучительнее столкнуться с его душевной теплотой и не почувствовать от него ни доли укора после того, как она собственными поступками всё внутри него разворошила.       — Прости меня, — единственное, что хотелось сказать, что вырвалось само по себе. Искреннее. Ломкое. Естественное.       — Грейнджер, я же сказал — так уж и быть, — по его губам растеклась насмешливая улыбка, когда он нежно поглаживал её щёку большим пальцем. — Глупость — не порок, с возрастом ума прибавится.       Безобидное ехидство должно было её успокоить — всё же хорошо, он снова шутит, — но это лишь подчёркивало, что он недооценивал серьёзность былого конфликта. Она осторожно убрала его руку от своего лица, мотая головой, будто нежность его незаслуженная.       — Нет, ты не понимаешь. Я всерьёз рассуждала, нужно ли мне возвращаться. Обстоятельства вынуждали сомневаться. Скорпиус сказал…       — Да, я слышал, — оборвал Малфой. В миг покрылся льдом суровости, когда разговор коснулся реальных событий. Он смотрел через лобовое стекло, а Гермиона по глазам видела, что он что-то вспоминает. — Зря ты мне не призналась тогда, в чём дело. Я всё воспринял иначе. Но проблема действительно была — и глубже, чем мы могли представить.       — Он всё-таки выбирал между мной и Асторией?       — Удивишься, если скажу, что он взял с меня пример?       — Пример?       — Из его слов я понял: в его мире вам вдвоём было бы тесно. Существовать должна была б только одна. С одной стороны, это странно, с другой — пиздец как логично. Рядом со мной только одна. Мне казалось, что ему нужно рассказывать, что такое отношения между мужчиной и женщиной, что такое развод и почему вместо одной я предпочёл другую, но он уже давно всё понял. Он увидел, что я определился. И посчитал, что пришла его очередь выбирать. Сделать этого он не смог.       Гермиона слушала и не упускала ни единого слова, но казалось, что летала в своих мыслях, рассеяв взгляд на пространстве. Всё это звучало ужасно. Ещё больнее было осознавать, что Скорпиус долгое время жил с грузом надуманного выбора, из лучших побуждений подражая Малфою. Но когда Драко вскользь говорил о себе, в её душе что-то тихо щёлкало. Ведь это так откликается ей: определиться.       Это решение и договор с самим собой: я выбираю этого человека. Буду стоять на стороне нас, буду это беречь, даже если придётся воевать с нашим эго, нашими личностями, с тьмой. Как бы меня не штормило, я буду выбирать его.       Это печать на душе и совести.       И Гермиона это осознала, когда едва не потеряла тех, кем жила.       — Грейнджер? — Малфой щёлкнул пальцами перед её лицом, и она бросила на него растерянный взгляд. — Говорю, больше не прячемся. Всё, Скорпиус нас благословил.       Она не осмыслила то, что он сказал. Внутри бурлило от своих верных и таких красивых рассуждений, и эта магма вылилась наружу и превратилась в неконтролируемый порыв: Гермиона кинулась на его губы и оставила короткий, но жаркий поцелуй, пока Малфой первое мгновение пытался сообразить, что от него хотят.       Также внезапно от него отпрянув, она держала улыбку на губах, как немножечко полоумная. Малфой оказался не готов к стихийной смене её настроения, прокомментировал ситуацию ещё одним мгновением позже:       — Сколько счастья от одного позволения... Как будто всю жизнь мечтала обо мне и наконец получила.       Гермиона не стала посвящать его в причину своей окрылённости, а ответила, что должно:       — Не льсти себе, в первой части моей жизни я мечтала запереть тебя в комнате с Филчем на перевоспитание.       — Вот как, — усмехнулся Малфой, заводя двигатель машины. — А где ты успела перевоспитаться с нашей последней встречи?       Гермиона ждала этого вопроса и с хитрой улыбкой мысленно потёрла ручки. Интересного скопилось много, но начать рассказ она решила с главных фигур всей этой непростой истории: с зала Аврората и своих тренировок в одиночестве. Дошло до шуток над импульсивностью Гарри и своей производственной травмой на плече, на что Малфой состроил недовольную гримасу и уточнил, что всегда считал Поттера опасным для общества. Где он — там постоянные проблемы.       Ещё она припомнила испорченный кляксой документ и суровый взгляд руководства. Эту ситуацию Малфой прокомментировал тяжёлым вздохом — похоже, он тоже в какой-то степени опасен для общества. С его появлением в жизни Гермионы тоже возникли постоянные проблемы. На работе…       Но среди коротких рассказов ни о чём она успела поделиться самым важным: как сидела на холодном полу Аврората, слушала неидеального Гарри, пропускала его историю через себя и переосмысливала своё отношение к кризисам в паре. Если раньше она видела в них намёк на несовместимость и грядущее расставание, то после откровенного разговора поняла: это точка роста взаимоотношений. Проверка на стойкость намерений. Кто-то легко сдаётся, а кто-то выбирает побороться за отношения. Услышав её классические заумные рассуждения, Малфой отпустил шутку, что она изучила сухую теорию, а вот активную практику ей придётся сдавать ему. А он, естественно, от неё ждёт заслуженно высший балл.       К моменту, когда она беззаботно смеялась над, казалось бы, его стандартной подначкой, авто остановилось у трёхэтажного здания. Улыбка сползла с лица: как незаметно они доехали до дома.       Пробежав по его лицу застенчивым взглядом, она решилась спросить:       — Зайдёшь ко мне? — но непривычно любезно, чтобы не опошлять вопрос.       Можно на чай, на кофе, на эклеры с заварным кремом.       Малфой с ответом помедлил. Сперва он наклонился, чтобы через пассажирское окно получше разглядеть дом, а затем медленно провёл взглядом по фасаду и задержался глазами на окне второго этажа. Что-то откровенно любопытное пронеслось в его мыслях. Усмехнувшись, он плавно перевёл взгляд на Гермиону, притихшую в нервном ожидании ответа.       — Не зайду, — улыбка украдкой держалась на губах.       — Волнуешься? — Гермиона подавила в себе желание улыбнуться в ответ.       — Успеем ещё, — сказал он точно не о волнении, чем достаточно её смутил. — Ехать надо, готовлю тебе подарок.       Это было так неожиданно, что её глаза расширились, а брови взлетели вверх.       — А есть повод?       — За мной, если ты забыла, должок. Из нас двоих пока только Скорпиус сдержал своё слово, — Малфой выпрямился на сиденье и добавил: — Кстати о нём: подумай на досуге, куда мы его отведём. Ему я тоже успел наобещать вашу встречу, выбор места за тобой.

***

      Гермиона плыла по широкому коридору атриума лёгкой походкой.       Каждый уголочек Министерства казался ей необычайно красивым, сошедшим с выдающихся полотен. Гениальность архитектуры брала за душу. И почему она не замечала раньше, что место её работы — это произведение искусства?       Душа пела. Приятная теплота в груди окрыляла. Гермиона приветливо здоровалась со всеми коллегами и даже с теми, кого не знала. Вдогонку желала им наилучшего дня и продуктивной работы — пусть у каждого сегодняшний день пройдёт незабываемо.       В её дне с самого утра всё было идеально. И-де-аль-но. Как правильно сваренный кофе с избытком сахара: до оскомины приторно для других, но для неё сегодня в самый раз.       Она праздновала возвращение к жизни. Всё на своих местах: Драко рядом, Скорпиус крепнет, и минувшие события никак не отразились на его самочувствии.       Если бы Гермиону спросили о счастье, она бы назвала их имена.       Да-да, сегодня она именно так и чувствует: немного несдержанно, романтично и откровенно.       Улыбка прочно закрепилась на лице. Хотелось закружиться в танце прямо посреди атриума и свободно расхохотаться, не заботясь о взглядах окружающих. В один момент Гермиона поймала себя на мысли, что выглядит, как по уши влюблённая дурочка.       Она внезапно затормозила, чтобы осознать сравнение. Губы расслабились, улыбка померкла, а задумчивый взгляд упёрся в пол.       Неужели это то самое?       Да… Кажется, оно…       Пух в голове, улыбка до ушей, приятное щекотание в животе, а во всём теле — лёгкость и простота. Оказывается, это чувство гораздо прекраснее, чем она себе представляла. Весь мир видится шедевром опытного художника, и каждый мазок на этом полотне — совершенный, чудный. Вот, значит, что получает тот, кто не сдаётся.       Теперь волнующий вопрос: как растянуть это ощущение на всю жизнь?       Гермиона подняла взгляд и у главной статуи увидела толпу репортёров. Вспышки колдокамер обтекали рослую фигуру в длинной мантии, а лицо говорящего закрывали головы налетевших корреспондентов. Она подошла ближе, заразившись нестерпимым любопытством — ей тоже стало интересно, что такого важного сообщают в этом кругу.       Средь десяток макушек показалось выразительное лицо Кингсли Бруствера, и тогда Гермиона поняла: сам министр выступает с обращением к гражданам Магической Британии. Значит, действительно что-то важное.       — …сотрудники отдела магических транспортных средств работали не покладая рук, чтобы ликвидировать все причины возникавших сбоев, — услышала она отрывок его подготовленной речи. — По данным расследования, не было обнаружено ни малейших следов злого умысла. Безопасности наших граждан ничего не угрожает — перемещения посредством каминной сети полностью восстановлены и находятся под постоянным наблюдением.       Раздалась череда громких щелчков колдокамер — все хотели запечатлеть строгое лицо министра, в котором читалась незыблемая уверенность в своих заверениях.       Гермиона расправила плечи, скромно улыбнувшись, — гордилась слаженной работой авроров и их незамедлительной реакцией. Новость нашумела так, что, видимо, пришлось не просто выпустить статью о предпринятых мерах, а официально выступить министру, чтобы успокоить граждан. Министерство справилось на отлично. Гермиона порадовалась, что и у коллег сегодня замечательный день, и поспешила к лифтам, оставляя толпу репортёров позади себя.       На этаже отдела правопорядка кишел хаос: гул голосов дополнялся шорохом кип бумаг в руках коллег и свистом бумажных самолётиков, пролетающих над головами из одного кабинета в другой. Совершенно неудивительное зрелище: Гермиона стабильно раз в неделю сталкивалась с похожим дурдомом, когда, например, в их отдел присылали весточку о замеченных следах использования магии несовершеннолетними или побеге детёныша дракона из заповедника. Все здесь реагировали чересчур эмоционально.        Пробившись через громкую толпу, Гермиона ввалилась в свой кабинет и плотно притворила дверь. Выдохнула. Голоса, топот и прочие звуки остались за толстыми стенами. Уши насладились нетронутой тишиной помещения. Сегодня ничего не испортит ей настроение: ни балаган, ни бумаги и даже ни зачарованный стенд с запланированными делами. На нём каждый день вспыхивали задачи от руководителя и информация о предстоящих рейдах. Проверять его каждое утро — как чашка кофе на столе. Такая же обязательная процедура.        Гермиона подошла и пробежала глазами по стенду. Несколько пунктов, которые она помнила из вчера, исчезли. Вместо поездки в Лютный переулок для мониторинга нелегального оборота зелий появилась задача, связанная с документацией. И ещё один рейд был заменён. Руководитель отменил любые выезды из Министерства.       Странно.       Но эти изменения в графике никак не колыхнули Гермиону. Ей без разницы, где радоваться своей прекрасной жизнью: в короткой командировке среди подозрительных продавцов зелий или здесь, в тихом кабинете на пару с бумажками.        Её мысли порхали точно не в Министерстве. Они кружили вокруг самых сказочных мест магического и немагического Лондона, выбирая подходящее место для встречи с Драко и Скорпиусом.       Ярмарки, скверы, площади и парки.       Всё было не то.       Гермиона машинально что-то выписывала пером на бумаге, а в голове крутились образы, как они гуляют по заколдованным тропинкам. В месте, где любая деталь — это мифическая история. Должно быть что-то эдакое, непохожее на то, что они когда-либо видели. Задача не из простых. Надо придумать. Ей хотелось удивить Скорпиуса, оттого работа ушла на второй план, что совсем не удивило ответственную Гермиону. Она знала второстепенную причину своего безразличия: в последнее время работа уже не вызывала тех бурных эмоций, что возникали у Гермионы в первые дни в этом кресле. А двигатель её прогресса — азарт. Гораздо больше дофамина она получала от борьбы с манекеном в зале Аврората.       Именно по этой причине она решила не забрасывать тренировки, невзирая на отсутствие нужды в эмоциональной разгрузке. Гермиона прикипела к этим вечерам в одиночестве, сырому запаху бетона, которым наслаждалась, как зависимая, и ломоте в мышцах. Теперь она нуждалась в каждодневной подпитке собственными удовольствиями.       Поэтому этим же вечером, сгрузив бумаги в дальний ящик, она помчалась в зал. Её тянуло к тяжёлым ботам с заклёпками, военной форме с кожаными портупеями и ощущению себя в роли воительницы. Всё-таки большую часть своей жизни она посвятила сражениям — так уж судьба распорядилась её подростковыми годами. Кого-то война беспощадно ломала, а кого-то нездорово подсаживала на магическое оружие. Не отклонение ли это?       Приложив магический ключ к дверям зала, она нахмурилась: замок не щёлкнул. Тогда Гермиона толкнула дверь, и та без препятствий открылась. Её встретило многократное эхо, вызванное вереницей магических ударов о манекены. Посреди зала стоял не один, а целых десять, и напротив каждого, резко взмахивая руками, потели парни в аврорской форме.       Гермиона не ожидала столкнуться с чем-то, кроме пустоты. По вечерам ведь это её место, личное, никем не тронутое, а тут…       Прошерстив глазами по периметру, она заприметила Гарри: он тоже махал рукой, но уже без палочки. Напрягая брови, он что-то активно скомандовал, но его приказ, очевидно, исполнился неумело, и он отвернулся от позорников, схватившись за лоб.       В этот момент его взгляд направился в сторону двери и неожиданно коснулся Гермионы. При виде её Гарри отпустил напряжение, поприветствовав её слабой улыбкой, и мотнул головой, подзывая к себе.       Кто-то из запыхавшихся парней обернулся на неё с косым взглядом, отвлёкшись от отработки удара, а кто-то едко переглянулся со своими разгорячёнными товарищами, выражая насмешливое недоверие к девушке в таком-то серьёзном месте. Её облепили их непристойные взгляды, которые она расценила, как вторжение в личное пространство. Гаденько от чужих касаний. Её тело будто изучили на пригодность: грудь, ножки, попа, сойдут или нет? Знали бы они, как она умеет сворачивать болтающиеся шеи, меньше бы вертели головами. И это они ещё не знакомы с собственнической натурой Малфоя.       — Не обессудь, у нас небольшие изменения в расписании, — Гарри недовольно вздохнул, когда к нему подошла Гермиона. — Я сам не в восторге.       — Видимо, ты забыл, что я здесь просто гость, — улыбкой она разрядила его напряжение. — Не пойму, что за всеобщее обновление, но у нас тоже расписание живёт своей жизнью — без объяснения причин отменили два рейда. Не знаешь, с чем связано?       Гарри метнул взгляд на стажёров, откровенно греющих уши, и твёрдо скомандовал: «Продолжаем!». Когда в воздух поднялся столб дыма от столкновений чар с манекенами, он отозвал Гермиону к стене, чтоб не дышать пылью, и спросил:       — Разве тебя не известили?       — О чём-то должны были? — с непониманием уточнила она.       — Конечно, не без вашего отдела проводили расследование.       — Какое расследование? По сбоям? — её лицо омрачилось ещё сильнее.       — Я думал, тебя оповестили, всё-таки дело важное. Каминную сеть в тот день под контроль взяла оппозиционная группа. Отдел правопорядка вычислил их примерное местоположение, и пару дней назад в Аврорат пришёл приказ о подготовке штурма.       — Интересно, каким таким образом расследование прошло мимо криминалиста, — её интонация наполнилась едва заметным ехидством. Гермиона мысленно искала причины, по которым её могли отстранить от дела. Их собралось достаточно: от недоверия руководителя из-за её частых прогулов в рождественский период до банальной рассеянности неделю назад. А ещё… Ну, конечно… Новенькая сотрудница, которую она лично обучала перед Рождеством. Не тренировала ли она себе замену?       Гермиона предполагала, что терпение руководителя отдела не бесконечное и когда-нибудь их натянутые отношения приведут к такому финалу, если не исправиться, но чтоб так неожиданно…       Будто личное предательство. Кое-что всё же способно подпортить настроение.       — Возможно, потому что Кингсли не хочет огласки. Известили непосредственных участников операции.       — Нет, Гарри, причина в другом, — её лицо напустило презрительную ухмылку, и Гарри мысленно предположил, на что намекает Гермиона. — А операция? Это всё серьёзно?       — Я бы не сказал, что критично, но требует подготовки. Будем штурмовать их штаб, чтобы в зародыше погасить волнение. Мне поручено собрать сильную группу, но с такими успехами… — он с негодованием глянул на авроров, безрезультатно пыхтящих у манекенов. — Может, покажешь им, как надо? Я бы с удовольствием их пристыдил, чтоб старались.       Гермиона обернулась через плечо и тоже глянула на стажёров.       Пристыдить? Да она готова размазать их раздутое чувство превосходства по шершавым стеночкам.       — Форма ещё осталась? — она указала пальцем себе за спину, в сторону шкафа.       — Твоя лежит нетронутой, — Гарри улыбнулся знакомому огоньку в её глазах.       Он точно знал, что это значит.       Грядёт поучительный перфоманс.       Гермиона быстрым шагом дошла до шкафов и скрылась за ширмой. Там скинула туфли, переобулась в ботинки, чтобы обеспечить себе прочное сцепление с землёй во время выпадов, и туго затянула шнурки. Поверх водолазки надела пыльную аврорскую ветровку и переоделась в плотные штаны.       По громкой команде Гарри авроры бросили тренировку и, прокручивая между пальцами палочки, сгустились у стены, не особо скромничая в обсуждении предстоящего провала слабой девчушки. Об этом безумном манекене слагают легенды. Куда ей до него?       А у Гермионы уже давно выработалась тактика по обезвреживанию противника: сначала — луч в лоб, затем, не медля, — в низ, и через миг — удар в центр, в самое сердце. Точность в амплитуде взмаха, точность во времени, точность в градусе удара. Формула, выведенная и кровью, и потом в прямом смысле. Первые два выстрела — отвлекающий манёвр, третий — решающий. Как оказалось, всё дело в человеческих факторах и при грамотной последовательности действий этот манекен легко обдурить, как живого. В этом и заключалась суть тренировки — выведать слабые стороны соперника.       Над землёй просвистел первый луч, следом — второй, через секунду — третий. Зал сотрясся от оглушительного дребезга стаи атак. Град из магической пыли посыпался на землю. Манекен отразил энергию и остался цел. Гермиона согнулась, рвано вдохнув.       Промах. Бывает, проходила.       Её ушей коснулось наглое перешёптывание. Гермиона метнула косой взгляд. Кучка парней подавила усмешку — нарочно неприкрыто, дескать, мы стараемся себя сдерживать, но получается неважно.       В следующий миг она выпрямилась, тряхнув руками, ощутив, как кровь стала раскалённой жижей. Это потекла злость.       В противника вновь помчались вспышки заклинаний: первая и вторая со звонким треском отскочили от щита. Она остервенело кинула третью, целясь точно в центр, а затем, не глядя, внезапно отметнула руку в сторону, отпустила луч.       Четвёртый. Тоже в центр. Но теперь уже живой толпы.       С перепуганным воплем парни бросились врассыпную, пригибаясь и уворачиваясь от столкновения с пылающей энергией, а одновременно с тем последний луч всё-таки влетел в центр манекена и за секунду прожёг ткань. Из дымящейся зияющей дыры хлынула струйка песка. Зал стих. Гермиона медленно поднялась с колена, на которое мгновением раньше приземлилась, и плавно перевела взгляд на стажёров, застывших в разных позах: то в полуприседе, то с ладонями на голове. Но объединяло их одно — ошарашенные от недоумения и ужаса глаза.       — Осечка, — она беззаботно пожала плечами, дескать, извиняйте, тоже получилось неважно.       — Видели? — голос Гарри вывел парней из прострации. — А теперь повторите.       Авроры неуверенно оживились, как черви в душной банке, и неохотно заняли свои позиции напротив манекенов, не решаясь больше высказывать своё мнение. Даже если и осыпали её проклятиями — Гермиона об этом не узнает. Отряхивая колени, она молчаливо проследила за их передвижением и с полным удовлетворением от проделанного трюка подошла к Гарри.       — Минус один — и даже не жалко. Сколько потребовалось злости, чтобы отработать этот удар? — и спросил он именно о формуле, будто не было прямого покушения на его подопечных.       — Примерно столько же, сколько было в тебе, когда ты ворвался в зал, — с подковыркой улыбнулась она, массируя колени. Гарри оценил её шутку усмешкой.       — Удивительно, — он глянул за её плечо, — свой авторитет здесь я заработал только спустя месяц, а тебе не потребовалось и получаса.       Гермиона обернулась и с коварной гордостью подметила, что парнишки-то пытаются повторить её удар.       — Мы оба знаем, что это был жёсткий деспотизм, — хмыкнула она, и Гарри поддержал.       — Весьма действенный. Не хотела бы испробовать себя у нас? — спросил он неожиданно, и её застывшая на губах улыбка медленно сошла с лица, будто тема запретная и не терпела обсуждения вслух.       — Это всё из-за моей жестокости?       Гарри слабо посмеялся. В отличие от Гермионы его настроение никак не изменилось.       — Я заметил, что интереса к Аврорату у тебя больше, чем к нынешней должности.       — Возможно, потому что здесь раскрывается мой потенциал, — несмело предположила она.       — Именно. А моей группе не хватает способных авроров.       — Что ты имеешь в виду? — с волнительным трепетом уточнила она, хотя на подкорке мозга обо всём уже догадалась.       — Я осмелюсь попросить твоей помощи — мои стажёры вряд ли натренируются до штурма, а замены у нас нет, других поставили на охрану Министерства. К тому же, я давно пообещал офицеру, что на своё место приведу достойного кандидата.       — Но ведь без переподготовки никак, — напомнила она. — На это уйдёт месяц, а то и два.       — Считай, что это, — он кивнул на манекен, — была твоя переподготовка. Я как-то заикнулся, что с такими результатами тебя возьмут без формальностей.       — Я думала, ты шутишь.       — Зря. Когда я узнал про тебя и Малфоя, тоже думал, что меня разыгрывают.

***

      — Скорпиус, пожалуйста, не так далеко!       Он заставлял Гермиону волноваться и отвлекаться от разговора, когда вприпрыжку мчался навстречу зелёному мерцанию на соснах.       Совсем неудивительно, что он так реагировал — этот лес был будто из эльфийской сказки: горящие точки сплошь усыпали мёрзлые деревья, образуя подобие яркого звёздного неба над головами гостей.       В действительности по голым ветвям мигрировали зимние светлячки. Главная прелесть этого места — возможность увидеть, как мерцает северное сияние. Один раз. Ближе к полуночи. Это лишь оптический эффект из-за игры света, но волшебное зрелище никого не оставляло равнодушным. Вот и Гермиона смогла впечатлить не только Скорпиуса, но и Малфоя. Драко признался, что его фантазия последнее время работает несколько в другом направлении и о существовании подобного места он узнал только сегодня.       Услышав замечание, Скорпиус упёрто остановился на месте и глянул назад. У него зрел план: дождаться, когда Гермиона и Малфой его нагонят, а затем вновь пуститься вперёд. По искривлённым губам было ясно, что он недоволен. Взрослые разговоры — это так скучно. Тем более, о каком-то незнакомом дяде.       — Я не убегаю! Это вы ходите, как гордюшки! — буркнул он, негодуя.       — Грейнджер, он только что сравнил нас со слизнями, — подметил Малфой с елейной полуулыбкой, многозначительно взглянув на неё, что означало одно — надо придумать справедливый ответ.       Гермиона подыграла идее, что нельзя спускать с рук дискредитирующее сравнение, и нарочно высоко взметнула брови и разинула рот, будто слова Скорпиуса её глубоко возмутили.       Она склонилась к нему, оперевшись ладонями на колени, и ответила:       — К вашему сведению, мистер Малфой-младший, гордюшки ползают, а не ходят. На вашем месте я бы с ними не шутила: один мальчик их так дразнил, что потом весь день плевался слизью! Будь осторожен, когда встретишься с ними на уроках в Хогвартсе, — она прошептала настолько убедительно, что Скорпиус с детской наивностью поверил в мстительность маленьких червячков и попятился, округлив глаза в пятачки.       Однако почти сразу его осенила некая мысль, и выражение лица с растерянного переменилось на откровенно насмешливое. Он сцепил ручки на груди и хитро встретил запугивающий взгляд Гермионы.       — А я не боюсь! Папа разрешил прогуливать уроки!       Гермиона в неверии уставилась на Малфоя.       — Серьёзно? Ты спятил?       — Ясно, Скорп, хранить секреты умею только я, — он покачал головой, но едва приподнятый уголок губ разоблачал его наигранное негодование. — Сильно не расслабляйся. Договаривались об уроках полётов, а не в целом.       — Суть роли не меняет, — возмутилась Гермиона, переключив на Малфоя свою привычку поучать. — Шутки шутками, а он запомнит и потребует сдержать слово. Что ты скажешь, когда…       — Тихо, — Драко внезапно прибил палец к своим губам, к чему-то прислушиваясь. Гермиона замолчала, забыв, о чём говорила. — Ты тоже это заметила?       — Что? — взволнованно прошептала она, хватаясь за звуки в роще: шелест крыльев, скрип деревьев, хруст снега под ногами посетителей где-то вдалеке.       Что именно надо заметить?       Малфой склонился к ней, приблизившись к её лицу, и тихо поведал:       — Твоё занудство вылезло наружу, но я могу это исправить.       Секунда тишины.       Осознание.       Гермиона расхохоталась, ладонью по щеке мягко отворачивая его лицо от себя, когда он потянулся к её губам, чтобы приструнить наиболее эффективным методом. В любом случае, у него это получилось. Малфой не скрыл торжествующую улыбку, удовлетворённый безоговорочной победой.       Глядя на них в стороночке, Скорпиус тоже улыбался: неосознанно и мечтательно. Их близкое общение, заразительный смех и искорки в глазах, его почему-то завораживали, и он не сводил с них взгляд, оставаясь скрытым наблюдателем. Он не часто видел, как папа забавлялся, а Гермиона хохотала. Они в принципе впервые показали ему свои настоящие отношения и стали собой в его присутствии.       Дождавшись момента, когда их внимание прочно закрепится друг на друге, Скорпиус сорвался с места в сторону светлячков, подпрыгивая на бегу в надежде поймать одного в ладоши. Мерцающие. Далёкие. Как запретные бусинки, которые тянет погреть в ладошах.       Гермиона вняла хрусту снега и проводила взглядом убегающего Скорпиуса, но на этот раз ничего ему не сказала, посчитав, что если он счастлив — пусть наслаждается моментом. Её душа по-прежнему трепетала, и она грезила мыслью делиться распирающим чувством со всеми, кто ей дорог. Весна в груди цвела в том числе и из-за Скорпиуса: Гермиона не уставала благодарить Мерлина за живой огонёк в его глазах и то, что болезнь обошла его стороной после затяжного периода хандры.       Она даже успела порассуждать, за что ей этот вагон щедрости от судьбы. Не слишком ли много добра привалило в последнее время?       Незаметно для себя она перечислила всё, за что могла благодарить: здоровье Скорпиуса, дружескую поддержку, собственное душевное спокойствие, иногда вредного Малфоя и теперь ещё возможность работать там, где нравится. Неужели она действительно заслужила это, даже после грубых ошибок? Всё такое нетронуто безупречное, отшлифованное до совершенного блеска, без изъян, что не верилось, что за углом не скрывается какая-либо беда.       Гермиона старалась об этом не думать.       Так долго она стремилась к ощущению чистого счастья внутри себя: создавала его, потом сама же рушила, ложно думая, что его недостойна, и вновь возводила из обломков, найдя в себе силы бороться за его целостность. И вот оно. Накрыло её всю. Незаметно появились шансы стать той, на которых она равнялась. А дальше совсем уж как из её сокровенных мечт: семья, дети и достойная её работа. Хоть о будущем с Малфоем, которого она когда-то даже не терпела, рассуждать крайне парадоксально, к заманчивым образам в голове с его участием она привыкла и ей стало любопытно претворить их в жизнь.       Поэтому теперь, вкусив эйфорию, Гермиона сгоряча захотела всё и сразу. Их договор не торопить события будто бы потерял силу после примирительного разговора, который показал, что оба готовы вместе идти дальше. Возникло ощущение, что раз так, то им пора шагнуть в новый этап, узнать друг друга глубже и укоренить отношения.       Или это было её нетерпеливое желание на фоне возвышенного состояния души, или действительно пришло время. Гермиона питала в себе эту готовность, но ждала следующего шага от Малфоя и довольствовалась целомудренными поцелуями, которые теперь оценивала, как несерьёзные и недостаточные.       — А теперь к главному, — взяв неспешный ритм прогулки, Малфой вернулся к первоначальному разговору о её работе, который был прерван Скорпиусом и гордюшками. — И какой был твой ответ?       — Я взяла время подумать. Хотела с тобой посоветоваться, — ещё не договорив, она уже заметила насмешливую улыбку на его лице. — Что не так?       — Почему я не удивлён, что во всех непонятных ситуациях ты берёшь время?       — Наверно, потому что это правильно — не совершать импульсивных поступков? — в отместку его насмешке она ответила с более твёрдой интонацией.       — Безусловно, но мне придётся тебя расстроить: ты их всё равно совершаешь.       Бесполезно бороться с его излюбленным увлечением — дразнить при удобном случае. Гермиона показательно вздохнула.       — До конца жизни будешь мне это припоминать?       — А ты уже заняла меня на всю жизнь? — он изогнул бровь. — Шустро. Не каждый день так быстро попадаю в чьи-то планы.       Усмехнувшись, она не стала отвечать, а безнадёжно покачала головой. Пусть нежится в своём ироничном настроении и дальше.       — Что касается Аврората: это очень заманчивое предложение, — на языке сидели волнующие рассуждения. — Я склоняюсь к тому, чтобы согласиться. Первое время буду в группе Гарри, а потом, возможно, её возглавлю, если он всё-таки получит повышение.       — Как по мне, Поттер хочет тебя угробить, — высказался Малфой, не скромничая. — Тренироваться в зале ради удовольствия — одно, а каждый день истощать свой организм сражениями — совершенно другое. И никакой рабочей романтики в этом нет.       — Я не истощаю себя, а только крепну. К тому же, что может пойти не так? Быть аврором — очень почётно, тем более, я сильна в боевом искусстве.       — Я бы не хотел однажды получить письмо с содержанием: «Аврор Грейнджер героически погибла в бою. Приносим свои искренние соболезнования. Забирать будете?».       Гермиона сморщила нос, наотрез не воспринимая услышанное.       — Не дай Мерлин! Что за глупости ты говоришь?       — Это реалии, о которых ты забываешь. Вспомни войну. Много ли радости тебе это принесло? А операция Министерства? Хоть что-то о ней знаешь? Кто эти люди, которых вы планируете отлавливать? Профессиональные преступники или простые беспризорники?       Он посмотрел ей в глаза в ожидании внятного ответа. Но его не было. Информации о штурме мало, как и о правонарушителях, которым они планируют устроить засаду. Дело засекречено — даже Кингсли упорно отводит внимание, заявляя в прессе, что небо над магическим Лондоном безоблачное.       — Значит, ты против? — уточнила она не так уверенно, как отстаивала свои интересы.       — Конечно нет. Ты хотела совета — ты его получила. Я не собираюсь лезть и диктовать свои условия, но если с тобой что-нибудь случится, спрашивать буду с Поттера.       Гермиона не успела его заверить, что всё будет хорошо и он может не волноваться — со стороны донёсся радостный голосок, прервавший их дискуссию:       — Папа, Гермиона, смотрите! Они светятся!       Недалеко от них прыгал Скорпиус, утрамбовывая снег под ботинками, и указывал пальцем вверх. Высоко над его головой, в кронах скрипучих деревьев, светлячки разлетелись в разные стороны, словно испугавшись ледяного порыва ветра, и на миг создалась иллюзия настоящего звездопада. Вот-вот начнётся сияние. Гермиона и Малфой остановились рядом со Скорпиусом, заинтересованные хаотичным движением существ. Пристально глядя вверх, Скорпиус и сам не заметил, как прижался к Гермионе, будто бы, невзирая на красоту светлячков, опасался их необычных способностей. Она опустила на него короткий взгляд и, едва видно улыбнувшись, приложила руку к его плечу, укрывая от опасностей. Всегда так делала. И всегда будет.       Свечение над головой усилилось. Гермиона смотрела вверх, но сквозь пальто почувствовала, как на талии аккуратно устроились тяжёлые ладони. Её тоже оберегают. Улыбка мимолётно расползлась по губам. Эти двое мужчин, один из которых — будущий, плавили её своими нежностью и заботой. С ними она познавала свою нужность, как если бы была недостающей деталькой в пазлах, и ощущала себя живой.       На фоне ночного неба заиграли первые полосы северного сияния, скользя по длинным ветвям деревьев. Скорпиус шумно вдохнул, впечатлившись, и затаил дыхание. Глаз не сводил. Носик тянулся к небу. Утончённое зеленоватое свечение переливалось между стволами, и вся роща словно оказалась накрыта прозрачным волшебным покрывалом. Даже снег под ногами стал цветным, отражая игру огней в воздухе.       — Грейнджер… — мягкий шелест у уха — и волосы собрали его тёплое дыхание. Малфой больше не смотрел на сияние, его внимание было занято ею.       — Что? — лишь пар изо рта выскочил.       — Ты когда-нибудь сбегала из дома?       — По своей взбалмошной прихоти — никогда, — спустя короткую заминку шепнула она, не понимая, к чему этот вопрос. — А ты?       — Если не считать переезд из мэнора, то я тоже паинька, — она почувствовала, как он слабо улыбнулся, зарывая нос в её волосы. — Давай сделаем это вместе? Нас уже никто не отругает, как непослушных подростков.       Гермиона подавила в себе слабый смешок, списав его слова на пустую шутку.       — Я в таком возрасте, когда меня отругает злой дядя с работы. И не за побег, а за потерю совести, — она слегка повернула голову к нему и в тот же миг прикрыла глаза, когда холодный кончик его носа легонько дотронулся до виска.       — Никто не узнает, где мы будем, — его заговорщический шёпот обволакивал её тающее сознание, и она уже с трудом разбирала, где он говорит серьёзно, а где — придумывает. — Я увезу тебя далеко и покажу морю.       Мгновенно осознав, что он не шутит, Гермиона обернулась через плечо и пронзила его своим удивлённым взглядом.       — Ты предлагаешь уехать? — переспросила, не поверив.       — Предлагаю прям завтра. Получить в подарок мои поцелуи — это приятно, но получить всего меня — привилегия.       И тут она вспомнила день, когда они шутили о подарках друг другу. Разговор несерьёзный — она так думала, — но Малфой уже тогда понял, что именно в нём доля правды. Если он подарит ей себя — она ответит тем же.       — Прям завтра? — её глаза растерянно забегали по его лицу. — К чему такая спешка? Что-то случилось?       — Случилось: больше не могу завтракать в одиночестве. Составишь мне компанию?       — А как же Скорпиус?       Казалось, Скорпиус был занят светлячками, но внезапно он задрал голову и вмешался в разговор:       — А я поеду с вами!       Гермиона удивлённо распахнула губы.       — Так ты всё знал?       — Папа сказал, что это сюрприз. Поэтому я молчал, — он прижал ладонь ко рту, демонстрируя, как послушно держал его на замке.       Красота сияния больше никого не трогала за душу, появился куда более волнующий вопрос. Гермиона отпрянула от них на полшага, чтобы иметь возможность смотреть каждому в глаза. Внезапная затея Малфоя сорваться в путешествие казалась несколько подозрительной. Почему именно море? Зачем так далеко? И всё-таки, неужели поездка не терпит хотя бы неделю на сборы и завершение всех рабочих дел?       Вопросов скопилось много, но сама по себе идея вместе провести дни вдали от забот, прожить самые яркие выходные у моря и сбежать от надоевшего снега ей понравилась. Это представлялось некой репетицией перед чем-то большим, заветным шагом вперёд.       Однако не покидало ощущение, что ей что-то не договаривают. Если не оба, то точно Малфой.       Гермиона оценила его взглядом. Он кривил фирменную ухмылку, наслаждаясь произведённым эффектом неожиданности. Скорпиус поглядывал на него украдкой и пытался подражать, но ему не доставало опыта и улыбка выходила совсем уж мягкой и лучезарной.       — Вы что-то задумали, да?       — Не поверю, что тебе бы этого не хотелось, Грейнджер.       — Хотелось бы, очень, но у меня на носу перевод и…       Один светлячок, отбившийся от стаи, присел прямо на шапку Скорпиуса.       Он это почувствовал, и в ту же минуту потерял интерес к разговору. Дёрнув головой, Скорпиус прогнал насекомое, и светлячок завис в нескольких дюймах от его носа, мозоля ему глаза своим заманчивым свечением. В попытке схватить мерцающее существо ручки потянулись вперёд, но промахнулись — светлячок дёрнул в сторону. Скорпиус сердито насупился. Это же совсем, как ловить своенравный шарик снитча, только на земле и без метлы. Если у него получилось раз, то получится и второй.       Почувствовав медленно приближающуюся угрозу, светлячок стал выписывать зигзаги в воздухе, уворачиваясь от маленьких пальчиков, и полетел прочь. Скорпиус лишь сильнее раззадорился. Он побежал за ним, как за проводником, широко расставляя ножки. Прыжок на бегу — и твёрдое приземление. Ещё один — и ладони в снегу. Потеряно равновесие. Светлячок оказался настырным, свободолюбивым и быстрым. Никому себя не отдаёт.       Нет, поймать снитч во много раз проще. Неугомонный светлячок воровал у Скорпиуса силы и изнурял его до красных щёк и хриплого, прерывистого дыхания.       Он бежал, не щадя себя, но с каждой секундой его скорость уменьшалась и уменьшалась…       Уменьшалась и уменьшалась…       А потом вдруг Скорпиус совсем остановился, будто невидимая преграда выросла прямо перед ним. Его пальчики судорожно сжали грудь — она бешено вздымалась и опадала, не находя нужного ритма. Насекомое вмиг перестало его волновать. Нечто другое заняло его внимание.       Что-то не так.       Не так дышится.       Вместо свободного вдоха — короткий, свистящий, перерастающий в сухой, безнадёжный кашель. Глаза налились страхом, в них застыл немой вопрос: почему не получается дышать?       Губки побледнели, потеряв краску, а на коже проступили еле уловимые синюшные пятнышки. Каждая попытка вдохнуть давалась всё тяжелее, словно кто-то пережимал ему горло и не пускал кислород в лёгкие. Он задыхался. Его маленькие плечи поднимались всё выше, а лицо становилось всё более безжизненным и серым. И где-то в отражении его покрасневших глаз проступила единственная мысль: только бы кто-нибудь помог.       Звуки душащего кашля донеслись до Малфоя сквозь разговор. Улыбка ураганом снеслась с его лица, и он швырнул взгляд в сторону. То, как он резко бросился вперёд, привело Гермиону в дикий ужас: она ничего не поняла. Осознание пришло к ней через долю секунды... Всё повторяется! Оно проломило голову словно кувалдой, и Гермиона помчалась к Скорпиусу, даже когда колени подгибались от парализующей паники.       Она опрометью пересекла расстояние к нему, но застыла в последний момент.       Что делать? Что? Что?!       Каша в голове.       Малфой свалился коленями в снег и усадил Скорпиуса следом. Его движения — чёткие, выверенные, будто он точно знал, что делать и был к этому готов, в отличие от Гермионы. Он вынул из кармана ингалятор, встряхнул и всунул его Скорпиусу в рот.       Нажал сначала раз.       — Вдох!       Скорпиус постарался плавно вдохнуть, зажимая мундштук дрожащими губами.       Пауза.       — Медленный выдох!       Раз… Два… Три…       Затем — второй.       — Вдох!       Пауза.       Медленный выдох.       Гермиона вторила его острым вдохам и плавным выдохам. От ощущения полной несправедливости больно защипало глаза. Всё повторилось. Оно никуда не делось, не ушло, не покинуло его. Она была готова взвыть от обиды. Её будто с силой ущипнули, и она распахнула глаза в реальности, попрощавшись с коротким сладким сном, в котором была безмерно счастлива.       Скорпиус медленно дышал, выпустив мундштук изо рта. Смотрел на неё. Белки его глаз сильно покраснели, покрывшись алой сеточкой капилляров, а в уголках скопились крупные, неподвижные слезинки, как бусины росы. Одна капля стремительно скатилась у носика и сорвалась с подбородка, когда он моргнул.       Скорпиус смотрел на неё глубоко печальными глазами, и в них читалось горькое сожаление. Он не хотел её расстраивать, ему тоже было жаль, что всё так вышло.       На щёчки набежал лёгкий, здоровый румянец, а дыхание немного выровнялось, но по-прежнему оставалось затруднённым — Скорпиус не мог привыкнуть, что теперь дышит вновь свободно.       На ослабших ногах Гермиона медленно доплелась к ним и присела на колени.       Малфой промолчал…       Промолчал, но виновато посмотрел ей в глаза.       В его тусклых глазах тоже мелькнуло сожаление за то, что всё так вышло.       За то, что он скрыл правду.       Теперь Гермиона догадалась: он понадеялся приглушить симптомы рецидива в поездке, которую запланировал далеко не случайно. А ведь чутьё ей шептало: за срочностью и большим расстоянием стоит что-то нехорошее.       Её сердце разрывалось от переизбытка чувств, и она не смогла сдержать эмоций: осторожно взяла трясущиеся ручки Скорпиуса в свои и нежно поцеловала их поверх тёплых шерстяных варежек.       — Малыш, прости нас, — прошептала она, согревая его пальчики своим дыханием. То, что с ним случилось, навсегда осталось их общей виной — ошибкой, которую они пытались, не смогли предотвратить и которая тяжёлым грузом легла на их совесть. — Прости, пожалуйста.       На его поджатых губах отразилась ещё большая грусть, чем прежде. Он не понимал, за что так мучительно она кается и в чём они виноваты. Выпустив ручку из её слабой хватки, Скорпиус погладил её по лбу, бережно смахивая сползшие на глаза пряди.       — Вы ни в чём не виноваты, — тихонько повторил он фразу, какую и Малфой, и Гермиона некогда сказали ему по отдельности. — Я хотел поймать светлячка.

***

      Если бы на земле существовало лекарство, способное полностью излечить Скорпиуса, Малфой бы отдал все деньги мира.       Если бы это было возможно, он бы забрал его недуг себе и вместо него обрёк бы себя на нескончаемые муки.       Если бы нужно было, он бы эту чудо-таблетку украл, нырнул бы за ней на дно или взошёл на вершину горы.       Если бы…       Ничего из «если бы» ему было недоступно. Ничего из того, на что он способен, никому не было нужно. Он готов идти на таран, но пробивать просто нечего.       Это портрет безысходности.       Но не покорности перед судьбой.       Малфой всё равно продолжал воевать с обстоятельствами. Даже когда врач, устало снимая очки с переносицы, заявлял: «Погодные условия не вылечат», Драко всё равно хватался за «но они в теории могут сдерживать развитие симптомов». Что это, если не ещё одно найденное «если бы»? Не точное, а теоретическое, требующее проверки.       Малфой готов уцепиться за любую крохотную надежду и изучить её на практике.       Несколько дней назад он тщательно обдумал идею, засевшую в голове с предпоследнего визита у врача, и пришёл к выводу, что тёплый воздух пойдёт на пользу всем. Малфой часто ловил себя на мысли, что обязан показать Скорпиусу море, а морю — Грейнджер.       Для перемещения на большие расстояния, а особенно те, где пересекаешь материк, требовался фамильный портключ, хранившийся у отца в поместье. Малфой планировал взять ключ и, не задерживаясь, покинуть мэнор ещё до того, как завяжется культурная перебранка. Но Скорпиус, прознав, что он собирается к деду, не захотел в гости к маме и напросился с ним. Уговаривал убедительно, в качестве аргумента наглядно показывая, как сильно любит деда. Вот так — широко расставив руки в стороны.       Малфой не хотел ему отказывать. После вчерашнего приступа он опасался надолго оставлять его без своего присмотра. Состояние Скорпиуса пришло в относительную норму: кашля ночью не наблюдалось, аппетит к завтраку вернулся, глаза больше не пугали своим красным оттенком, а гормональную ингаляцию он принял без пререканий. Вот только организм ещё был слаб, и это отражалось на его внешности и тусклой коже.       Оставив машину за воротами, Малфой и Скорпиус прогулялись по дорожке к главным дверям мэнора. Как и в прошлый раз, дверь сама им распахнулась, не дождавшись кодового слова. О визите знали и Нарцисса, и Люциус. Драко заблаговременно их предупредил, надеясь, что отец успеет принять зелье и выйти к ним в своём притворно здоровом виде.       На пороге их встретил домовик, неизменно радостно восклицая: «Хозяин дома! Хозяин дома!». Малфой бы ему объяснил, что настоящий хозяин и не покидал этот дом, но наивный эльф его не поймёт. Отец твёрдо дал понять — пока он жив, это вековое наследие неприкосновенно является его. И проблема не в том, что он не успел составить завещание, а в том, что верил: истинный наследник никогда не оставит мэнор так безответственно, как Драко.       Из гостиной тянуло ароматами чабреца и перечной мяты: казалось, пик успокоительных в этом поместье пришёлся даже не на мрачные времена правления Тёмного Лорда, а именно на этот — внешне тихий и безмятежный — период. Когда Малфой и Скорпиус вошли, Нарцисса уже отставила чашку на столик и спешила им навстречу, уведомлённая об их приходе громкими восклицаниями домовика. В её приветственных объятиях прозвучала особая радость, будто она невыносимо по ним истосковалась, несмотря на то, что разлука была недолгой.       — А где деда? — Скорпиус выскочил из её объятий и заинтересованно хлопнул ресничками.       Нарцисса постаралась не подать виду, что слегка запнулась на этом вопросе. Даже улыбка украсила её лицо почти такая же, как всегда, и только Малфой заметил, что она тянет губы.       — Он в библиотеке, милый… Читает...       Скорпиус на радостях кивнул и бросился из гостиной по направлению второго этажа, не услышав, как Нарцисса, задержавшись взглядом на пустом дверном проёме, добавила с долей задумчивой печали:       —…и имитирует своё существование.       — Порой думаю, что ему так проще — быть тенью, а не человеком… Никаких проблем, кроме той, откроются ли сегодня глаза. Из нас только Скорпиус изредка заставляет его возвращаться к прошлой жизни, — Малфой погрузил руки в карманы брюк, мрачнея от своих же рассуждений. Страшно так жить.       — Твой отец боится его разочаровать. Он как-то сказал, что старость и болезнь отдалили тебя от него, и если когда-нибудь от него отвернётся ещё и внук, для него это будет ударом.       — Безусловно, — сухо усмехнулся он, — Скорпиус — его единственная надежда. Удобно списать всё на старость и болезнь — можно обвинить меня в бесчувственности и не искать истоки разногласий.       — Не говори так, Драко, — Нарцисса мягко коснулась его плеча, испугавшись пустых глаз напротив, в которых рассмотрела равнодушие и усталость от происходящего. — Он тоже переживает, но сознаться в этом ему мешает гордость.       — Не гордость, а нежелание принять меня, как отдельную личность.       — Вот видишь, — тон Нарциссы зазвучал приторно успокаивающе, и она погладила его по плечу, словно таким образом надеялась остудить его пыл, — ты тоже взял от него эту скверную черту. Не надо… Не распаляй её в себе ещё сильнее... Ты знаешь, как она ломает наши судьбы.       Малфой сцепил зубы, опустевшим взглядом буравя противоположную стену.       Почему так паршиво от правды? Не страшно жить, как отец. Страшно быть на него похожим. Бездействовать. Однажды подавиться своей гордостью, когда надо было бить руки в кровь, но пытаться.       Малфой брёл по второму этажу с непривычным ощущением: вместо надрывного кашля слышалось уютное бормотание за стеной. В библиотеке он застал ещё более противоречивую картину: Люциус, сияющий в меру надменной улыбкой, сидел в кресле и держал на колене Скорпиуса, увлечённо его слушая. Вместе с ароматом древесины и старой бумаги в воздухе гулял резкий шлейф недавно скуренной сигареты. Какая-то настрадавшаяся книжонка из семейной коллекции валялась около ножки стула, раскрытая на странице с масляными отпечатками пальцев. Очевидно, её не читали и даже не листали. Атрибут былой жизни. Деталька, выдавшая его с головой.       Тем не менее, Люциус выглядел гармонично во всём: в роскошном шёлке, в длинной мантии, скрывавшей его руки до запястий, и в этом кресле с высоким изголовьем, придававшем ему особого величия.       Малфой задержался у двери: нужно было что-то сказать. Что-то нейтральное. Уловив его присутствие, Люциус перевёл взгляд на него, не выказывая лишних эмоций. Скорпиус на секунду притих — почувствовал перемену в настроении.       — Отец, — Малфой кивнул в знак приветствия. И на этом всё. Быть нейтральным оказалось сложнее, чем привычно обороняться.       — Проходи, Драко, — Люциус взглядом указал на свободное кресло напротив них. — Внук мне рассказывал о своих планах на эту жизнь. Они у него, к счастью, дальновидные.       Малфою показалось, что его только что ужалили укором. Это врождённая особенность отца: говорить вроде бы нейтрально, но колоть неоднозначными смыслами. Драко так и не понял, был ли этот намёк адресован ему, но, как и планировал, пропустил его мимо себя. На всякий случай.       Он разместился в кресле и, выгнув бровь, полюбопытствовал:       — Он уже обзавёлся планами?       — Разумеется. Внук заявил, что, когда повзрослеет, непременно завоюет славу ловца и добудет настоящий снитч. Хотел бы я на это посмотреть.       — Деда, там тако-о-е большое поле, — Скорпиус широко раскинул руки. — Тебя и папу я посажу вперёд. Ты меня не пропустишь.       Малфой не заметил, как на лице пробилась слабая улыбка. Большие стремления Скорпиуса его трогали. Задолго до войны он тоже мечтал выйти в большой квиддич, но подростковые желания прогнулись под гнётом реальности, которая переписала абсолютно весь уклад его жизни. Вплоть до фантазий. Он больше никогда не позволял себе мечтать настолько смело.       Свою — нет, а вот улыбку отца Малфой заметил сразу. И сразу же обратил внимание, что она тускнела на глазах, не успев укрепиться, будто его сжало осознание, что одному Мерлину известно, сядет ли он в первые ряды трибун квиддичного поля спустя много лет.       — Отец, появилась веская причина строить планы на много лет вперёд, — Малфой почувствовал необходимость его поддержать: не упустить шанс — уже причина для его личной гордости. — Лет так до семидесяти минимум.       По библиотеке разошёлся одухотворённый хохот: не тщеславный или барский, какой лишь унижал собеседника, а именно неподдельный, вызванный действительно хорошим настроением.       — В таком случае, я попаду на поле даже к своему правнуку, — ответил Люциус, и Малфой подумал, что решение взять с собой Скорпиуса оказалось удачным. Он отвлекал их от житейских бесед, которые обычно заканчивались обменом колкостями, замаскированным под вежливый, интеллигентный спор.       — Скорпиус, чтобы покорить большое поле и стать именитым ловцом, одного желания мало. Нужно постоянно тренироваться, — Малфой и его поддержал, поделившись граммом своего опыта.       — Я хочу летать везде! — решительно ответил он. — Поэтому возьму метлу с собой! Буду учиться!       Драко по-доброму улыбнулся его уверенному желанию обучаться во время отдыха.       — Правильно, падать в песок немного приятнее, чем в снег.       — Не хочу вмешиваться, но… вы намерены аппарировать так далеко? — с приподнятым подбородком уточнил Люциус, ясно понимая, что снег заканчивается за тысячи миль от Лондона. — Это безопасно в его состоянии?       — С портключом — более чем, возьму его на время. Я рассчитываю, что Скорпиусу пойдёт на пользу смена климата.       — Позволь узнать: и что это за место?       — Это море! — воскликнул Скорпиус, от радости подпрыгнув на колене деда. — Папа сделал сюрприз мне и Гермионе.       Улыбка медленно сошла с лица Малфоя. По библиотеке прокатилась гнетущая тишина, и воздух словно стал плотнее. Люциус, потеряв все следы прежнего спокойствия, очень медленно, с явным напряжением в каждом движении, повернул голову на Драко.       — Ой, — Скорпиус прижал ладонь ко рту, только потому что вспомнил, что сюрприз — на то и сюрприз, что его никому нельзя рассказывать. Даже деду. — Проболтался…       Люциус не произнёс ни слова: он лишь смотрел ювелирно точно в глаза невозмутимого Малфоя, почти болезненно прожигая его взглядом насквозь.

***

      В густом вихре аппарации Гермиона наконец-то почувствовала землю под ногами. Воздушные потоки ласково облизнули её фигуру, стихли, растворившись в небытии, и перед глазами появились очертания незнакомой комнаты.       Но она ничего не рассмотрела — руки так сильно затекли, что грозились отвалиться. Всю недолгую дорогу она крепко прижимала к груди стопку тяжёлых книг с потёртыми корешками, будто это то ценное, что она самоотверженно выносила из пожара. Первым, что удачно попалось на глаза, был диван, и Гермиона с облегчением свалила свою ношу на обивку.       — Ты библиотеку обчистила? Зачем так много? — о, она ждала этого вопроса.       Но вместо того, чтобы со всей важностью объясниться Малфою, она случайно натолкнулась взглядом на Скорпиуса и подавила неуместную усмешку, забыв, о чём хотела сказать. У него тоже было то ценное, которое он спас бы из огня не менее самоотверженно: маленькая, отполированная метла у его груди. Он прижимал её к себе так крепко, что, кажется, слился с ней воедино. Воздушные потоки аппарации показались ему неконтролируемым смерчем, зажёвывающим всё, что неправильно держится в руках. Правда, он, похоже, не поверил, что фамильный портключ быстрее сам бы разорвался, чем допустил травмирование кого-то из семьи Малфоев: даже если это была бы малфоевская метла.       — Это научные работы колдомедиков и магловских врачей, — пояснила она, когда поняла, что задержала ответ. — Хочу их изучить и собрать больше информации о том, как сдерживать приступы. Как оказалось, я совсем не подготовлена…       Скорпиус сразу понял, что с ними ужасно скучно — вокруг столько всего интересного, что можно было исследовать! Он побежал осматривать дом, но, как и ожидалось, метлу из рук не выпустил — она волочилась за ним по полу.       — Я, конечно, не настаиваю, но буду признателен, если впишешь меня в свой плотный график. О двух-трёх встречах за неделю договоримся?       Гермиона цокнула сквозь насмешливую улыбку.       — Скажи спасибо, что я передумала брать с собой ещё и инвентарь.       — Серьёзно? — его брови поползли на лоб. — А что так? Чемодан не поддался чарам незримого расширения?       — Шути, пока можешь, Малфой. Уже завтра я заставлю тебя тренироваться вместе со мной, — она посмотрела на него многозначительно, мол, запомни и потом не говори, что этого не слышал. — Надо как-то компенсировать прогулянные дни в Аврорате.       — Нет, Грейнджер, я не собираюсь впахиваться…       — А тут уютно, — перебила его она, с неподдельным любопытством осматривая детали. — Мои похвалы твоему вкусу.       — Не подлизывайся, — не сдвинувшись с места, Малфой со скепсисом во взгляде следил, как она расхаживала по комнате и разглядывала всё, вплоть до потолка.       Конечно, именно сейчас он ей показался верхом безупречности.       Но ей действительно понравился арендованный дом, который станет их уединённой обителью на целую неделю. Мебель простая и сдержанная: чистота форм и ничего лишнего. Сквозь большие окна обильно лился мягкий дневной свет, наполняя гостиную, совмещённую со столовой, свежестью и лёгкостью. Две разные по значениям зоны отделялись островком — продолжением светлой кухни. При первом взгляде на неё Гермиона успела нафантазировать, как одним солнечным утром заварит кофе и приготовит завтрак для Драко и Скорпиуса. Совсем, как из её идеальных идеалов. В ответ на душевные желания сердце отозвалось учащённым стуком: до чего же им здесь будет хорошо.       Из этой просторной комнаты через высокие окна открывался красочный вид на сверкающую гладь воды. После заснеженного Лондона — услада для глаз. Сквозь стёкла виднелся задний дворик, круглый деревянный стол, очаг для разведения костра и собственный выход к морю.       Были ещё две комнаты: спальня и детская. Скорпиус не дождался, когда ему покажут уже третью его комнату на его памяти: он побежал сам её искать и залетел в первую попавшуюся дверь. Но там вместо небольшой кровати стояла одна широкая, явно для двоих. Никаких игрушек и статуэток зверей. Сплошные абстрактные картины, шкафы со скучными книгами и пустые тумбы.       — Мне эта не нравится, — фыркнул он и подчёркнуто обижено потопал в следующую комнату, не оценив даже маленькую террасу, которая есть только в этой комнате.       Подошедшие следом, Малфой и Гермиона многозначительно переглянулись и мимолётно улыбнулись друг другу то ли от смешной эмоциональности Скорпиуса, то ли от знакомства со своей спальней.       Их общей. Кто бы мог подумать…       Гермиона ощутила, как щёки покрылись розовыми пятнышками смущения. С первой минуты здесь воздух между ними густел от всё более осязаемого предвкушения сближения. Они уже представляли, что их ждёт дальше, и вынашивали в себе эти образы, терпеливо дожидаясь момента, когда всё-таки что-то из фантазий претворится в жизнь.       — Скорп, метлу подержать? — Малфой насмехнулся с того, как тот одной рукой пытался не выронить метлу, а другой — повернуть круглую ручку второй двери.       — Я сам… — закряхтел он, вот-вот её выворачивая.       Малфой захотел ему помочь и незаметно дёрнул пальцем в воздухе. Ручка выгодно щёлкнула в тот миг, когда Скорпиус за неё плотно ухватился и повернул. Показательно улыбаясь своей победе, он распахнул дверь, а через секунду — и рот, когда увидел, какая красивая комната ему досталась: светлая, наполненная морскими детальками, которые хочется рассматривать часами, и главное — с собственным широким подоконником. Почти, как в Лондоне, только на первом этаже.       Он так впечатлился, что помчался вглубь, визжа от души, будто ему два, и запрыгнул на кровать у окна. Малфой облокотился на дверной косяк и скрестил руки на груди, довольный тем, что ему угодил.       — А ещё: пользование этим подоконником безлимитное, можешь сидеть на нём сколько угодно. Я возражать не буду.       — Теперь это моя любимая комната! — Скорпиус хлопнул в ладоши, а затем вдруг нахмурился, будто вспомнил то неизгладимое впечатление, которое испытал минутой раньше. — Другую забирайте себе!       — Спасибо, нам она как раз понравилась, — усмехнулся Малфой и скользнул взглядом по Гермионе.       С улыбкой на лице она слушала разговор и не вмешивалась, пока не пришло время.       — Отлично, если всех устраивают свои апартаменты, я бы хотела разобрать вещи.       Только она оторвала ногу от пола, намереваясь сделать шаг, как комнату пронзил крик:       — Стой! — Скорпиус взметнул руку, будто действительно останавливал её от шага в бездну.       Она застыла, как деревянная кукла на серванте: в той неудобной позе, в которую её поставили. И ни сдвинуться, ни шелохнуться.       — Что случилось? — выдавила она с трудом, боясь даже неправильно дышать.       Скорпиус быстро сполз с кровати и подскочил к ней.       — Ты не видела, как я летаю, — круглые глазёнки простосердечно посмотрели на неё снизу вверх. Он поймал её ладонь и потянул за собой. — Пойдём, я тебе покажу.       Растерянная, Гермиона даже ничего не сказала и послушно пошла туда, куда её повели. После секундного ужаса она была рада любому положительному исходу и совсем не возражала посмотреть, как Скорпиус кружит над землёй. Малфой последовал за ними — она слышала негромкий стук его обуви за своей спиной. Какой ширины его усмешка, могла лишь догадываться, но Скорпиус явно насмешил его своим чрезмерным драматизмом.       Задняя дверь, ведущая во дворик, распахнулась, и Скорпиус неожиданно затормозил, окаменев в проёме. Видневшиеся вдали голубые воды его околдовали: он выронил метлу, забыв о своём обещании, и пустился навстречу морю, с которым ещё не знаком.       Едва поспевая за ним, Гермиона успевала лишь бросать встревоженные предупреждения: «Скорпиус, не беги так быстро!», опасаясь, что излишняя спешка может вновь вызвать недуг.       А он продирался через зыбучий песок, поглощающий его сандалики и существенно осложняющий бег, и будто намеренно не реагировал на обращение.       Но в один момент он остановился.       В непонимании свёл бровки в кучку.       Судорожно схватился за шею, словно почувствовал неприятные ощущения.        Обернулся с тревогой в глазах.       — Скорпиус? — Малфой напрягся, ускоряя шаг к нему. Его настороженный голос словно ему не принадлежал — настолько он был низким и серьёзным.       Зажмурив глаза, Скорпиус сделал жест, похожий на тот, когда рот пуст, но через силу глотаешь.       — Я подавился… — захрипел он, выставляя руку вперёд, —…воздухом.       Не дождавшись, когда его нагонят взрослые, он как ни в чём не бывало продолжил пересекать пляж, всё ближе подбираясь к полосе прибоя. Ему хоть бы хны, а они в одночасье переменились в лице. Гермиону будто кинули в чан со студёной водой, в котором её сердце на мгновение остановилось. Благо потом её вытащили, отогрели, и вот она снова дышит и живёт, как раньше, убеждённая в том, что прошлые две секунды — короткий сбой в реальности.       Её волнение будто смахнули рукой, когда перед глазами раскинулась красота бескрайнего моря и одинокой скалистой горы. Встречный ветер, тепло приветствуя её в этих краях, подхватил волны её волос и нежно погладил лицо своими потоками, неся с собой морской запах соли. Она вдохнула полной грудью и в блаженстве прикрыла глаза. Мягкие лучи солнца защекотали её кожу. Вот оно, истинное гостеприимство природы.       Со стороны послышался плеск воды, и она открыла глаза. Уперевшись коленями во влажный песок, Скорпиус пропускал воду сквозь пальцы, изучая, какое море на ощупь. Он старался не намочить свой тонкий костюмчик, но пена слабых волн нет-нет да попадала на рукава, и он морщился, будто это противоречило главному правилу — всегда быть в безупречном внешнем виде.       — Папа, — обернулся он, бултыхая ладошкой воду, — почему деда загрустил, когда я сказал про море? Он хотел поехать с нами?       Гермиона бросила на Малфоя удивлённый взгляд — в ней уже зародился встречный вопрос. Но Драко беспечно взглянул на линию горизонта, проигнорировав её очевидный взор на себе, и усмехнулся своим мыслям.       — Вряд ли, Скорп. В его возрасте главное, чтоб чай был погорячее, а кресло помягче. Какое ему море вместе с нами?       Скорпиус равнодушно пожал плечами, поверив, что так оно и есть. Вопросов не осталось. Он поднялся на ноги, смахнул капли с рук и побрёл вдоль линии прибоя, внимательно что-то высматривая на песке.       — Что-то мне подсказывает, что «деда загрустил» не из-за моря, — Гермиона хитро прищурилась, испытывая Малфоя догадливым взглядом. — Он каким-то чудесным образом узнал, что я буду с вами?       Опускаясь на песок, Малфой неоднозначно ухмыльнулся, дескать, какая сообразительная.       — Этот чудесный образ не только с тобой делится секретами, но ещё и с отцом. И выглядит это примерно одинаково: «Ой, проболтался», — он изобразил на лице преувеличенное удивление под стать манере Скорпиуса, а потом сам же отпустил усмешку, заразив улыбкой Гермиону.       Она присела рядом, не зная, как реагировать на курьёзную особенность Скорпиуса: умиляться или тревожиться. Отец Малфоя её в некоторой степени беспокоил. Она помнила его напыщенным господином с обострённым чувством долга защищать их род от вторжения неуместной им крови. Любой, кто не подходил под строгие критерии отбора, считался, мягко говоря, маргиналом. Возможно, после заключения в Азкабан некоторые его принципы надломились, но, как ей казалось, сущность не переделать.       — И что он сказал? Уже успел наслать на тебя двухэтажные проклятья?       — Мысленные — возможно, но до слов так и не дошло: смерил меня своим удручающим взглядом и промолчал.       — И всё? — откровенно удивилась она. — На него это не похоже.       — Ты ещё его не видела — отец в целом сам на себя не похож. По сути, он понимает, что потерял своё влияние на меня. Прежние способы запугивания больше не работают. Максимум, что он может сделать, по его словам — не благословить наш союз, но это ерунда, суеверия для тех, кто в них верит.       — Я верю… — тихо призналась Гермиона, размыто глядя на сверкающую поверхность воды. Солоноватый воздух путался в её волосах. — Не получить благословение — всё равно что остаться без защиты, быть брошенными своим же родом.       Мягко улыбнувшись, Малфой понял, что пора сгладить ситуацию — он слишком разоткровенничался и нагнал ненужное беспокойство. Гермиона почувствовала его ладонь на своей талии, и в следующую секунду он притянул её к себе.       — У тебя это понятие чересчур возвышенное, — приятный шёпот коснулся её уха. — На деле — простая формальность, от которой не зависит ровным счётом ничего.       Она чуть отклонилась и заглянула ему в глаза. Если в его глазах засела напускная искорка потехи, то в её — плескалась подлинная рассудительность.       — Неправда. Для меня важно, чтобы нас приняли с обеих сторон. В будущем… я бы хотела познакомить тебя с моими родителями. Когда придёт время.       Малфой понял, что она говорит серьёзно, и тень насмешки в его взгляде рассеялась.       — Я тебя услышал, — ответил он обыденно. — С твоими проблем не возникнет — если, конечно, в своё время ты не успела нажаловаться, что какой-то Драко Малфой задирал тебя на первых курсах. А с моими разберусь самостоятельно.       Гермиона обвела его лицо нежным взглядом и невесомо дотронулась до его губ подушечкой указательного пальца. Потянулась к нему, чтобы коснуться его губ своими губами — это означало лишь одно: ни о чём не переживай.       Заговорил шелест прибоя, приятно лаская уши. И вот уже в этот момент и её мало что беспокоит. Есть спина, что заслоняет за собой. И руки, мягко сжимающие талию. Где-то там в сторонке Скорпиус по форме и размеру отбирает ракушки, внезапно проявив интерес к коллекционированию. Разве идеальность жизни не проявляется в моменте «здесь и сейчас»? Не во всём её течении, а в отдельных эпизодах, когда особенно ясно ощущаешь полноту настоящего.       Гермиона медленно отпрянула от его губ, открыв глаза, и спросила, вспомнив, о чём он обмолвился немного ранее:       — А с отцом что происходит?       Оперев руки о согнутые колени, Малфой на короткие секунды замолчал, копаясь в своих мыслях.       — После Азкабана начал сдавать позиции. Я не рассказывал, но чувствует он себя паршиво. Разум, кстати, тоже страдает. Любая наша встреча начинается с коронного: «Думал, больше тебя не увижу». Представляешь, какого мне возвращаться в мэнор и натыкаться сначала на какой-нибудь упрёк в сторону своей безответственности, а потом выслушивать чушь о его скорой смерти? Умом можно тронуться.       — Не подозревала, что у вас натянутые отношения. Мне всегда казалось, что вы неотделимы друг от друга.       — Не дай Салазар быть, как он. Натянутые отношения когда-нибудь больно отлетят в одного из нас, и очень надеюсь, что не в меня. Моя совесть чиста.       Гермиона коснулась его плеча, почувствовав в этой категоричной фразе замаскированную тревогу.       — Ты отмахиваешься, но ведь всё равно переживаешь. Не поверю, что когда он говорит о смерти, в твоей груди ничего не ёкает.       — Что-то ёкает, а толку? Как он потерял своё влияние на меня, так и я больше не могу до него достучаться. Даже если всячески намекаю, что мне небезразлично его здоровье.

***

      Гермиона готовила редко. Дома не было надобности изощряться и выдумывать что-то сложнее скрэмбла на завтрак или пустой тарелки на ужин.       Здесь всё иначе.       Здесь она почувствовала желание дарить им кусочек своей женской теплоты, которую до недавнего времени они недополучали. В первый же день её прорвало распахнуть кулинарную книгу, чтобы придумать, что можно подать на ужин. Узнать рецепт — полдела. Не менее важно найти верных помощников. А так как у неё их целых два, она решила, что с ужином они справятся до заката.       Гермиона отлевитировала Скорпиусу миску с чистой водой, а Малфою — разделочную дощечку. Оба отреагировали по-разному. Первый, стоя на стуле за кухонным островком, обнажил белые зубки в широкой улыбке, предвкушая интересное времяпрепровождение. Второй, вяло облокотившись на поверхность одной рукой, тоже обнажил ровные зубки, но в насмешливой полуулыбке с примесью лукавства. Гермиона машинально разгладила ткань фартука, не понимая, чего он так внезапно и откровенно стал на неё пялиться. Чтобы лишний раз об этом не думать, она дала указание:       — Скорпиус, тщательно промой спаржу, пожалуйста.       Он в готовности кивнул, закатал рукава до локтя и с удовольствием принялся бултыхаться в воде под видом большой помощи.       — А ты… — перевела взгляд на Малфоя.       — Я гожусь только на разведение костра. Пользы будет больше, — перебил он, дёрнув уголком губ.       Скорпиус чем-то заинтересовался и мельком глянул сначала на Малфоя, потом — на лежащую без дела дощечку у его руки. Вода в миске стала меньше расплёскиваться — он замедлился в своём занятии.       —…порежь овощи, — договорила Гермиона, вложив в тон крупицу требовательности. Если не обращать внимание на его чересчур игривое настроение, должно быть, он успокоится. — Мелко, пожалуйста.       Малфой угодливо взял нож и… назло воткнул его остриём в дощечку. Для большей эффектности щёлкнул пальцами, и перец разделился на множество мелких кусочков.       Гермиона цокнула, закатив глаза.       — Магия — это так примитивно. В ней нет души…       — Я отдал всю душу этому перцу, Грейнджер. Поверь на слово.       Он взял аккуратный кусочек и с видом хитрого обманщика отправил его в рот. Один лукавый взгляд на неё — и он нарочно выводит на эмоции, открыто с ней флиртуя. Гермиона подумала, что её новоиспечённая роль хозяйки, которую она неожиданно примерила на себе в этой поездке, доставляла ему особое удовольствие. Во-первых, из-за возможности ослушаться её заданий и увидеть, как она забавно злится, стреляя глазками. Во-вторых, из-за заманчивого внешнего вида. О да… Фартук поверх летнего платьица, из-под которого виднелись стройные ножки, уже на этапе примерки показался ей атрибутом ролевой игры. А когда она щеголяет в нём перед Малфоем и сетует на то, что овощи нарезаны не так душевно, как ей хотелось бы, складывается впечатление, что это она его провоцирует, а не он, мотивируя его взять бразды правления в свои руки. Или… просто её взять. Ещё вчера она восторгалась новым аврорским костюмом с кобурой на поясе и живо делилась планами по поимке преступников, а уже сегодня сложила оружие, нацепила женственное амплуа и командует. Конечно ему нравится…       Пока длилось их безмолвное противостояние взглядами, со стороны раздался громкий плеск. Он то и отвлёк их друг от друга. Гермиона наконец вспомнила, что они с Малфоем не одни и глянула на Скорпиуса. Он уже не промывал спаржу, и показалось, что тоже ей назло. Живо тряся руками, он сбрасывал с них капли, а прямо у миски растекалась лужица вытекшей через края воды.       — А ты почему вредничаешь? — возмутилась Гермиона, но настолько наигранно, что Скорпиус коварно захихикал, будто совершил безнаказанную шалость.       — А мы с папой не будем готовить! — он глянул на расползающуюся улыбку Малфоя, подражая его примеру бесстыдной вредности. До этого, надо заметить, он был совсем не прочь утопить спаржу в миске. — Мы костёр сделаем.       Гермиона уставила руки в бока и негодующе покачала головой. Её разочарование их упрямством было намеренно театральным.       — Вон с моей кухни, живо! — Она указала пальцем на дверь, состроив серьёзную физиономию, с усилием заставляя себя не улыбаться. — И чтобы к моему приходу костёр… был настоящий, Драко, — этот грозный взгляд предназначался только ему.       Упиваясь успешной проделкой, Скорпиус хихикал больше для вида маленького злодея. Вон, значит вон. Он стал неуклюже слазить со стула, спустив сначала ноги, а потом…       Раздался смачный бах в окно.       Все кинули взгляд на источник шума.       Скорпиус остался висеть на стуле, не коснувшись пола.       За стеклом невпопад взмахивала крыльями белая сова, всё ещё приходя в себя после удара и отчаянно стараясь удержаться в воздухе. Она была почти вдвое меньше обычной взрослой птицы. Клюв пуст, а на земле под ней лежал свернутый лист бумаги. Гермиона сразу догадалась, в чём причина переполоха, и взмахом руки распахнула заднюю дверь.       Вспомнив желание Малфоя скрыться так, чтоб их никто не нашёл, она поспешила сообщить:       — Совсем приватно не получится, Драко. Я слежу за новостями, поэтому иногда нас будут беспокоить — надеюсь, не в окно среди ночи, — совы со свежими выпусками «Пророка». Эти… — она поделилась кусочком перца с совой, влетевшей прям в дом за порцией лакомства, —… маленькие и неопытные. Зато на них меньше всего обращают внимание.       — Если в следующий раз она не расшибётся об окно, не возражаю. Но, честно говоря, удивлён, что ты увлекаешься лживой прессой, особенно, зная всю подноготную их логова.       Гермиона отлеветировала газету в их спальню, решив прочесть её на досуге, и пояснила:       — В этом и прелесть. Зная всю подноготную, я слежу за тем, как управляют разумом простых магов. Чем сильнее о чём-то хвалятся в прессе, тем серьёзнее там проблемы.

***

      Времени будто не существовало.       Склонив голову на плечо Малфоя, Гермиона слушала отдалённый шум волн и бесконечно долго смотрела на разведённый в широком очаге огонь. Настоящий.        Ей до сих пор не верилось, что этот костёр, тянущийся языками в ночное небо, песок, забивающийся в босоножки, и даже тыквенный сок в стакане — настоящие. Её стадия принятия прекрасного, похоже, сильно затянулась. Она и сама устала щипать себя за бока, пока никто не видит, чтобы убедиться в действительности происходящего.        Однако, если отбросить сантименты, легко найти очевидные недостатки, лучше любого щипка подтверждающие, что она не в сахарной иллюзии: немытая посуда на столе после ужина, которую лень уносить в дом; комар, укусивший за мизинец и время от времени жужжащий у уха; слишком мягкие садовые кресла вокруг костра, в которых постоянно утопаешь, и даже тыквенный сок… Конечно, сок.       Совместить запечённую на гриле рыбу со сладким тыквенным соком — не лучший гастрономический эксперимент. Тем более, когда сок приелся ещё с четвёртого курса Хогвартса, а рука в таком живописном месте да ещё и под яркими звёздами тянется к белому сухому. Но вышло всё случайно: когда Скорпиус спросил, почему папа не даёт ему попробовать водичку из своего стакана, Гермиона заикнулась о самом полезном напитке из тыквы, который обязательно надо попробовать. Пришлось подавать правильный пример и всем вместе пить перетёртую тыкву. Почти всем… Малфой к своей порции так и не притронулся, питая надежду, что скоро сменит один стакан на другой.        А вот Скорпиус напиток оценил по достоинству и запивал им всё, что отправлялось в его рот. Последним стал початок обжаренной на огне кукурузы, обязательно завёрнутый в салфеточку, чтобы не замарать пальчики маслом. Укрытый тёплым пледом, он весь вечер усердно грыз кукурузу передними зубами.       Гермиона на протяжении вечера искоса поглядывала на Скорпиуса, болтая с Драко о своём. В один момент она заметила, что его глаза сладко слиплись, а недоеденный початок кукурузы свалился на песок. От ощущения пустоты в руках он резко распахнул веки и сонно поморгал. Сузившимися глазками пытался отыскать пропажу, а когда неожиданно нашёл её внизу, сполз со стула, подобрал початок и закинул его в кострище. Видимо, больше ему здесь делать было нечего. Он старательно сгрёб плед в охапку и доплёлся до Драко и Гермионы.       Она подняла голову от его плеча, и их диалог плавно сошёл на нет.       — Гермиона, поспишь со мной? — из-под пышного клубка пледа торчала одна голова, а выразительные светлые глаза стали ещё милее, когда он сотворил умоляющий взгляд.       — Скорп, — вмешался Малфой. Его насмешливый тон толкал того на обдумывание своего предложения ещё раз. — Можно она поспит со мной, м? Мне тоже надо.       Скорпиус заметно поник, не соглашаясь с несправедливым разделением. Как можно отказать этому чуду с шариком пледа? Гермиона не выдержала вида его грустно опущенных уголков губ и отыскала компромисс:       — Малыш, я могу уложить тебя спать и рассказать сказку на ночь, хочешь?       — Но папа…       Она предупредительно глянула на Малфоя.       — Папа наберётся терпения и подождёт меня здесь. — А затем вернула взгляд на Скорпиуса. — Ему есть чем заняться: посмотри, сколько посуды ему придётся отмыть одним взмахом руки. Ужас…       — Поздравляю, твоя взяла, — Малфой снисходительно усмехнулся. — В следующий раз тоже сострою такие глазки. Как я понял, метод эффективный.       — Не надо, — Гермиона выставила ладонь и иронично добавила: — У тебя отточены другие методы убеждения, они мне нравятся больше.       — Они больше не работают.       — Ты не старался, — поднимаясь с места, она мазнула по нему лукавым взглядом.       — Спокойной ночи, пап, — и следа не осталось от его грусти, будто Скорпиус ловко обвёл всех за нос. Малфой пожелал ему хороших снов, ласково взъерошив волосы на его макушке.       Гермиона и Скорпиус отправились в детскую, по пути обсуждая первый день отдыха. Скорпиус, не имея возможности жестикулировать из-за пледа в руках, эмоционально двигал бровями, сетуя на то, что не успел найти нужное ему количество ракушек на пляже. Он насчитал шесть, а нужна была «большая горка». На вопрос, зачем так много, он ответил, что это сюрприз, а как учил его папа, его держат в секрете.       Зайдя в комнату, Гермиона первым делом зашторила окно — свет от луны спускался прямо на подушку. Скорпиус бросил плед на постель, а потом побежал к шкафу, чтобы переодеться в ночную рубашку и штанишки. Через время, укрывшись пледом под горло, он лежал на подушке и хлопал ресничками в ожидании сказки. Гермиона не придумала ничего лучше, чем рассказать ему, как однажды летала на настоящем, огромном драконе. Безусловно, переделанную версию истории. Подходящую под сказку. Без упоминания причины, по которой ей пришлось оседлать дракона, и места, из которого уносила ноги. Зато в доброй сказке про несгибаемую отвагу фигурировали имена её друзей, и Скорпиус понял, кто этот незнакомый дядя, имя которого он услышал в разговоре в роще со светлячками.       Сидя на полу у кровати, Гермиона распиналась, стараясь передать атмосферу того дня: взмахивала руками, показывая длину крыльев дракона, округляла глаза на напряжённом моменте и после накала страстей заговорщически шептала, чтобы усилить эффект раскрытой загадки. Скорпиус лежал бочком и… всматривался в неё. Наверно, слушал вполуха. Смотрел влюблёнными глазами, очерчивая взглядом её подвижные черты лица, и витал в своих мыслях.       Гермиона это заметила не сразу. Поэтому, когда он вдруг прервал её сказку на самом интересном моменте, невесомо коснувшись её руки, она растерялась, подумав, что рассказывает сухо и недостаточно увлекательно.       — Гермиона, почему у тебя нет ребёночка? — ей показалось, что спросил он с какой-то невозможной жалостью, будто его это по-настоящему беспокоило. — Он же есть у всех. У папы и мамы родился я. А у тебя?       Гермиона проглотила слова. Губы остались приоткрыты. С опозданием она моргнула, прислушиваясь к тишине и… себе. Скорпиус почесал носик, разглядывая её большие, взволнованные глаза. Она подумала, что на этот вопрос его натолкнул её подробный рассказ: много места в нём заняли друзья, дракон, она сама, её храбрость и жажда приключений, но ни слова о том, что привычно Скорпиусу, что «есть у всех».       Больная тема детей преследовала её много лет. Начиная от неудачи в отношениях с Роном, затяжного одиночества и сомнений, удастся ли ей в будущем построить семью, и заканчивая страхом никогда не стать мамой. Она не знала, откуда взялись эти тревожные мысли. Казалось, всю взрослую, осознанную жизнь она опасалась, что в семейной жизни у неё что-то не получится. Обязательно что-то одно пойдёт не так. Что-то выбьется из общепринятого понимания семьи.       Ничто больше её так сильно не беспокоило, везде господствовал относительный порядок: друзья, работа, фигура и внешность, ум, эмоциональная удовлетворённость жизнью. И если бы одна из сфер просела, Гермиона без особого труда бы это исправила.       Но вот семья и дети…       Этот фронт казался ей туманным полем, в котором она и терялась, и ошибалась, и искала себя. У неё получилось справиться с вагоном некоторых страхов, касаемо отношений с Малфоем и своего места с неродным по крови ребёнком, но вот второй прицеп с тем же устрашающим наполнением принадлежал призрачной возможности когда-нибудь родить самой. Определённо хотелось. Очень. Однако было много «но».       Спустя продолжительную паузу Гермиона, наконец, нашла откровенное объяснение.       — Детки рождаются в паре, а у меня долгое время никого не было рядом, — она ответила честно и по-взрослому, без оглядки на то, что её внимательно слушает любопытный малыш.       — У тебя есть мой папа, — смекнул Скорпиус, однако мгновением позже сам же натолкнулся на свой ребус и задумался. — У вас родится ребёночек?.. А куда денусь я?       У Гермионы скрутило органы, но она неизменно улыбнулась ему, отгоняя его накатившие тревоги. И заодно свои. Самообман — как таблетка анальгина от головной боли. Ничего не тревожит, пока держится недолгий эффект, но потом всё равно придётся вспомнить, как неожиданно шибануло по голове.       Она заботливо подоткнула плед и нежно погладила Скорпиуса по щеке.       — Малыш, я не знаю, что случится дальше, — ответила она расплывчато, подразумевая то самое, что она боялась произнести вслух, будто высшие силы покарают её за это наглое и поспешное желание, — но ты всегда будешь рядом. И я, и твой папа никогда от тебя не отвернёмся.       Помолчав в раздумьях, он подвигал поджатыми губами, распутывая в голове сложное переплетение фактов.       — У папы и мамы есть я, но у папы и тебя тоже есть я… Но я один… Я не могу быть твоим ребёночком…       — Почему ты так решил? — ей действительно было важно понять ход его мыслей.       — Мама говорила, что я был в её животике. У нас одна кровь. А у нас с тобой кровь разная… У тебя с папой должен быть свой ребёночек. И ты тоже будешь чьей-то мамой… — Скорпиус замолчал, задумчиво погрузился в свои мысли, а затем, словно осознав что-то волнующее, с легкой тенью тревоги в глазах тихо спросил: — Мой папа будет ещё чьим-то папой?       — Скорпиус…       Некомфортно. Странно. Совершенно непонятно. Слишком противоречивые чувства её посещали, когда она обсуждала эту тему без ведома Малфоя. Гермиона собиралась всеми способами замять разговор и остановить бесконечный поток его теоретических рассуждений, но Скорпиус снова её перебил:       — Гермиона… А как большой дракон поместился у тебя дома?       Она выдохнула. Спасение пришло неожиданно.       Похоже, только она придала этому диалогу существенное значение, тогда как Скорпиус, задав парочку волнующих вопросов, переключился на действительно будоражащую воображение сказку, не догадываясь о сложности предыдущей темы.       Гермиона объяснила, что дракона домой она не приглашала — не поместился бы. Да и уход за ним требовался особый. А ещё… была большая вероятность однажды угодить в его широкую пасть вместо лёгкого перекуса. Скорпиус удивился. Дракон, оказывается, отнюдь не дружелюбный.       Через время она заметила, как её тихий и безмятежный голос усыпил Скорпиуса. На сегодня всё. Продолжение следует завтра… Воздушно поцеловав его в посапывающий носик, Гермиона вышла из детской и плотно притворила за собой дверь.       Выглянув из-за угла, она не обнаружила Малфоя у костра. В очаге догорали последние дровишки, осыпаясь тлеющими углями, стол убран — с него исчезли все тарелки.       Вероятно, Драко уже в спальне, отдыхает. И ей пора. Живот свело от волны неведомого волнения, едва только она об этом подумала. Всегда ли с другими также торкало разрядами внутри? Или так лишь с ним?       Тихо войдя в спальню, Гермиона на мгновение почти поверила, что здесь никого нет: мягкий полумрак наполнил комнату ощущением опустелости. Но потом она кое-что заметила. Через распахнутую дверь на террасу виднелась только часть его фигуры: длинные пальцы, что прикуривали сигарету, угол сложенного вдвое свежего выпуска «Пророка», и мягкие, тёмно-синие топсайдеры, надетые на босую ногу, подчёркивающие ту небрежно-соблазнительную свободу, которой веяло от него в этот тёплый вечер. Из-под штанины просматривалась светлая, точёная щиколотка с тонкой голубоватой жилкой, словно случайно открытая взгляду. Гермиона неровно вздохнула. Почему всего одна маленькая деталь так притягивает взгляд? Всё остальное скрывалось за углом стены, словно Малфой нарочно от неё прятался. Она неслышно направилась к нему, полагая, что её появление осталось незамеченным.       Однако спустя пару её шагов Малфой вдавил сигарету в пепельницу на бортике стула, словно почувствовал присутствие Гермионы, неспешно поднялся и показался в проёме.       — Видела, что пишут в «Пророке»?       — Не могу предположить, раз это заинтересовало даже тебя, — она замедлила шаг, почти остановившись посреди комнаты.       — Если верить твоей теории, в Министерстве не просто серьёзные, а крайне серьёзные проблемы. Небезосновательно я считал их сбродом лживых марионеток — вся пресса под министерской юбкой Кингсли.       Встретив Гермиону, Малфой протянул ей выпуск, чтобы она сама прочитала и увидела истинное лицо Министерства своими глазами. Она взяла в руки газету и пробежала глазами по статье. Чтения по диагонали хватило, чтобы понять, о чём он говорил. Да, точно. Её теория работает. Снова писали о каминной сети. Как раз вышло позитивное заявление Кингсли, которое она мельком услышала в атриуме несколько дней назад. Гермиона даже не удивилась такому очевидному сокрытию настоящего положения дел. Быть может, скажи Бруствер правду, к основной проблеме добавилась бы ещё одна — и это массовые волнения в городе.       Увлечённая газетой, она вдруг вздрогнула: неожиданно почувствовала слабое касание холодных пальцев на открытом участке своей спины.       Он стоял за ней.       Мерлин… Она даже не заметила, как он переместился…       Затем…       Её волосы, рассыпанные по выпирающим лопаткам, аккуратно переместились на левое плечо.       Чёрт.       Кончики пальцев обледенели от накатывающего волнения. В горле застрял ком. Еще никогда прежде они не были так близки к краю бездны, в которую вот-вот сорвутся. Оба. Бесповоротно. И это время до головокружительного падения было самым худшим и невыносимым, потому что заставляло мариноваться в соках напряжённого ожидания.       Она всем телом ощутила, как он тихо приблизился, сокращая между ними последние сантиметры. Лишь мгновение, и между ними не осталось и вздоха. К её уху склонился его хриплый, обжигающе близкий шёпот, приправленный шлейфом недавно скуренной сигареты.       — Читай вслух. Я не изучил статью до конца.       Раздался щелчок пальцев, и дверной замок повернулся. Гермиона нервно облизнула пересохшие губы.       — Министр Магии… К-кингсли Бруствер выступил с официальным заявлением, — она вглядывалась в слова, но буквы будто трусливо разбегались по сторонам, а язык путался во рту, как охмелевший. — Угрозы для безопасности Министерства не существовало ни на минуту.       Оголённое плечо поймало мягкое касание подушечек его пальцев, и Гермиона запнулась, когда Малфой плавно проскользил до изгиба её шеи, рисуя невидимую линию, задевая тонкую лямку платья.       — Никаких данных… не утекло, — она проморгалась: глаза предательски подводили. — По неофициальным сообщениям, сотрудники Министерства сохранили полное…       Она резко замолкла, рвано вдохнув, когда на изгибе шеи вместо его прикосновений оказались губы, медленно смыкаясь и влажно скользя по коже. Гермиона по инерции наклонила голову немного вбок, открывая ему больше пространства для поцелуя. И он с растущим увлечением повторил это плавное скольжение губ по шее, кончиком языка вызывая каскад мурашек по её затылку.       —…спокойствие, — с придыханием дочитала она, мысленно приказывая своим коленям не сгибаться, а голосу — не дрожать. Малфой будто прочитал её мысли: отпрянув, дал вздохнуть полной грудью, но ладони с её тела не убрал, мягко поглаживая талию. Гермиона вернулась в себя и усилиями воли сконцентрировалась на чтении. — Как юмористически заметил один из работников отдела магического транспорта…       Его ладони ползучи скользнули вверх, изучая каждую правильную линию её тела, и мягко легли на грудь. От слабого нажима его пальцев в теле разрослось приятное тепло и наполнило низ живота сладким томлением. Он не останавливался, с мучительной медлительностью поглаживая теперь там.       — Что он заметил, Грейнджер? — низкий тембр его голоса завибрировал у уха.       —…что… что всё прошло гладко… некоторые даже не почувствовали никаких изменений, — договорила она спустя короткую запинку.       Но потом…       Он плотно прижался пахом к её ягодицам, и пряжка ремня ощутимо впечаталась в кожу сквозь тонкую ткань её платья. Разум качнуло, как по волнам. Голова постепенно мутнела. Она бы с удовольствием бросила эту чёртову бумажку с буквами и отдалась ощущениям, но…       — Продолжай, — его ласковый тон не терпел ослушания. Удивительное сочетание мягкости и контроля. Её любимое.       Она разомкнула губы, чтобы продолжить, но была вынуждена сказать отрывистым вдохом — он нежно перекатил между пальцами твёрдый сосок, проступающий под тонкой тканью корсета. Задел один из самых чувствительных нервов, и между ног болезненно стянуло от нарастающего напряжения. Гермиона немного подалась назад, спиной вжалась в его крепкую грудь и слабо потёрлась задом о его брюки, про себя удовлетворённо отмечая, как ему в них тесно.       Малфой протяжно выдохнул. Его другая, свободная рука спустилась на её талию, затем — на бёдра.       — По словам министра…       Подол платья пополз вверх по бедру, пропуская его пальцы к обнажённым, стройным ножкам, на которые он весь день засматривался. Чувствительная кожа смялась под напористым захватом — Малфой будто установил на неё свои права, демонстрируя, что всё желанное рано или поздно становится его.       — По словам… — ещё одна жалкая попытка произнести предложение полностью.       К пульсирующему месту его жадного щипка на внутренней стороне бедра прилила кровь. Больно. Но он ласково погладил её в поощрение за то, что стерпела вспышку его неконтролируемого наваждения. Безмолвно извинился.       —…в ближайшие дни будут проведены дополнительные проверки, чтобы… — вырвала она из контекста, пока почувствовала, что может говорить, — чтобы… — потеряла строчку.       Он коснулся её влажного белья. И надавил. Совсем немного, но достаточно для того, чтобы в ней вспыхнули тысячи мелких искорок, а тело непроизвольно вздрогнуло и сквозь сомкнутые губы прорвался стон. Первый. Робкий, но искренний. Её будто парализовало от одного прикосновения, и уже ничто не имело значения, ничего не было важно, кроме блаженного тока по венам, который хотелось усилить до максимума — так, чтоб прям свалиться с ног от больного удовольствия, как сумасшедший мазахист.       Малфою так понравился сладкий перелив её тонкого голоса, что его охватило одержимостью и он прикусил мочку её уха. Прошептал:       — Чтобы что, Грейнджер? — Его поверхностное касание превратилось в неспешное, круговое движение пальца, и с каждым разом её ножки трусились всё ощутимее.       — Я… Я не могу, Драко, — промямлила она, найдя опору своей бессильной голове на его плече. — Правда не могу…       Он плавно повозил кончик носа по её виску с лёгкой испариной — жарко было не в комнате, жарко было между ними.       — А если постараться?       Как, если перед глазами всё плывёт? Если тело не слушается, а голова легчает, как от глубокой затяжки крепким дурманом. Если он намерено испытывает её стойкость, подкрепляя ласку между ног мягкими щипками обострённо чувствительного соска.       Но если это стратегическая игра «кто первый сдастся», она не готова так легко проигрывать, даже если каждый дюйм её тела кричит об обратном.       Гермиона подняла голову от его плеча и устремила мутный взгляд на газету, через пелену в глазах ища строчку, на которой остановилась.       —… чтобы подобные сбои… не повторились, — с тяжёлым дыханием прочитала она. Малфой аккуратно сдвинул край её белья в сторону. — Еже… Еженедельный… — сглотнула, — Пророк…       Он выжидал.       Её грудная клетка двигалась неспокойно — вверх-вниз, вверх-вниз, вторя громким ударам сердца, отдающим в уши. Сейчас… Гермиона слышала не снаружи, а внутри. Учащённо дышала ртом. Сейчас… Окружающий мир сузился до малюсенькой точки, и всё многообразие ощущений стянулось туда, где два его пальца нежно прижались к горячему лону.       Да, именно сейчас…       Гермиона выдохнула.       Прикрыла глаза.       Закусила губу.       Но…       —…будет следить за… — в то же мгновение.       Его ритм слабый, ровный.       — За…       Ещё и ещё…       — За ситуацией… — еле выговорила, съела последние буквы.       — Достаточно, — прохрипел он ей на ухо раскалённым дыханием.       Гермиона замолкла. Малфой выпустил руку из-под её платья и поднял ладонь на уровне её глаз. Два мокрых пальца поблёскивали в полумраке. Он разъединил их, и Гермиона с нездоровым блеском интереса в глазах проследила, как от них потянулись вязкие ниточки.       — Я давно подозревал, что ты возбуждаешься от чтения, но чтоб настолько… — его низкий, насмешливый голос ещё никогда не звучал настолько развязно, как сейчас.       В желании ответить она не успела ничего сказать — Малфой медленно потянул руку к себе, цепляя её внимательный взгляд на крючок. Он приблизил ладонь к своим губам, не разрывая их пристального зрительного диалога, который лишь добавлял моменту глубины и откровений. И плавно, растягивая момент своего удовольствия, погрузил два пальца в рот и облизнул их.       Ей до одури хотелось посмотреть на это ещё раз, и Малфой прочитал её желание по глазам, немигающим и внимательным к малейшим его движениям.       Он взглядом указал ей за плечо. Она обернулась. Кровать ждала. Но это явно не приглашение на ней раскинуться.       Гермиона скромно присела на краешек, выпуск отложила в сторону — с глаз долой. Волнительным взглядом она проследила, как Малфой опустился перед ней на одно колено. В голове беспокойно завертелся водоворот предположений, самых разных, смелых и откровенных, но… он просто потянулся к застёжке её босоножек. Замочек раскрылся, напряжение со ступни спало. Их взгляды прикоснулись друг к другу: его — расслабленный, но проницательный, её — с крохой обеспокоенности.       Она пыталась его разгадать.       Что сделает дальше?       Малфой аккуратно снял с её ноги вторую босоножку и поднял на Гермиону взгляд, ничего не предпринимая. Дал время её хаотичным мыслям устаканиться. Из этого потока она выхватила одну, смутилась, но не поверила, что это возможно. Малфой в обещание ухмыльнулся и неожиданно развёл её колени в стороны.       Её лицо запылало стеснительностью. Сердце дало сбой, запнувшись. Но тело хотело. Просило. Изнывало.       Он сдвинул край белья двумя пальцами, изощрённо дразня её предвкушением. Плавно приблизился, и через миг Гермиона закатила глаза, пронзительно почувствовав горячий язык на себе. Исподлобья он увидел, как маняще распахнулись её губки и самозабвенно затрепетали чёрные ресницы. Одно круговое движение языка — и её робость улетучилась под накалённым градусом возбуждения, второе — и она уже тянет к нему свою руку, чтобы запустить пальцы в его волосы.       Не отрывая от неё изучающий взгляд, он с нажимом прижал плоский язык, и Гермиона, наградив его томным стоном, отклонилась назад, прогнулась в спине, непроизвольно смяла волосы на его затылке. Пальцы ног свело судорогой, под его языком нарастал горячий зуд, а интенсивность его ритма росла, с каждой секундой всё ближе толкая её к обрыву. Его скользящие, вращательные движения по клитору превратились в сладкую пытку, и Гермиона была готова отдаться без остатка, полностью доверяя Малфою. Но он вдруг остановился, тонко почувствовав предел её терпения, и неспешно отдалился, любуясь проделанной работой: разгорячённая, пылающая жаром Гермиона распласталась на кровати, хватая ртом воздух, которого, казалось, так мало в душной комнате. Волосы рассыпались по постели, летнее платьице задралось до талии, опошляя некогда её скромный и прилежный вид.       В лёгком замешательстве она приподняла голову от постели и увидела: он возвышался над ней грозной тенью, поднявшись на ноги, и по пуговице расстёгивал рубашку. Длинные, трепещущие пальцы, чётко проступающие под кожей тонкие сухожилия, перекатывающиеся от малейшего движения, и заметно выступающие острые костяшки… Его руки словно выточены мастером. Гермиона мысленно взвыла. Он весь кажется идеальным. В её возбуждённых глазах — ещё и до помутнения горячим. Высокий, расслабленный, и внутри у него пылает такой же демонический огонь желания, как и бурлящий внутри неё вулкан помешательства на нём. Его губах. Теле…       Гермиона обвела съедающим взглядом его развитые плечи, задержалась глазами на обнажённой груди, показавшейся через глубокий треугольник расстёгнутой рубашки, и плавно спустилась взором к узкому торсу.       Им хотелось обладать.       Его хотелось трогать. Везде.       Гермиона грациозно подняла ножку и носочком ступни прикоснулась к выпирающей ширинке его брюк. Медленно провела вверх-вниз, босыми пальчиками любопытно постигая его твёрдость. Его руки замерли на последней пуговице, и он неторопливо опустил взгляд.       Она лирично проскользила по всей длине — специально, чтобы он посмотрел на это ещё раз.       Малфой задышал глубже, но с голодным запалом взглянул на неё исподлобья и искривил лисью улыбку.       Ему нравится.       А ей хочется.       Гермиона приподнялась и присела перед ним, уперев широко разведённые колени в постель. Пальцы сами потянулись к жёсткому ремню. Малфой опустил руки вдоль тела и с насмешкой наблюдал, как она с ним возится, несколько раз безуспешно подцепляя пряжку.       Он не помогал. И это было нарочно. Она, борющаяся с непреодолимыми обстоятельствами, потому что очень хочет доставить ему удовольствие — отдельный вид искусства.       Когда ремень всё же удалось расслабить, она спустила брюки. С невинным взглядом, устремлённым на Малфоя, осторожно взялась за основание члена, наклонилась вперёд и легонько провела язычком по всей длине. Шумный, горячий выдох над головой стал для неё безмолвной похвалой. Она нежно обвила его губами, разделяя с ним влажное тепло, и стала медленно скользить вниз до тех пор, пока лёгкое напряжение в горле не подсказало ей остановиться. В её волосах запутались его пальцы, и ей нравилось, когда он чуть прижимал её голову к себе, подпаливая внутри неё похотливый фитилёк, мотивирующий её стараться ещё больше и опускаться всё глубже.       Чуть наклонившись вперёд, Малфой убрал пряди её волос со спины и неспешно потянул вниз молнию на платье. По обнажившейся спине проступили изящные линии позвоночника, улавливаемые в мягком полумраке. Она ясно ощутила, как Малфой выпрямился и нежно коснулся её щеки, тихо давая понять, что пора остановиться, — и Гермиона это сделала. Его лицо склонилось совсем близко к её, их губы разделяло лишь дыхание, но…       — В следующий раз прячь зубки, Грейнджер, — и только потом его слабая ухмылка опустилась на её губы.       Гермиона со звонким чмоком подхватила поцелуй, дотронувшись кончиком языка до его, но в следующий миг отстранилась, чтобы, стрельнув хитрыми глазками, ему ответить:       — С тебя урок по ублажению, Малфой, — её палец изыскано прошёлся по нижней губе, собирая тягучую слюну. — Знаешь ли, не с кем было практиковаться.       — Я это быстро исправлю, но для первого раза ты умница, — он немного сдавил её подбородок двумя пальцами, поощряя за приятную неожиданность, и перевёл взгляд куда-то за её плечо. — Есть ещё кое-что.       Послышался звук, характерный при открывании тумбы. Гермиона не обернулась, но заметила, как Малфой проследил что-то взглядом. Через миг около них в воздухе парил пузырёк с прозрачной жидкостью, будто наполненный водой. Малфой подцепил его двумя пальцами и протянул ей.       — Специально для тебя: сладкий и приятный по вкусу.       — Я уже подготовилась, — смущённая улыбка украсила её лицо. — Спасибо.       Малфой поднял брови в лёгком удивлении.       — И давно ты принимаешь?       — Как только ты у меня появился. На всякий случай. Я не знала, в какой момент это случится.       Он усмехнулся.       — Ты нетерпеливая во всём. Поначалу я даже не думал о том, как утащить тебя в постель.       — А я с самого начала представляла, каким ты будешь в постели…       С закрепившейся ухмылкой на губах Малфой наклонился к её уху, при этом оставив между ними непривычно большое расстояние, и шепнул:       — Я могу быть любым. Хочешь — нежным, хочешь — поставлю на колени, — он усмехнулся, скользнув взглядом по её глазам, губам. — Оказывается, я многого о тебе не подозревал, Грейнджер, — и в тот же миг он потянул подол её платья вверх, и Гермиона подняла руки, позволяя лишней одежде соскочить с её тела. — С виду скромница, а тайно хочешь, чтобы тебя трахнули?       Она в готовности развернулась к нему спиной, оставив за собой выбор удобной позы, и встала на колени и локти, извившись в глубоком прогибе.       — Хочу… Наконец-то не только в мыслях.       Малфой не упустил возможности слабо шлёпнуть её по ягодице, когда её зад привлекательно пристроился рядом. Гермиона сжалась и глухо протянула согласную сквозь сцепленные губы. По этому месту пробежали иголочки — кожа запомнила отпечаток его ладони.       Всего через мгновение она ощутила, как тугие резинки белья мягко врезались между её ног — Малфой натянул трусики, дразня её лёгкими касаниями по чувствительной коже, и, задержавшись на миг, ослабил натяжение. Воздух между ними словно задрожал. Время будто замерло, заострив внимание на каждом ощущении: секунды тянулись мучительно долго, словно царапая её тело, жаждущее продолжения.       Его рука скользнула по бедру, ладонь растеклась жаром по её коже, а затем Малфой медленно двинулся вперёд. Она почувствовала, как постепенно наполняется, как сладостный спазм вновь сжал её в своих крепких тисках. С её губ сорвался мурлыкающий стон. Малфой с облегчением выдохнул, растворяясь вместе с ней в этом затянувшемся моменте.       Вперёд-назад и снова вперёд — осторожно, полностью. Задерживаясь в таком положении.       Гермиона прогнулась в спине ещё выразительнее, тая от распирающих ощущений и его нежного поглаживания по пояснице. Ещё раз: назад-вперёд, неспешно, чтобы она привыкла. Голова стала непосильно тяжёлой, и её захотелось уткнуть в постель и просто чувствовать… Как он неторопливо двигается, умело управляя своими бёдрами, да ещё так, что прослеживается завораживающая пластичность. Как возвращается сладострастное напряжение, завязывающееся в тугой узелок ниже пупка. Как его ритм чуть-чуть ускоряется, но остаётся размеренным, зато толчки — глубже. Как прекращаются заботливые поглаживания по пояснице и появляются хваткие пальцы на бёдрах, впивающиеся в кожу.       Внимая влажным, хлюпающим звукам, Гермионе казалось, что по комнате разлит хмель — она пьянела, и кружилась голова.       Она никогда, чёрт возьми, никогда не признается, что ещё сильнее распаляется от шаловливой мысли: её взял Малфой, тот самый, которому когда-то в лучшем случае светило от неё жёстким ударом Конфундуса. А сейчас… она покорно встаёт перед ним на четвереньки и тихим, мелодичным стоном просит ещё и ещё.       Она никогда не признается, что их прошлое — её тайный фетиш.       Возможно, их мысли сейчас совпадали, а может, Малфой словно заглянул в её самый потаённый уголок разума и прочёл все запретные образы, но она почувствовала, как почти одновременно с её мелькнувшей мыслью его движения ускорились, хватка на бёдрах стала требовательнее — настолько сильной, что наверняка оставит алые следы на её коже.       Звонкий шлепок по заду — и тут же перед внутренним взором возник зелёный галстук, расхлябанно болтающийся на бледной шее.       Ещё шлепок — спортивная форма, плотно облегающая его подтянутое тело на матче по квиддичу.       Ещё — мимолётное, совершенно случайное, но заинтересованное пересечение взглядов в Большом зале.       Чёрт-чёрт-чёрт.       Гермиона зажмурила глаза, уже плохо соображая, почему в её рту его пальцы — кажется, он прижимал к её губам ладонь, чтобы приглушить громкие стоны. Согнувшись к ней, он пылко вбивал в неё бёдра, и в тот же момент её мышцы изнутри сжались порывами — тело будто подбросило вверх на невидимом потоке, всё замкнулось в пределах него. Руки вжали простынь, дыхание прервалось, а пониже живота раскатились тёплые волны — то струйно, то дрожью, то мягкими вспышками снова и снова. Вся кожа стала чувствительной — каждое прикосновение отзывалось вспышкой дикого наслаждения.       Волны постепенно стали мягче.       Его движения внутри неё — медленные, скользящие. Мышцы отпускали напряжение, а по телу расползалась уютная вялость. Сердце колотилось, дыхание неглубокое, а за приятной истомой пришла тёплая нега, будто тело утонуло в лёгкости. По губам заскользила едва видная уставшая улыбка.       А потом она ахнула — Малфой ударился об неё бёдрами, и перед глазами на миг вспыхнули искры.       Хлопки — чаще, звуки — громче, его эмоции — острее. Пальцы впились в её кожу мёртвой хваткой, и она проскулила от выразительно приятной боли, от понимания, как ему хорошо. С ней.       Это тот самый особенный момент близости, когда бескорыстно думаешь не о себе, а о нём, щедро желая, чтобы всё наслаждение досталось ему.       И этот последний глубокий толчок и протяжное «м-м-м» — его восхитительная пропасть. А затем — горячие капли на спине, и он рухнул рядом с ней, оставляя на её губах лёгкий поцелуй и следы ускользающей ночи.

***

      Гермиона блаженно потянулась на кровати, искупавшись в тёплых лучах.       С самого утра на лице сидела улыбка. Наверно, она была и во сне.       Даже стало как-то тревожно от стабильной радости. Не заразилась ли она какой-нибудь болезнью?       Искренне усмехнувшись своим мыслям, она перевернулась на бок и уткнулась взглядом в обнажённую спину, укравшую половину кровати. Малфой спал на животе, запустив одну руку под подушку. Одеяло сползло на бёдра и укрывало только ноги. По светлой коже спины мягко скользили солнечные лучи, выделяя каждый изгиб и ямку. Настоящее произведение искусства. Хотелось провести рукой по этим твёрдым мышцам — от ямки на шее к рельефному плечу, по волнам спины, ощущая под пальцами мощь.       Хотелось прижаться к нему всем горячим, тоскующим телом, пощупать везде, где можно и… нельзя. Покрыть плечи короткими поцелуями и добраться ими до шеи. Услышать, как он томно вздыхает сквозь сон от ласкающих его губ.       Гермиона прижала ноги друг к другу.       Чёрт.       Это тоже какая-то болезнь — возбуждаться от вида голой спины? Или так сказывается долгое воздержание от секса?       Малфой взломал замок, пускай теперь пожинает плоды своей работы.       Она воздушно коснулась его ноготками. Нежно повела от лопаток вниз, к пояснице, выписывая еле видные розовые линии на его коже. Малфой вяло пошевелил головой и тускло протянул набор неразборчивых букв.       Гермиона улыбнулась и подползла к нему.       Ладони мягко, неторопливо сжали его забитые ото сна плечи — такой нежности не получить ни на одном сеансе массажа. Его другая рука, почти свисающая с кровати, с титаническим усилием отнялась от постели и потянулась к плечу. Малфой не достал до неё всей ладонью, а едва коснулся кончиками пальцев. Это такая благодарность? Или он пытается помешать?       Гермиона за запястье отложила его безжизненную руку обратно. Какой он податливый, когда спит. Чудесно молчаливый.       Ладони побежали вниз, с чувством скользя по его спине, будто успокаивая нервные окончания, какие она потревожила своими ноготками и щипками. Гермиона склонилась к нему. Оставила невидимый отпечаток тёплых губ между лопатками, затем — на плече. Как и хотела. Малфой снова неоднозначно отреагировал: сонно промычал в подушку, пошевелив только пальцами руки. Какое-то зашифрованное послание.        Она не видела его лица — голова была отвёрнута в другую сторону, но ей бы очень хотелось лицезреть его безмятежное выражение черт.        Губы жгло нетерпеливым желанием прикоснуться к его коже, и Гермиона оставила дразнящий поцелуй у самой линии его шеи. Сама не заметила, как увлеклась и разожглась под лёгким градусом вожделения: поцелуи становились раскованнее, его шея — влажной, а неразборчивые послания от него звучали чаще.        В какой-то момент он нашёл в себе силы раскрыть рот и, отправляя лёгкую вибрацию на её губы, пробормотать:       — Грейнджер, отстань, мне так впадлу открывать глаза…        Услышав это, она замерла, отстранилась от его шеи и села на кровати, хмурым взглядом сверля спину, которую недавно боготворила. Вот значит как. Поспать он хочет больше, чем скрасить себе утро. Упрямо цокнув, она собиралась было слезть с кровати и оставить его спокойно досыпать положенные ему часы, как услышала ещё кое-что:       — Но… — протянул он с предупреждающей интонацией, — сильно не расслабляйся, я скоро тобой займусь. Ты так выпрашивала внимание… — его голос стал мягче, будто он заулыбался.       — Так — это как?       — Как котёнок… — выдавил он, казалось, еле-еле двигал губами. — Они тоже вылизывают, когда хотят, чтобы их облизнули в ответ.       Гермиона прыснула смешком. Это ей что-то напомнило. Она хотела нескромно пошутить, но сдержалась. Ничего не ответив, слезла с кровати. Её ждали ванная комната, водные процедуры и поистине бодрящая тренировка с видом на голубую гладь. А потом терпкий, идеальный кофе из турки, приготовленный с первого раза.       Если это всё-таки болезнь, то пусть она станет неизлечимой…       Собравшись за рекордно короткое время, Гермиона покинула спальню. По пути на улицу заглянула в детскую. Скорпиус витал во снах в позе звёздочки, но только на животе. Одеяло скомкалось в ногах, будто он нарочно его пинал. Удивительное сходство. Гермиона с нежностью улыбнулась.       Подглядывая за ним в дверях, она прислушалась к его дыханию, и про себя отметила, что не заметила ничего плохого. Он спал крепко. Вдыхал морской воздух. Проживал светлые деньки, не беспокоясь по пустякам. Что ещё нужно, чтобы оберегать его от чудовищ? И как долго им удастся поддерживать его стабильное состояние, учитывая, что изменения уже начались?       Когда она вышла на улицу, наготове держа палочку, столкнулась с абсолютно естественным вопросом: кого атаковывать? Манекен остался в Лондоне, Малфой — в постели, а из подручных средств только деревянный стол, садовые кресла, очаг с пепелищем и…       Очаг!       Гермиона кинула на него взгляд и оценила с точки зрения нападающего: крепкий, устойчивый к ударам материал и чугунная поверхность, в теории отлично отражающая удары. То, что нужно.       Направив на него палочку, она устранила пепел на дне. Ещё пара взмахов со словами: «Венгардиум Левиоса», и очаг приземлился в просторном месте, встав на бок. Теперь он чем-то напоминал щит воина или мишень без расчерченных кругов.       Встав в стойку, Гермиона сделала пару контрольных ударов. Сферы отлетели от очага, громыхая на всю улицу. Рокочущий звук мог серьёзно мешать концентрации, но её это всё равно не остановило: желание потренироваться текло по венам. А ещё она пообещала Гарри быть в форме даже в поездке.       Когда Малфой предложил ей уехать, а его предложение подкрепилось необходимостью увести Скорпиуса из сурового мартовского Лондона, она незамедлительно написала заявление о переводе. В первую очередь потому, что действительно этого хотела, а во вторую — уехать она собиралась на целую неделю. Отдел правопорядка после всех её пропусков, в лучшем случае, выделил бы ей это время на сбор вещей: увольнение — дело такое, небыстрое. А лояльный Аврорат сам попросил у неё неделю, чтобы рассмотреть её заявление и принять решение. Так вышло, что судьба подтолкнула её к изменениям, и выбор стал очевиден. Гермиона оказалась на пограничной зоне, на которой она уже формально не магический криминалист, но ещё и не аврор.       Несмотря на это, Гарри успокоил, что подсветил её боевые успехи офицеру и получить положительный ответ — шансы высоки.       Тренировка шла по расписанию: ни дня пропуска. Гермиона беспрерывно пускала потоки маленьких и больших сфер, с грохотом разбивающиеся о поверхность очага. Мышцы плеч ныли, словно их растягивали по сторонам, но под воздействием захлестнувшего азарта она не чувствовала дискомфорта. Лишь только когда на периферийном зрении замаячила фигура Малфоя, она взяла паузу и сполна ощутила, что её тело горит и пульсирует.       Похоже, она разбудила его громкой тренировкой.       Остановившись в проходе, Малфой потянулся руками вверх, разминая затёкшие после сна мышцы. Бугорки на его прессе привлекательно перекатились, забрав на себя повышенное внимание Гермионы, но она, нервно сглотнув, заставила свой взгляд подняться к его глазам.       Малфой поймал её взор и обаятельно улыбнулся, мол, я всё видел. Опёрся на дверной косяк плечом, скрестил руки на груди и мельком оглядел переполох на заднем дворике.       — Грейнджер, чем тебе не угодил очаг? Знал бы, что ты вскакиваешь с первыми криками чаек и шумишь на весь дом, несколько раз бы подумал, брать ли тебя с собой.       Она приблизилась к нему плавной, расслабленной походкой, не отрывая от него игривого взгляда. Остановившись совсем близко, приподняла подбородок и с лукавой улыбкой взглянула ему прямо в глаза. Её рука мягко легла ему на грудь — в этом жесте сквозила уверенность: ей точно есть, чем ответить.       — В таком случае, ты бы точно высыпался по ночам. А оно тебе надо? Смертельно скучно и не в твоём стиле, — она театрально надула губы, на что Малфой одной рукой притянул её к себе за талию и плавно сцеловал издёвку.       Но это почувствовалось иначе, не так, как раньше. Этим утром изменился даже его взгляд. Он смотрел на неё не только с теплотой, но и определённым коварством, будто теперь их связывала общая тайна, которая их же и сблизила.       Теперь в каждом нежном касании губ чувствовалась неуловимая близость, откровенная и почти шальная. Гермиона ощущала себя непривычно свободно и легко — их обоих приятно окутал этот новый опыт, не оставив ни тени неловкости или неназванных желаний. Именно этого она хотела, когда думала, что им пора углубиться друг в друга и перешагнуть гнусный «испытательный срок».       Нежданный топот ножек из столовой заставил их нехотя оторваться друг от друга: они разорвали поцелуй, но мимолётными взглядами пообещали к нему вернуться.       Из-за плеча Малфоя показался идущий к ним Скорпиус, но его недовольный вид его опережал: он брёл в мятой пижамке, потирая глаз кулаком и нарочно громко топая пятками, таким образом выражая зародившийся внутри него бунт против нечто, его побеспокоившего, а венчали его невыспавшийся вид взлохмаченные волосы и недобро искривлённые губы.       Он остановился в том же проёме, не обронив ни слова. Ни на кого не взглянул — специально. Стал ждать, когда кто-то соизволит обратить на него внимание и догадается спросить, что случилось.       — Доброе утро, малыш, — Гермиона присела перед ним на корточки, но его взгляд упрямо не опустился на неё. — Какой негодяй с самого утра испортил тебе настроение?       Скорпиус метнул на неё взгляд.       — Кто-то очень громко стучал! Вот так, — он несильно похлопал ладошкой по её макушке, демонстрируя, как ужасно ему спалось, — бум-бум-бум.       — Серьёзно? — с насмешкой уточнил Малфой, не показалось ли. — Быть такого не может, Скорп. Мы ничего не слышали… Да, Грейнджер?       Сдержав улыбку, она ответила со всей серьёзностью, вернув взгляд на Скорпиуса.       — Папа прав, малыш. Наверно, неудачный сон, — она доверительно коснулась его щеки и прошептала: — Я знаю, как поднять тебе настроение. Давай позавтракаем и пойдём на пляж собирать ракушки?

***

      Гермиона присела на колени и выкопала из песка маленькую ребристую ракушку, попавшуюся на глаза случайно.       Первую за долгое время поиска.       Переливающиеся полоски на поверхности — песчаная память о закатах и рассветах у моря, а исходящий от ракушки холодок — как напоминание, что она, нетронутая, скрывалась в песках от людских рук и явилась только тому, кто по-настоящему её достоин.       Гермиона его окликнула:       — Малыш, посмотри, такая подойдёт?       Скорпиус помчался через рыхлые пески к ней, преодолевая небольшое расстояние за считанные секунды.       Его лицо нависло над ракушкой на её ладони, и он несколько секунд придирчиво разглядывал находку, как страстный коллекционер и обожатель, а затем вынес вердикт:       — Подойдёт, она красивая, — схватив ракушку, он опустил её в карман своих летящих по ветру шортиков.       Гермионе было приятно, что её небольшая помощь пригодилась и она пополнила его ценные запасы. Стало быть, в том месте могут прятаться ещё ракушки. Она отвернулась от Скорпиуса и принялась медитативно ворошить песок в поисках. В лицо дул свежий солоноватый воздух, принесённый волнами. На языке крутилась какая-то весёлая магловская песня, услышанная ещё в детстве. Растрёпанные волосы раз через раз залетали в рот, но Гермиона не сетовала на небрежность причёски: укладка моря — это лучшее, что случалось с ней за последнее время.       Оказывается, искать ракушки босой, со спутанными волосами и красными от солнца щеками — это так понятно и естественно. Как оказаться дома, где всегда уютно и хорошо.       Разгребая пальцами рассыпчатый песок, она внезапно почувствовала на них твёрдое касание. В небольшой ямке показался узорчатый краешек ракушки, и Гермиона откопала её всю, чтобы скорее показать Скорпиусу.       — Тут ещё одна! — громко оповестила она, заулыбавшись своей удаче, но ответа не последовало: ни звуков, ни детских ножек рядом. — Малыш?       Гермиона обернулась, махнув волосами, и улыбка тут же разбилась об увиденное. Скорпиус был так далеко, что его маленькая фигура стала ещё в два раза меньше. Он отчаянно нёсся вперёд, махая руками над головой, будто что-то пытался поймать. Гермиону швырнуло воспоминаниями в рощу светлячков: ситуация повторяется. Только теперь она одна. Бессильная. Драко не было рядом.       Нет-нет-нет!       — Скорпиус! — её голос слетел с губ резко, почти срываясь на хрип.       Она рывком поднялась, запнулась, чуть не упала, и со всей силой бросилась вперёд. Песок под ногами был зыбким и предательским: каждый шаг будто уводил прочь, прочь от него.       — Скорпиус! Остановись! — закричала она во весь голос, но тот убегал, не реагировал. — Слышишь?!       Её ноги съедали расстояние. Очертания пляжа смывались. Она неслась к нему, игнорируя острые уколы боли в боку, задыхаясь от нехватки воздуха. Сердце билось так, словно вот-вот разорвётся от ужаса: не сейчас, только не сейчас, лишь бы не опоздать! Каждая секунда была пыткой.       — Скорпиус! — голос надломился на конце, и волны похоронили его под своим шумом. — Стой! — попыталась закричать ещё раз, раздирая горло.       Внезапно Скорпиус обернулся. Затормозил и опомнился, когда увидел её.       Вот он — всё ближе, всё явственней. Она бежала, не чувствуя боли, не замечая ни проклятого раскалённого песка, ни жгущего солнца. Гермиона не сбавляла скорость, даже когда он смиренно стоял в ожидании, виновато глядя на неё, будто осознавая, что забылся и очень её подвёл.       Захлёбываясь воздухом, она влетела к нему так, что колени прожгло острыми крупинками песка. Только теперь, хватая за плечи, судорожно ощупывая его руки, раскрасневшееся личико, она уловила, как близко была к необратимому. И казалось: до конца так и не была уверена, догнала ли его по-настоящему.       — Ты как?.. Как себя чувствуешь?.. — затараторила она, превозмогая шум в ушах, через который не слышала ничего вокруг.       Сбивчиво дыша, он облизнул губки и зачем-то глянул за своё плечо, провожая взглядом нечто, что пришлось отпустить.       — Я в порядке… — только озвучил он, как попал в её крепкие тиски и не сумел больше выдавить ни слова.       — Малыш, пожалуйста, больше никогда не убегай от меня… Я… Я очень переживала, — перебила его она, громко дыша ему на ухо. Сжимала сильно, будто боялась его выпустить и вновь обжечься о свою невнимательность.       — Я хотел… поймать бабочку, — захрипел он, и Гермиона поняла, что перебарщивает.       Она отпрянула от него, но ручки не отпустила. Хаотично пробежала взглядом по его лицу, замечая, что он о чём-то жалеет и грустит.       — Бабочка не стоит того, чтобы ты рисковал своим здоровьем, — переводя дыхание, она вложила в голос щепотку строгости, чтобы донести до него такую важную мысль.       — Это не просто бабочка, — настаивал он на своём, но выглядел так, будто его разрывало между чувством долга поймать существо и чувством вины за то, что заставил Гермиону волноваться.       — Что в ней особенного?       Его воспалённые сожалением глазки обратили на неё свой взгляд. Это было так проникновенно и чисто, что Гермиона без уточнений поверила, что упорхнувшая бабочка для него не просто насекомое, а что-то большее.       — Бабочка напоминает мне тебя, — полушёпотом признался Скорпиус.       Гермиона не сразу осознала, что её пальцы перестали крепко сжимать детские руки. Лёгкий ветерок подхватил пряди её волос, а сама она не двигалась, только медленно моргала, глядя на Скорпиуса широко раскрытыми глазами. Её плечи чуть-чуть осели, губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать — и не решалась.       — Меня? Чем? — на тон тише спросила она, а в воспоминаниях вспыхнул день, когда они вместе рисовали.       — Ты другая. Бабочки тоже другие.       — Что это значит?       Скорпиус глянул в небо, подбирая слова, какими бы выразил свои мысли, но их не хватало. Он не мог рассказать ей, что чувствует на самом деле.       — Они красивые и до них нельзя дотронуться.       — Хочешь сказать, они недостижимые?       — Да! Как из сказки.       — Но почему это относится ко мне?       — Папа и мама были со мной всегда, а ты появилась недавно. Тоже как из сказки. Из ниоткуда. Ты не как они… Я боюсь, что ты можешь исчезнуть. Улететь от меня, как бабочка. А я не хочу тебя отпускать.       Гермиона прикрыла глаза, слушая эхо его признания в своей голове. Его сладкий голос, как звон колокольчиков, разносился в мыслях и достигал самой души. Она не упустила ни единого слова, но особенно сильно выделила «ты не как они».       Не как папа и мама.       Почему-то это противопоставление, хоть и являлось очевидным, застряло в голове. Гермиона думала, что больше не вернётся к вопросу, кто она в жизни Скорпиуса.       Бесспорно, он выделил ей большое и особенное место.       Но…       «Не как они» неприятно вонзилось под кожу, как заноза. Это не должно было её так задеть. Не должно. Тогда почему?       Наверно, потому что это как быть прекрасной и оставаться чужой. Где-то между. Или всегда чуточку в стороне и бояться потерять ту единственную связь, что вас удерживает.       Это словно прозрачная стенка аквариума: вода и воздух никогда не смешаются.       Не как они — это другая, своя не до конца.       Но может ли быть иначе?

***

      — Не вертись, дай посмотреть, — воспитательно потребовала Гермиона.       Она по-хозяйски повернула его голову за подбородок, а Малфой с удовольствием ей поддался, покорно выполняя всё, что она скажет, но не забывая при этом властвовать над ней насмешливой улыбкой.       На бледной коже точёной шеи багровели два пятнышка — даже при тусклом свете луны на них были заметны крапинки лопнувших капилляров. Изящная и неприличная работа. Такая же, как и её создательница: стройная, с небрежно накинутой на плечи женской рубашкой, а под ней — полуобнажённое тело и только тонкие ниточки белья на бёдрах. Их уединённая терраса ещё не видела такой дерзкой красоты.       — Да, след остался, — Гермиона осторожно обрисовала бордовый контур подушечкой пальца, будто гордилась своим творением, созданным в порыве страсти.       — Уже вижу, как завтра буду сочинять легенду про комаров, когда он спросит, кто меня покусал, — криво усмехнулся Малфой, держа голову в неудобном положении, но вальяжно отдыхая на стуле. Выглядело это, как одолжение Гермионе: любуйся, пока я разрешаю.       Наклонив голову вбок, она сощурилась, присматриваясь к его шее так, будто подбирала удачный ракурс для колдофото. Несколько раз Гермиона аккуратно покрутила его лицо за подбородок влево-вправо, пока он слабо поглаживал её бедро, собственнически запустив ладонь под помятую рубашку.       — В принципе, в полумраке не так бросается в глаза, — рассудила она, но затем вспомнила: — Кажется, я кидала в сумку баночку бадьяна. Как чувствовала, что пригодится.       Она хотела метнуться в спальню, но не успела сделать ни шага — ощутила несильную хватку на бедре, которая недвусмысленно её остановила.       — Утром залечишь. Не хочу лишать тебя удовольствия. Тебе же нравится наблюдать на мне свои метки?       Гермиона прошлась надменно-насмешливым взглядом по его глазам с крохой хитрого озорства.       — Признай, тебе нравится быть немножко испорченным, — застёгивая пуговицы сверху вниз, она неспешно опустилась на стул напротив, подтянула ноги к груди и уютно устроилась, облокотившись на спинку.       Заманчивый вид её длинных, ничем не прикрытых ножек не оставил Малфоя равнодушным. Как и её — пачка сигарет, покоящаяся на его напряжённом прессе, около незавязанных шнурков на штанах.       В воздух взмыли тонкие завитки дыма. Искривлённые в полуулыбке губы легко отпустили кончик сигареты, и Малфой ответил, закончив томить Гермиону своим задумчивым молчанием:       — Признаю. Нет ничего плохого в том, чтобы сбросить шкурку серьёзности и наконец-то вернуться к своей естественной натуре. Я так долго был примерным, что начал беспокоиться: не останусь ли я таким скучным навсегда. — Он скользнул по ней нескромным взглядом, будто облизнул, как того самого котёнка — в ответ. — Но потом появилась ты и испортила меня ещё сильнее.       Её слабый смешок смешался с отдалённым шумом неспокойного моря.       — Твоя серьёзность — не притворство. В тебе заиграло чувство ответственности — и это естественно с появлением сына. Но именно здесь, в спальне, где-то глубокой ночью, ты позволяешь себе быть собой. Я — всего лишь та, кому ты открываешься.       — Всего лишь, — повторил он с пренебрежительной усмешкой, стукнув большим пальцем по сигарете. Пепел сорвался вниз, но так и не коснулся деревянной укладки. — Как-то просто звучит для той, кто вытаскивал меня из дерьма. За три месяца мы с тобой пережили больше, чем некоторые за всю жизнь. Лукавить не буду, этот эмоциональный аттракцион не для меня — сейчас я согласен на однообразную, скучную жизнь.       Незаметно их игривый разговор удачно повернул в ту сторону, которая немного волновала Гермиону. Не то чтобы она сильно о чём-то переживала, но последние события подбросили небольшую массу рассуждений, с которой она в одиночку не справится. Да и это невозможно. Голос Малфоя важен. Что уж скрывать — он необходим.       — Что для тебя однообразная жизнь? — Гермиона наклонила голову вбок, прислонив её на изголовье стула, показывая свою заинтересованность к его ответу — любому. Пусть даже это будет немногословно, но ей хотелось бы подсмотреть его мысли.       Он взял всего секунды на размышление — пока выпускал дым изо рта.       — Однообразная — это когда я утром открываю глаза и знаю, кто в моей постели, где Скорпиус и что у меня на завтрак. Это то же самое, что увидеть жизнь на многие годы вперёд и выдохнуть — там всё стабильно хорошо.       — Ты уже представляешь, какой она будет?       Малфой скосил на неё взгляд, растягивая полуулыбку — почувствовал её подозрительно большой интерес.       — Как мы с постельно-ласкательных дел перепрыгнули на философские размышления? Я пропустил черту, перед которой надо было остановиться и заволочь тебя обратно в спальню.       — Брось, — Гермиона под видом смешка неловко разорвала зрительный контакт. — Интересно знать, чего ты хочешь от этой жизни.       — Не-е-ет, Грейнджер, — протянул он хитро. — Это целенаправленный допрос. Спроси у меня прямо, я не кусаюсь, как ты.       Она облизнула губы, невольно вспомнив вкус их поцелуя — насыщенный, с нотками горечи от выпитого вина и ощущения, что у них осталось так мало беззаботного времени здесь. За пару дней она настолько погрузилась в их совместную жизнь, созданную искусственно и ненадолго, что её стали посещать наводящие вопросы. Немаловажную роль во всём этом сыграл Скорпиус, который своим любопытством разбудил в ней фантазии, и теперь ей нужно было в них разобраться.       — Ты сказал, что однообразно — то же, что и стабильно, и можно видеть наперёд. Тогда как ты видишь наше будущее?       — М-м, вопрос со звёздочкой, значит. А я то думал, чего ты ходишь вокруг да около, — он снова дёрнул пальцем, смахивая пепел. — Если ближайшее будущее, то вижу, что мы сюда ещё вернёмся. Нам тут хорошо, и Скорпиусу, похоже, немного легче. Пока отец заправляет мэнором, я свободен на все четыре стороны. Потом — нет, получу наследство, буду над галеонами чахнуть и раз в день обходить свои владения, — он усмехнулся с перчинкой отвращения к такому образу жизни.       — Только у меня по будням работа, а у Скорпиуса раз в неделю осмотр у врача, — она поспешила вернуть его на землю, пока он не надумал себе несбыточных планов насчёт частого посещения этого места.       — Ещё существуют выходные — так, для справки, — елейно ответил он, выгнув бровь, и Гермиона, отпустив усмешку, перестала спорить.       — Хорошо, а что насчёт нашего возможного будущего?       — Возможного?       — Да, того, что ты допускаешь в мыслях.       — Допускаю многое, что конкретно интересует?       — Нас трое?.. — вопрос сорвался с губ. Язык опередил её мысли. Гермиона не выдержала секундой тишины и уточнила: — В твоём возможном будущем…       Малфой перестал перекатывать сигарету между пальцами, устремив взгляд куда-то в темноту. Губы расслаблены, выражение лица — естественное. Каждый вздох — тихая задумчивость. Гермиона чувствовала, что одна секунда его молчания — одна острая игла в её нетерпеливое сердце.       — Наверно, было слишком опрометчиво спрашивать тебя…       — Вопрос хороший, — спокойно перебил он. Голос тоже стал другим: на несколько тонов ниже. Его взгляд её коснулся, и Гермиона замолчала окончательно, видя, что ему есть что сказать. — Как минимум, потому что мы можем не сойтись в наших представлениях о будущем. А потом недопонимания, обиды, разочарования... И всё из-за того, что не хватило ума и смелости обсудить это на берегу.       Гермиона притаилась, будто здесь и сейчас решалась их судьба, а в руках Малфоя — бомба замедленного действия, которая либо подорвёт их обоих, либо не сработает.       — Но мы ведь рассуждаем о будущем возможном, — продолжил он спустя короткую паузу. — В нём, возможно, нас будет на одного больше.

***

      Ничего не предвещало беды…       Но покапал дождь, затарахтев по крыше.       Да уж.       Гермиона отвлеклась. Перестала зачитывать Малфою исследования из ветхого сборника и мешать ложкой сахар — взглянула на задний двор через окна, покрывшиеся каплями. Скорпиус топал в сторону двери, неразборчиво бубня под нос проклятья начавшейся непогоде. То ли дело в ракушках, которые он не успел собрать, то ли в волосах, насквозь промокших и липнувших ко лбу.       Малфой заметил неосознанную улыбку на её губах и тоже из любопытства обернулся через плечо. До этого он спокойно завтракал за островком: сидел на барном стуле, оперевшись на локоть и лениво закидывая в рот помидорку с вилки, и вместо брикин-ньюс слушал бархатный голосок Гермионы, которая за этим же островком читала ему исследования врачей и мешала себе бодрящий напиток.       Испортить чарующую магию утра сумел только Скорпиус, с видом зловещего монстрика распахнув дверь. Она резко отъехала в сторону и ударилась — благо, стекло не разбилось, — и на этом умиротворённая атмосфера их совместного времяпрепровождения рухнула, как домино.       Ненадолго.       — Малыш, дождь скоро закончится, не гневи Посейдона, пока мы здесь. В шкафчике сменные вещи, — Гермиона не сдержала улыбку, наблюдая, как Скорпиус послушно побрёл в детскую, точно робот с целью, по пути пуская пузыри из крупных капель на губах. — Кстати, — она опустила взгляд и пальцем отыскала нужную строчку, на которой остановилась, — здесь ещё указано, что перепады атмосферного давления тоже могут провоцировать приступы у астматиков. Опасен не только холод, но и летняя засуха.       — Там случайно не написано, где можно жить спокойно? — Малфой вернулся к завтраку, уже без интереса вороша вилкой овощи. — Какое-нибудь универсальное место, чтобы не работать синоптиком?       — Это тебе не дождь, от которого можно спрятаться. Нужно учиться контролировать общее состояние с помощью разных практик. Я этим займусь.       Сделав глоток кофе, не выпуская из виду буквы, Гермиона с подчёркнутой степенностью зачитала:       — Вот ещё: у некоторых людей тяжёлый астматический приступ может привести к острому кислородному голоданию тканей. В этой ситуации у больного может наблюдаться нарушение целостности…       Три кратких стука по стеклу её прервали. Оба посмотрели в сторону окон. Чёрный филин переминался с лапы на лапу по ту сторону стекла и зажимал в клюве небольшой свёрток бумаги. По гладким перьям скатывались капли, разбиваясь о землю. Он настойчиво просил принять его послание, и даже мерзкий дождь не был тому помехой.       — Не помню, чтобы в Министерстве водились такие ухоженные филины… — озвучила она мысли вслух.       — Это не из Министерства, — Малфой громко опустил вилку на тарелку и поднялся. Его лицо покрылось маской серьёзности, а сосредоточенность в глазах напугала ничего не понимающую Гермиону. Он стал сам не свой, но будто тоже не до конца понимал, что произошло.       Широким шагом Малфой пересёк комнату и распахнул дверь. Филин подлетел к нему и выпустил свёрток из клюва. Угощение не попросил — тут же взмыл вверх и скрылся в сером небе.       Ленточка, бережно перевязывающая пергамент, распустилась и упала ему под ноги. Малфой раскрутил лист и пробежал глазами по содержанию. Его хмурые брови медленно растянулись обратно, и Гермиона заволновалась сильнее.       — Драко, что там? Кто написал?       Она словила его взгляд. Он молчал.       Мгновение.       А потом…       — Отцу стало плохо.       Ей не показалось. Его голос дрогнул.