Глава 5

      Он рывком дёрнул ручку двери на себя, не заботясь о том, отлетит она или удержится.        Даже если всё поместье начнёт разваливаться грудой камней, он этого не заметит.       Перешагнёт, перепрыгнет, увернётся, но продолжит нестись вперёд под дождём осыпающейся штукатурки.        Страшнее всего — не успеть.        Больнее всего — опоздать.        Раз ступенька.       Три.       Пять.        Семь.       Он их быстро перешагивал, оставляя за собой крупинки песка на намытом мраморе. Они слетали с обуви — принесённые сюда через тысячи миль. А в голове стучало одно: пророчество отца сбывается. Оно пришло в этот дом, где с ним рискованно играли.        Этот проклятый коридор до его спальни не имел конца. Беспрерывный. Шаг вперёд, но будто бы два назад.        В дымке полумрака — фигура матери. Сутулая. Она расхаживала взад-вперёд, не находя себе места. Чуть ближе показались её глаза, заплаканные и мутные. Руки дрожали. Нервный тремор. Но она себя ими обнимала. Пыталась держаться.       Пыталась.       Малфой пронёсся мимо неё. Всего на несколько шагов — чтобы рвануть дверь на себя и через проём увидеть: отец лежит на кровати.       Кажется, дышит…        Грудная клетка ходила вверх-вниз, будто с противным скрежетом — настолько тяжело и незаметно она двигалась. Прикрытые глаза не дали быстрой информации: что с ним? Спит или без сознания?       Неожиданный стеклянный перезвон — и Малфой очнулся. Яркий лимонный халат сразу бросился в глаза. У тумбы активно с чем-то возился колдомедик.        Пальцы сдавили дверной косяк в ответ на внутреннее облегчение, словно Малфой уцепился за надежду. Дверь тихо прикрылась. Смутный луч веры пробился в его душе: они не одни в своей беде — можно опереться на крепкие плечи специалиста.       Взгляд неровной траекторией пробежался по пространству, пытаясь найти точку, к которой приткнуться. Поймал поникшую мать. Что сейчас — что в письме она толком ничего не сказала. Пара строк на бумаге: «Отцу плохо. Возвращайся» — её максимум. И теперь — молчаливая пара глаз, в которой будто проносилась тихая молитва. Всё. Без объяснений.       Малфой медленно подошёл, но так и не осмелился её приобнять, словно это простое движение веяло ритуалом утешения в час утраты.       — Как это произошло? — спросил так, будто он единственный, кто сохранял рациональное хладнокровие в этом поместье — конечно, после колдомедика.       Нарцисса подняла глаза. Её взгляд прояснился при виде него, как если бы она заметила его только сейчас.       — Драко… — её кончики пальцев осмелились дотронуться лишь до тканей его рубашки, больше — нет. Боялась. Тоже не решалась. — Я не знаю… Не знаю… Утром меня разбудил домовик. Я… я прибежала в его спальню. Ничего не видно… Открыла портьеры… Он молчал… Его губы… Губы… — взгляд помутнел, влага застлала красные глаза. Она искала в себе последние силы озвучить непроизносимое: — Они были синие, как у мертвеца…       Голос надломился на конце фразы, отбился от стен, как самое громкое эхо. Её тихие слова имели столько звука, что оглушали.       За спиной тревожно скрипнула дверь.        Малфой обернулся.       Колдомедик вышел в коридор с неоднозначной задумчивостью во взгляде, будто подбирал слова, как сказать им… Как бы помягче сообщить…        Не успел он разинуть рот — в него влетел вопрос:       — Что с ним?       Когда Малфой оказался рядом, колдомедик замялся, растворив слова в паузе. В этой звенящей напряжением тишине мужчина оценил ситуацию, будто для того, что он сейчас озвучит, требовалось какое-то определённое состояние Драко и Нарциссы.        Губы колдомедика с сожалением поджались.       Малфой с острым вниманием поглотил жест глазами.       Медленно поднял взгляд на его глаза. В тёмных радужках — осколок молчаливого сочувствия. Такого понятного, что слова излишни.       Драко опустил веки, прошептав что-то несвязное под нос. Какой-то набор слов. Или прощание. Или опоздавшее извинение.       За всё. За всё, что не смог исправить.       Сзади — женский всхлип.       Секунда.        Стеклянный перезвон.        Малфой распахнул глаза, и его взгляд сам по себе упал на корявую ладонь перед ним. Пустые скляночки лежали на руке колдомедика единой кучкой. Он машинально насчитал четыре пузырька. С пожелтевшей этикеткой, из тех самых пресловутых запасов.       Что? Что это?       — Ещё одна порция стала бы для него необратимой, но он с умом рассчитал дозу — побочный эффект сойдёт через пару часов, — наконец заговорил мужчина, спустив голос практически до сожалеющего полушёпота.       Малфой взметнул взгляд, воткнув его в глаза напротив. Веки сузились, будто требовали повторить.       Ещё раз, сука, повтори.       Шум в ушах стал глуше — прозрение оказалось мучительно-резким. Звяк — ножом по живому. И тут же — ничего. Его не тронуло. Странно. Будто он разделился на две части: до и после. Буря и штиль. Вихрь и полное, неестественно-сумасшедшее спокойствие. Как в гробу.       Плечи медленно опустились. Он не моргал. Взгляд пустел на глазах.       Малфой считал в уме.       Раз,       два,       три…       Дышал, смаковал момент своего унижения.       А потом…        Взгляд пантерой прыгнул на закрытую дверь. Вцепился, как когтями, поскрёб глубокие отрезки.        И — отпустило. Полная потеря интереса. Словно жертва испустила дух и больше не брыкалась. Не манила.       И вот тогда, покончив самосуд, Малфой безучастно ухмыльнулся, будто в пустоту, будто наедине с собой, будто пожару, который больше его не касался. Пусть хоть пепел под ногами — ему плевать.        И он развернулся и ушёл.       Спокойно, буднично прогулочным шагом, уютно погрузив ладонь в карман брюк. Не слыша ни надрывистые оклики матери вслед, ни дребезг посыпавшегося к отцу уважения.

***

      Пальчики-коротышки с нежностью копошились в волосах. Гермиона могла лишь чувствовать и смутно догадываться, получается у Скорпиуса задуманное или нет.        Судя по тому, как некоторые тонкие волоски изредка с неприятным щелчком обрывались, его техника плетения косы имела странное сходство с работой портного, который сначала старательно сшивает, а потом вдруг вспарывает шов. Он сосредоточенно высунул кончик языка и что-то прикидывал про себя, переставляя пряди местами. Если коса начинала напоминать небрежную колбаску, он мгновенно отматывал два шага назад — и снова упрямо пытался плести, как будто сдача была хуже наказания.       Гермиона сидела с ровной спиной и терпеливо ждала его задорного: «Готово!». Пальцы на коленях слегка сжимались и разжимались, а взгляд лениво скользил по квартире Малфоя. В прошлый раз она так и не успела её рассмотреть, а теперь времени — хоть отбавляй. Мерлин знает, когда он вернётся и сообщит, что случилось. После завтрака и филина с письмом они так быстро побросали вещи в чемодан и аппарировала в Лондон, что Гермиона могла поклясться: по внутренним часам прошло не больше десяти минут. Малфой переместился из квартиры в поместье сразу же и ни слова не сказал Скорпиусу: в чём дело, что за спешка. По просьбе Драко Гермиона тоже не стала ему рассказывать, хотя сама же и не поняла, почему они хранят тайну, что деду нездоровится.         Когда Малфой ушёл и они остались наедине, Скорпиус заинтересованно наклонил голову вбок и спросил у Гермионы, можно ли ему за ней поухаживать. Встретив её вопросительный взгляд, он с толком объяснил, что мальчикам нравится трогать длинные волосы девочек, но чтоб это не выглядело столь странно, он предложил заплести ей косу. Гермиона даже не подумала ему отказать и в награду получила неприятно дёргающиеся раз через раз волоски на затылке и тихие комплименты мягкости и красоте её волос.       Он отвлекался, и она была этому рада.        Но когда через время движения его рук замедлились, Гермиона невольно напряглась.       — Папа меня обманул, — сообщил он так, будто говорил о завтраке. — Мы должны были жить на море до-о-олго. Я ему поверил и не успел собрать все ракушки.        — У папы появились срочные дела, — отозвалась она неуверенно, — но мы обязательно ещё вернёмся. Я помогу тебе с поиском.        — Обещаешь?.. — он случайно чуть дёрнул прядь, и она тихо втянула воздух сквозь зубы. — Мне понравилось с тобой жить, — простодушно признался он, перескочив на другую тему с присущей ему наивной открытостью. — Ты останешься с нами жить? У нас всего две спальни… но… но ты можешь спать с папой на одной кровати. Как на море.       От его невинно-серьёзных рассуждений на лицо набежала лёгкая улыбка. Что-то в этом было абсолютно чистое, нетронутое взрослыми исправлениями, которые чаще всего разбивают надежды.       — Боюсь, мне придётся тебя расстроить, малыш, — увы, вот оно. — Я вернусь…       Скромный щелчок из коридора оборвал её на полуслове. Гермиона смолкла, отдавшись напряжённой неопределённости. Каких новостей ждать?       Почувствовав её незримое волнение, Скорпиус склонился к её уху и тихонько прошептал:       — Это папа, — что в его проекции равно «не беспокойся».       Мягко, будто откупаясь, он чмокнул её в завиток, бесшумно отстранился и снова взялся за пряди, стоя на диване во весь рост.       Повисла гнетущая тишина. И в ней — только приближающиеся шаги. Тихие, неспешные, как движения уставшего от жизни человека.       Гермиона повернула голову в сторону дверного проёма, и волосы в косе неприятно натянулись. В гостиной показался Малфой. Очевидно, пришёл не с пустыми руками и принёс какие-то новости, но забыл главное — своё лицо. Отчуждённый, задумчивый, никакой. Если бы она не знала настоящую причину его отсутствия, грешным делом бы подумала, что он только что убил человека.        — Что случилось? — вырвалось из неё.       — Папа, смотри! Я сам сделал! — Скорпиус с гордостью натянул косу, как струну.       Взгляд — хоп. С Гермионы на него.       — Скорпиус, иди в детскую, — в голосе лёд. Ровный. Не треснувший.       Гермиона притихла. Похожую интонацию она слышала лишь раз: когда он рассказывал, что Астория насильно забирает Скорпиуса. Тогда он действительно убил — своё нормальное к ней отношение.       А сейчас к кому? К отцу?        Скорпиус нахмурился, и, глядя прямо на него, резким движением развязал косу. Тонкие пряди рассыпались по плечам Гермионы, упав на её руки, как оборванная работа. Он фыркнул. Упрямо и недовольно. И ведь Гермиона тоже не похвалила его за старания — в этот момент померкло всё, остался Малфой, его холодный взгляд и напряжённые скулы.       Скорпиус со смесью вредности и обиды глянул на них обоих — поочерёдно. Каждому — по пульке в сердце. Он слез с дивана и стал нарочно топать пятками, бредя в свою комнату.       — Я уже взрослый! — бросил на ходу.       Но на него никто не обратил внимание. Вообще.        Дверь хлопнула.        И только тогда Малфой сдвинулся с места и, минуя Гермиону, вполне естественно отправился к стеклянному бару в углу гостиной. Она недоумённо провела его взглядом, забыв даже встать с дивана. Просто повернула голову за ним, как за маяком. Пока пыталась понять, что происходит, и собрать подходящий вопрос, Драко уже плеснул в стакан огневиски.        Без резких движений она поднялась с места и осторожно, словно подкрадываясь к спящему дракону, прошла к столу, за которым он стоял.        Глоток он сделать не успел — её наипростейший вопрос всё-таки родился.        — Драко, что с отцом?       Малфой не донёс стакан к губам и наконец показал ей, что не забыл, как ухмыляться. Гадко, презрительно, с каплей качественного яда.        — О, ему так охуенно, что за его здоровье пить не буду. Выпью за свою ёбанную наивность.        Стакан опрокинулся в его рот. До последней капли осушился. Малфой громко стукнул им по столу, не заметив вложенную силу, и схватился за горлышко бутылки, чтобы повторить. Гермиона покосилась на моргающую над столом жёлтую лампочку. Почему в его квартире всегда так: повышенный тон, несдержанные маты, громовые стуки и судьбоносные разговоры под этой дурацкой жёлтой лампочкой? Почему нельзя, как в том домике: уютно, спокойно и ласковые откровения под шелестящий шум волн?       Огневиски плескалось в стакане, как штормовой прибой. По цвету даже совпадало: мутно, непроглядно, с оттенком надвигающейся бури.       — Он всё выдумал? — аккуратно уточнила Гермиона.       — Всё? — резко хмыкнул Малфой, стукнув дном бутылки по столу. — Нет. Половину. Примерно с того момента, как организовал свои полу-похороны для одного зрителя. Организация, правда, на двоечку. Не был учтён колдомедик — тот оказался умнее него.       Мелькнув перед ним едва уловимой тенью, она забрала его стакан и отставила подальше.        Малфой зорко проследил за перемещением её храброй руки. Того и гляди — откусит.       — Или пей со мной, или верни на место, — сказал с ровной холодностью, какая обязывает сделать выбор.       Но только не её и не сейчас. Гермиона не шелохнулась. Лучший способ растопить лёд — впустить в комнату немного тепла.       И это тепло — её осторожное дуновение:       — Может, ты всё неправильно понял?       Он смерил её долгим взглядом, убеждаясь, что она не отступит и будет стоять на своём. От безысходности он опёрся на стол на обе руки и ухмыльнулся с её наивности, что больше подходила Скорпиусу.       — Действительно, а несколько склянок зелья он по ошибке хлебнул вместо чая? Спросонья, да? И из поездки меня вырвал, потому что очень соскучился? Трогательно. У тебя есть ещё какое-то вразумительное объяснение его поведению? Нет? Чего молчишь, Грейнджер? — он поднял голову. Глаза в глаза. Его взгляд снизу вверх, и всё равно доминирующий. — Помочь?.. У него маразм на фоне последних событий. Вот и всё.       Тишина ударила по ушам. Гермиона только дышала — и то, поверхностно. Внутри что-то дёрнулось от осознания своей вины. Вины, что она просто существует. Что просто ближе к Малфою, чем официально кем-то разрешено. Что просто дышит с ним одним воздухом.        А он… винит её? Ведь всё случилось только из-за неё.       Но это не то, что она осмелилась бы спросить напрямую.       — Он принимал зелья с побочным эффектом? — а это вполне то.       — Да, маскировался от Скорпиуса. Правильно говорят твои маглы: дай обезьяне в руки гранату, и она найдёт способ себя подорвать.        Гермиона смотрела на него неотрывно и всё-таки хотела проверить свои подозрения.       Ей нужно было подойти, но она не решалась. Несколько раз заставляла себя сдвинуться с места, но бестолку — тело сопротивлялось. И лишь спустя минуту, а то и две — неслышно обогнула стол.        — Драко, — она протянула руку к его плечу, но…        Если сейчас он оттолкнёт — не рукой, словом — это будет честно. И, может быть, даже правильно. По образцовой версии жизни его отца.       …не коснулась.        Сжала пальцы. Разжала. Прошла секунда, и теперь — решающая. Та, что не позволила поддаться знакомой неуверенности.        Её пальцы осторожно легли на его плечо, проверяя, насколько он открыт ей.       Он медленно выпрямился, почувствовав, что она хочет его обнять, но не может подступиться. И это уже о многом говорило. Но Малфой всё равно остался холоден, как статуя: замер в одном положении и направил вдумчивый взгляд вперёд.       Гермиона вторглась в пространство, наэлектризованное его злостью, встав напротив Малфоя. Хотела показать: она рядом, несмотря на все обстоятельства, что против. Ладони нежно обрисовали овал его лица, ведь однажды его это успокоило. Она задержала руки на его щеках, чуть поднялась на носочки и… опустила свои губы на его: воздушно, едва касаясь их — так, чтобы лавировать в зависимости от его реакции. Он не отстранился.       — Всё образуется, — причитала она сквозь короткие поцелуи, которыми нежно-нежно покрывала его безучастные губы. — Он одумается… Исправится… Хочешь, поговорим с ним вместе?       Его губы никак ей не поддавались: холодны, плотно сомкнуты и равнодушны к её ласкам. Гермиона собирала с них едва ощутимый след от выпитого огневиски и пыталась его отогреть. Показалось: никак, всё, он непробиваемый, но спустя цепочку однобоких поцелуев он чуть приоткрыл рот, мягко схватил её нижнюю губу и прикусил. Ощутимо. Будто резкое «не лезь».        Он сжал её подбородок двумя пальцами, чтоб голову не вертела, а слушала. Внимательно.       Опять: глаза в глаза.       — Не образуется, — без злобы, без гнева. Ледяная констатация. Но будто бы не ей, нет. Себе. — Тебя это никак не касается, ясно? Ноги моей больше не будет в поместье. Если у него завалялся свободный поводок, пусть заведёт себе шавку.        Гермиона облизнула свою нижнюю губу — слегка, будто залечивала её. Промолчала. Она хорошо знакома с его категоричностью. Руку жала его принципиальности. Человек-слово достоин одновременно восхищения и ужаса окружающих. Потому что он просто сдержит своё слово — и не посмотрит, что для этого потребуется вычеркнуть людей из своей жизни, как неудачную строчку в черновике. Подумаешь… Всего лишь отец.       Малфой разжал пальцы — резко, как если бы обжёгся о её кожу. Провёл по её лицу сухим взглядом, проверяя, всё ли с ней в порядке. Не переборщил ли? Нет. И тогда он отступил. Захватил со стола стакан, обделённый его вниманием, и побрёл к дивану.       Переключатель его настроения щёлкнул в обратную сторону. Малфой замолчал.        Стал выглядеть не как запрограммированный на уничтожение робот, а как вполне себе обычный человек лишь с небольшим ворохом своих тяжёлых раздумий. Он опустился на диван, расставив ноги, и стал цедить огневиски под глубокие размышления, видимо, о смысле бытия.        Гермиона, как тихая мышка, присела на бортик и оценивающе оглядела его с ног до головы.        — Почему не расскажешь Скорпиусу правду об отце? Это же чистой воды многолетний обман.        Малфой отпил из стакана и повернул голову на её участливый голос, старательно сотворённый специально для этой ситуации.        — Не многолетний, — пресно поправил он. — Отцу стало заметно хуже несколько месяцев назад, и всё это время я делал так, чтоб от этой новости не стало хуже Скорпиусу.        — Разве может?       — Ты заметила, как он остро на всё реагирует? А теперь представь, что дед для него — второй по важности человек после меня.

***

      В коробке гремела мелочовка на каждый решительный шаг по атриуму в сторону выхода.       Также, как и гремела её неопределённость. Где-то внутри.       Казалось, на этом картонном дне — всё, что у неё осталось от работы в Министерстве: перо-следопыт, пробирка-ловушка для чар, пара книжек да пустые пергаменты. Больше ничего. Ни статуса, ни влияния, ни должности.        Этим вечером она собрала вещи из своего бывшего кабинета, как и потребовало того руководство. Мол, переводишься — значит уже не наша. Расчисти место.       Теперь она была вынуждена скитаться, как бездомный в поиске прибежища — в её случае рабочего, — и ждать, когда кто-то гостеприимно позовёт к себе.       Но никто не звал.        Аврорат неприлично долго молчал, будто не знал, как деликатно отказать. Могли хотя бы так: «Ув. Г.Д. Грейнджер, ваши амбиции слишком больши для нашего скромного отдела. Не поместятся». Это лучше, чем подвешенное состояние и ложные надежды. Однако… Сколько бы её ни сжирали сомнения по другим поводам — в своём боевом мастерстве она уверена точно. Аврорат будет слёзы лить по утраченному таланту, если, конечно, у офицера не барахлит критическое мышление.        Всё же ей было на толику любопытно: почему они молчат? Неужто сложно чиркнуть пару строчек на вырванном клочке бумаги?        — Гермиона! — из ниоткуда.       Грубовато, требовательно, прямо в спину, будто она не вещи свои несёт, а вещдоки от следствия уносит.       Она узнала этот голос сразу, но не поверила, что он способен звучать к ней недружелюбно.       Гермиона обернулась, остановившись посреди атриума. Гарри шествовал прямо к ней, прямо с тем видом, когда он уж очень чем-то недоволен. Заклёпки на его аврорских ботах подыгрывали наступлению угрожающим клацаньем.        Не успела она разжать рот, как ударило возмущённое:       — Ты в своём уме? Что за халатность к работе?        — Что, прости? — она отшатнулась, когда он остановился напротив, вдавливая в неё взгляд. — Ты не выспался?        — Это я не выспался? — в голосе презрительное удивление, и даже её растерянные глаза его не остановили. — И это после того, как я стелился перед офицером, расхваливал тебя всему отделу, зуб давал за то, что за тебя ручаюсь, да?       — Что за претензии? — пальцы впились в коробку. Взгляд потяжелел. Не до смеха. — Тебя похвалить надо? Или оплатить твои старания?       — Ты ещё смеешь перечить? — он на полном серьёзе брезгливо сморщил лицо. — Тебя совсем не смущает, что я на ранг выше?       Вопрос повис в воздухе между ними. Гермиона моргнула.       — Что ты только что сказал?       — О, очнулась. Наконец-то, — высокомерно фыркнул он, а потом заговорил, как по бумаге: — Гермиона Джин Грейнджер официально утверждена в качестве аврора третьего ранга и допускается к стратегическим расследованиям особой важности. Со всеми льготами, артефактами и моральной ответственностью. Поздравляю, — и вот тогда дрогнула знакомая, тёплая, поттеровская улыбка.       Она моргнула снова. На этот раз дольше. Пару раз. Он шутит?       — Меня… взяли? Это правда?       — Нет, от скуки решил на тебя наехать. Подпиши бумаги у офицера, получи значок и избавь меня от театральных выходок. Я чуть не задохнулся от своего пафоса.       Гермиона пискнула, будто выиграла полсостояния в дешёвой лотерейке из сомнительного киоска. Коробка полетела на пол, она — с распростёртыми объятиями на Гарри. Он поймал её со всеми её радостями и нескончаемым «спасибо-спасибо-спасибо».       — Сейчас? У офицера? — её вдруг осенило, когда рот пересох от благодарностей.       Гарри поспешил отстраниться и сделал это мягко.       — Нет-нет-нет, — одной рукой взял коробку с пола, затем другой — Гермиону за плечи, направляя её вперёд. — Уже все разошлись. И мы пойдём. К нам. Пить вино и огневиски.         Она глянула на него с подозрительным прищуром, расползаясь в загадочной улыбке.       — Вы что, организовали вечер посвящения?       — Посвящения? — переспросил он, примеряя слова к вечеру. — М-м, повод звучит даже лучше, чем просто «давай отпразднуем». Пусть будет вечер посвящения: примешь присягу под бокальчик игристого, принесёшь клятву не у мемориала, а у нас на кухне, а я передам тебе жезл новобранца под скромные аплодисменты Джинни и детворы, — Гарри театрально провёл рукой по воздуху, шутливо воображая, как эффектно это пройдёт. — Малфоя вписываем в тайминг вечера?        Гермиона резко затормозила. Весь красивый план посвящения покрошился, как от пули в хрупкий центр.       — Какого Малфоя?        — А у тебя их несколько? — Гарри повернулся к ней, лениво остановившись только через пару шагов.       Вопрос её отрезвил, но ответ выскочил машинально:       — Мой не согласится.       — Трусит мне в глаза посмотреть? — его бровь дёрнулась вверх, как и подстёбывающий уголок губ.       — Сейчас не лучшее время для примирительных застолий, Гарри. В последний раз, когда я его видела, в нём напрочь отсутствовала компанейская черта. Уж поверь, дело далеко не в твоих глазах.       Гарри долго всматривался в её лицо, выискивая намёк на ложь или оправдание. Свой вывод на этот счёт он сделал, секундой позже бросил:       — Бред. Всё это начинает принимать комичный поворот. Будь он мальчишкой, вопросы бы отпали. А так… Что ещё ему надо? Красную дорожку и Обливиэйт на утро?        Улыбка — это то, что спасало её в некомфортных ситуациях. Гермиона не поскупилась даже на ироничный смешок.       — Свыкнуться, Гарри. Ты же понимаешь, что процесс перехода в другую реальность бывает болезненный.       А иногда — и принудительный, подумала она, но вслух не назвала. Оставила этот весомый козырь в рукаве.       На крайний случай. На план, который уже понемногу зрел.

***

      Гермиона поймала себя на том, что дышит глубже обычного.       Лёгкий аромат ромашки, прежде такой обыденный, теперь казался ей почти волшебным — уютным, как мягкий плед, на котором она устроилась в полумраке. В углу тихо мерцал ночник, в детской стояла хрупкая тишина, разбавленная лишь глухими голосами, доносившимися из столовой.       На тумбочке догорала тонкая палочка благовония, её дымок лениво тянулся к потолку. Гермиона гладила по животику сопящую Лили, убаюкивая её нежными прикосновениями. На удивление, малышка уснула почти сразу, стоило Гермионе уложить её на кроватку и поводить пальцем по крошечному носику. В тот миг круглые глазёнки слиплись, ножки перестали беспорядочно дрыгаться, а недавно бушевавшая энергия спала. Сон накрыл её шёлковым одеялом. И Гермиона подумала: в этом есть тайная заслуга и ромашкового дыма тоже, клубящегося в воздухе.       Теперь Лили напоминала хрупкого ангелочка: выпяченные губки, курносый носик и полная беззащитность. Волосы, ещё слишком тонкие, но уже с заметным рыжеватым отливом — как у Джинни. Плавная галочка в изгибе верхней губы — как у Гарри.       В ней сошлись два мира, два человека, две противоположности.       Едва касаясь кончиками пальцев, Гермиона тронула мягкие волосы на темечке. На миг задумалась — всего на миг, — а во что сойдутся другие противоположности? В тёмно-каштановые кудри или… Ладонь замерла. Гермиона закусила губу. Будто перед глазами выскочило «опасно», «не спеши».        Она сделала плавный вдох, остужая своё неудобное любопытство. Но уже через секунду оно вновь ею овладело, как самая сильная зависимость, от которой не скрыться — только дать добавки.       Ещё разок, можно?.. Всего один.       Глаза. Глубоко карие или… серые?        А губы? Бантиком… или благородно тонкие?       И вдруг — щелчок. Рука отдёрнута. Взгляд — на дверь.        Джинни протиснулась в щёлочку, не впуская шум из гостиной.       — Уснула? — спросила она безопасным шёпотом, подкрадываясь к кроватке.        — Почти сразу. Чудеса какие-то, — Гермиона зашепталась в ответ, а пальцы её вновь подобрались ближе к Лили, но уже не коснулись — легли рядом. Словно всё никак не хотели отпускать тот недавний трогательный момент.       Джинни присела у кроватки, приглядываясь к взору Гермионы — слишком тёплому, слишком сосредоточенному.       — Тебе правда не сложно? — в голосе послышалось недоверие. Будто это было фэнтезийным вымыслом: кто-то добровольно выбрал нянчиться с чужим ребёнком в жертву посиделки в кругу друзей.       — Нисколько, Джин, — улыбнулась Гермиона. — Она совсем не капризничала, удивительно. Все ли дети такие спокойные?        — Это всё палочки, — Джинни кивнула в сторону тумбы. — Я заметила, что Лили реагирует на запахи. Джеймс и Альбус были совсем не такими. Вредничали, плакали, никакие игрушки и хитрости их не брали. Но…       Она резко смолкла на полуслове, будто осознала, что её повело не туда. Гермиона заметила в этой недосказанности нечто тяжёлое для Джинни и в попытке помочь избавиться от груза подтолкнула:       — Но что? Говори, не беспокойся.       Джинни поджала губы, мотнув головой.       — Не углубляйся, тебе будет неинтересно слушать про материнские тяжбы.       — Это ты за меня решила? О материнстве я слышала только как о сказке, и никто не готов был делиться правдой. После того, как ты заикнулась об этом, моё любопытство не оставит тебя в покое.       Джинни вздохнула, принимая для себя решение впустить её в эту непопулярную правду. Долго не ломалась, договорила:        — С Альбусом и Джеймсом хоть и было сложнее, зато я была крепче. А сейчас… всё никак не возьму себя в руки. Из меня выжали все соки.       Её взгляд уткнулся в стену и рассеялся. Будто там отразился последний год её жизни, и она на быстрой перемотке увидела свои взлёты и падения. Больше, вероятнее, падения. Ибо взгляд у неё был, как у тонущей.       Гермиона уточнила:       — Крепче? В смысле — сил было больше?       Разговор их звучал на полутонах, но Лили всё равно закопошилась во сне. Джинни мягко погладила её кулачок, успокаивая, и ответила ещё тише, чем прежде:       — Я очень люблю детей… Очень… Но третья беременность — ад. Лили ни при чём. Я сама себя сжираю. И Гарри… тоже…       Гермиона смотрела на неё неотрывно. Видела — слова выходят из неё со скрипом, будто она стыдится признаний, но очень хочет поделиться, чтобы вновь не остаться наедине со своей преисподней. Она не вмешивалась и не перебивала наводящими вопросами. Джинни сама впускала её в свою душу. Удар был в слабую точку, и словесная плотина прорвала.        — Я себе не принадлежу, понимаешь? — Джинни взглянула так, словно Гермиона была обязана её понять. — Я — не я. Маюсь, завожусь по пустякам, корю себя за каждую мелочь. Особенно… что иногда… — она опустила взгляд, прикусив внутреннюю сторону губы, — иногда не хочу… выполнять свои обязанности матери.       На пару мгновений в комнате громче стали идти часы.       Тик-так. Тик-так.        Сопение Лили обострилось.        Окно поскребли качающиеся на ветру веточки дерева.       И лишь через несколько секунд — рука на руку. Гермиона поддержала Джинни в этой давящей тишине. Немного неуверенно, неумело. Боялась спугнуть или, не дай Мерлин, неосознанно выразить осуждение, которого на самом деле не было. Она помнила слова Гарри и где-то внутри была готова к этим неловким признаниям.         — Твоя сила в том, что ты смогла в этом признаться, Джин. Я уверена, ты прекрасная мать… Возможно, именно сейчас тебе не хватает отдыха. И всё снова станет на места.       Прогулялась тишина — Джинни позволила словам в неё войти и успокоить.       — Да, ты права. Я очень долго об этом думала, — её взгляд медленно, будто с опаской поднялся на Гермиону. — Не поверю, что после двух удачных беременностей… я внезапно сломалась. Без причин. Наверно, это какие-то гормональные изменения… Затянувшиеся…        Гермиона перевела взгляд на Лили, разорвав зрительный контакт. Провела тыльной стороной ладони по пухлой щёчке. Странное чувство защемило внутри… будто это может от неё ускользнуть.       — Я не опытна в этих делах, судить не могу. Но то, что гормоны шалят, похоже на правду… — прошептала она, а следующий вопрос задала ещё тише: — А что ты почувствовала, когда родился Джеймс?        Джинни даже не помедлила, ответила, как есть, от души:       — Первенец — это всегда волнительно. Но и неописуемо прекрасно, — её голос оживился. Счастливые воспоминания подняли её со дна. — Это буря внутри: я — подарила новую жизнь, я — теперь мама, я — в ответе за маленького человека. А он — моё продолжение. Самый родной человек на этой земле. Вряд ли я смогу сравнить эти чувства с чем-то ещё. Они уникальны.       Не глядя в её сторону, Гермиона улыбнулась. Так неосознанно, как мог улыбаться человек, который на миг примерил слова на себе.        — А Гарри?… — она скосила взгляд на Джинни, но потом сразу же вернула его обратно. Смотреть в её глаза — почему-то подобно обнажению. — Ваши отношения тоже изменились в новом статусе родителей?       Джинни с энтузиазмом вдохнула, будто впитала слова, которые отомкнули в ней давно забытые чувства. Те самые, что ощущаешь лишь раз. Лишь — в первый.        — Да, с Гарри мы… — она осеклась. Прищурилась. Не злобно — с подозрением. Улыбка медленно растеклась по её лицу. — Гермиона? — она привстала, опёрлась локтями на кроватку, чтобы быть ближе. — А ну-ка… Посмотри мне в глаза.        Гермиона мысленно закатила глаза, но всё-таки повернула голову. Скрипя сердцем.        — И? Что ты хочешь там увидеть?        Джинни напоминала сканер, что намеревался считать каждую дрожь мускула на лице. И считал. Смущение?..       — Признавайся, — и твёрдо, и мягко одновременно. Так, чтоб не осталось возможности съехать с вопроса. — Это же не простое любопытство, да? Ты что, задумываешься о… беременности?        Её прямота — удар под дых.        Гермиона отвела взгляд — резко, не задумываясь. Отпустила непроизвольный смешок. Неровный. Ни следа былой лёгкости. Одна улыбка — слишком широкая, слишком натянутая, слишком… неестественная. Она уже разинула рот, чтобы ответить чёткое: «Нет», как тут…       Щелчок двери. Спасительный.       — Эй, вы тут? — Гарри просунул голову в проём.       — Да, — на автомате ответила Гермиона. — Ты нас потерял?        Взгляд Гарри пробежал по всей комнате, анализируя обстановку, и чуть дольше задержался на Гермионе, что не отпускала Лили даже во сне.        — Наша мужская компания заскучала, — зашептал он, не прокомментировав свои наблюдения. — А это к беде. Джеймс просит пудинг, а Альбус — на руки. И что прикажете делать?.. Помогите… — его театрально поджатые губы и щенячий взгляд отразили всё: и мольбу, и крик о помощи, и безысходность.        Гермиона прыснула смешком сквозь поджатые губы, сдерживаясь от громких эмоций. Однако обыденный вопрос Джинни снёс эту улыбку:        — Вернёмся к столу? — как ни в чём не бывало. — Хочешь?       Гермиона по инерции глянула в сторону, откуда зазвучал голос, и дала ответ, казалось бы, на простой вопрос:       — Да.

***

      Молоточек с лязгом ударился о пол, выскочив из рук врача. Скорпиус заверещал — это был протест больнице.       Он спрыгнул со стула и понёсся к выходу.       — Не хочу! Не хочу! Не хочу!        — Скорпиус! — грозно, разозлёно вдогонку. Малфой подорвался с места.       Всем видом он походил на коршуна на охоте, и даже голые стены стали сжиматься в страхе, когда он вышел в коридор.       — Вернись, сейчас же! — его голос был ему незнаком. Грубый, низкий, будто рычащий.        — Он меня бил! Ты соврал! Ты… Ты.. — Затылок отдалялся. Скорпиус мчался по коридору, как ужаленный, и это лишь сильнее подогревало Малфоя. Он неволей вспоминал, как коленями проминал снег в роще.        — Он тебя осматривал, чёрт побери! Ты слышал, что он сказал? — его шаг ускорился. Голос спустился до угрожающего. — За тобой. Надо. Следить.        Скорпиус резко затормозил, как перед стеклянной стеной. Обернулся. Взгляд — напуганный, чужой.        — Ты злой папа! — Не обвинение — горький факт, слетевший с языка. Его голова вжалась в плечи. — Другой! Ты другой!        Щёлк.       В голову что-то стрельнуло.       Малфой мгновенно остановился.       Будто ещё шаг — и обрыв.       В никуда.        В тень своего отца.        Скорпиус обиженно хмурился, обнимая себя за плечи. Защищался…        Малфой смотрел. Молча. Смотрел сквозь него. Ужасался…        Он опять не справляется…       Веки прикрылись, налитые свинцовой усталостью. В ушах загудела мучительная тишина. Кулаки сжались. Крепко. Плавный выдох, и с ним — волна мягкого расслабления в теле. Малфой мысленно отогнал от себя образ отца, самодовольно ухмыляющегося прямо ему на ухо. Мысленно себе напомнил: капризность Скорпиуса — последствия того дня, когда он буквально насильно привёз его в больницу во время сна.       Он усилием воли разбудил в себе необходимое сейчас терпение и понимание к его забастовке.       — Я не хотел, — до защемления в груди честно, гораздо тише. Гораздо. Его «я не хотел», как «извини». — Я… переживаю за тебя, Скорп. Сейчас особенно сложный период. Если бы можно было — давно забыл бы сюда дорогу.       Драко осторожно шагнул навстречу — тот отшатнулся, недоверчивым взглядом испытывая его сердце на прочность. Скорпиус не догадывался, что его мелкий шаг назад для Малфоя хуже распятия заживо.       Скорпиус не отводил от него взгляд, как загнанный в угол мышонок, но потом — оторвал, внезапно, глянув куда-то за его спину.        — Драко!        Как нож в спину — исподтишка. Малфой не был к нему готов. Больше всего он не хотел слышать этот голос. Сейчас. В момент его личного перелома. В момент морального разложения.        — Малфой! — ещё раз, чтоб точно ударилось в уши. — Немедленно объясни, ты что творишь, а?        Цокот шпильки. Ядовитый тон. Жажда крови.        — Астория, — тяжело выдохнул он, нехотя повернувшись. — В чём дело?        Она подлетела к нему, но остановилась ровно так, чтобы самой не задохнуться от гнева вблизи её личного раздражителя — на расстоянии четырёх шагов. Лицо её исказилось не то злобой, не то отвращением, и Малфой хорошо видел, как ноздри её двигались в такт горячему, учащённому дыханию. На его лице — маска безразличия. К ней. К ситуации. К миру. Потому что если он действительно покажет, как горит изнутри — от больницы останется лишь пепел.        — В чём дело? — она нервно хохотнула. И это была вершина её раздражения. — Ты смеешь спрашивать, в чём дело? Я писала тебе письма! Просила встречи! Просила Скорпиуса! По несколько раз на дню! — её голос треснул от напряжения в горле. Малфой распахнул губы, но она перебила его, шагнув в наступлении: — Что ты задумал? Увезти его? Забрать? Что? Отвечай!        Малфой еле выдержал молчание. Долгое, невыносимое для него, свербящее в груди. Прикрыл глаза, медленно повернул голову вбок, хрустнув шеей. Пальцы налились жаром — он перетерпел желание сжать их в кулак ещё раз.        Затем — также медленно открыл глаза. Астория убивала его взглядом, но молчала. Ждала.       — Нет. Мы уезжали. Забыл предупредить, — с пугающей холодностью ответил он.        — Забыл предупредить? — её лицо скорчилось, будто она прожевала лимон. — Я пошла тебе навстречу, доверила сына, а ты… ты просто забыл предупредить?        В ней больше не было разрушительной злости — лишь сгущающаяся тень крупного разочарования. Оно распёрло внутри неё так, что даже взгляд помутнел и беспомощно задрожали губы.       Малфой видел. И ничего не мог сделать. Ему тоже сегодня хотелось немножечко сдохнуть из-за самого себя.        — Папа, мама… вы… ругаетесь? — особенно, когда внезапно настиг этот удушающий вопрос.       Малфой выдохнул. Всё его напряжение прорвалось и… куда-то улетучилось. Вот так, из-за родного голоса. Он не двинул головой, но краем глаза заметил: Скорпиус с тревогой подскочил к ним, словно боялся одного — опоздать.        — Нет, Скорп… Всё хорошо, — Малфой попытался держать привычный, неомрачённый тон.        — Хорошо? — но у Астории оставалась своя цель — достучаться. Несмотря ни на что. — Когда мать пытаются оторвать от ребёнка — это хорошо?.. Ты хоть представляешь, что я чувствовала? Хоть немного понимаешь?       Малфой сцепил зубы, взывая самого себя к прочности.        — Давай… не здесь, — всё ещё глухо, но уже — на тонкой нитке терпения.        — Ты, чёрт возьми, не понимаешь, — Астория шагнула на него. С той самой жгучей обидой в груди — женской, которая не забывается, которая выжжена клеймом около сердца, которая способна мстить по-чёрному.       И Скорпиус среагировал. Моментально. Не думая. Почти инстинктивно. Прижался к Малфою, но не чтобы спастись от надвигающейся бури — а чтобы укрыть его собой. Он не выпускал Асторию из виду, будто чуть что — тоже пойдёт в атаку, как получится.       Взгляд Астории интуитивно сорвался вниз. Она замерла. Лицо расслабилось, став бледным, осунувшимся, словно мышцы резко атрофировались от увиденного.       — Скорпи? — шёпот стал самым громким кличем. — Ты… Ты чего?..        Она слегка присела в коленях, протягивая к нему руки, отчаянно зазывая к себе языком тела. Замотав головой, Скорпиус попятился, как от собственного боггарта, и неуверенно, разрываясь в таком самостоятельном, недетском выборе, спрятался за Малфоем.        Драко стоял, как пригвоздённый к полу. Памятник без чувств, слов и реакции. Позволяя событиям просто быть. На этом моменте ему стало всё равно, кто морально дохнет в этой семейной драме, происходящей из-за него. Потому что он загнулся примерно минутой раньше. От осознания: он опять не справился.        Ни с собой, ни с сыном, ни с бывшей женой, ни со своей путаницей в жизни. Опять всё крошится. Опять — из-за него. Опять — он плохой отец. И не может дать банального — спокойствия. Всем.       А когда Астория подняла взгляд и её глаза вдруг покраснели, руки вообще зачесались добить себя колом. Ему показалось, что он навек погряз в этом многоугольнике бывших, настоящих и маленького связующего звена, что жмётся к его ногам. И каждому он желает счастья — такого добротного, своего, отдельного. Да только тщетно.        Астория с секунду наблюдала эту картину, пассивного Малфоя, сторонившегося её Скорпиуса и… лопнула. Как лопается шарик, что наполнялся молчаливыми наблюдениями, щемящими выводами и невысказанными опасениями. Как лопается та, что долго терпела, но напоролась на острый кончик равнодушия собственного ребёнка.       Её глаза налились влагой. Слёзы заметились даже с расстояния двух шагов.        — Драко… Я же… Я же правда боюсь, — вымолвила она так сипло, словно её горло пережали.        А потом — неожиданный рывок. К его груди прижалось тело, заходящее мелкой дрожью. Малфой, словно воин, выронил оружие, которым защищался, выронил щит, которым прикрывал своё истинное лицо. Женские слёзы — это то, что пробивало его прочную маску отрешённости. Его руки повисли вдоль тела, безвольные. Сам он застыл, не зная, что делать и как реагировать. Оттолкнуть? Успокоить? Не двигаться?       — Боюсь, что стану ненужной, — зашептала Астория, крепко обвивая его торс, как спасение. — Я ради него делала всё. Терпела, закрывала глаза на то… что происходит: на неё… их отношения… Ты знаешь, как мне тяжело видеть вас вместе? Троих…       Она замотала головой, сама же отвечая на свой вопрос.       — Нет, ты не знаешь… Он всегда тянулся к тебе, — гундося, выдавила она. — И теперь к ней… больше, чем ко мне. Я его теряю, Драко. Это меня убивает. Он же наш сын, только наш…       Малфой почувствовал, как Скорпиус отпрянул от него, но не видел, что происходило внизу — вслушивался в слова Астории внимательнее, чем когда-либо. На этом моменте захотелось просто приложить ладонь к её спине — почти невесомо, сухо, чтобы как-то выразить поддержку. Но он этого не сделал. Он уже позволил ей к себе прикоснуться — и этого было достаточно от всей его души, так же искалеченной их браком. Это уже верх его сострадания. Потому что когда он задыхался от риска потерять Скорпиуса — Астория добивала. И словом, и делом. Он не забыл. Он редко что-либо забывает. Предпочитает тихо попрощаться с человеком и выписать его из своей головы. Ровно также, как и в случае с отцом.        — Ты его не теряешь, — низко зазвучал он. — И я ничего не делаю против тебя.       Послышался тихий шмыг носом. Затем — пауза. Недоумённая.        — Не теряю?.. — Астория не выпускала его из рук, держалась, как за балласт, и не верила ни единому слову. — Тогда кто она ему? Кто вы? Будущая семья или мимолётное развлечение?       Малфой молчал, глядя в одну точку.       Он не был уверен, что то, что озвучит — останется неизменной истиной. Он уже ни в чём не уверен. Его будто резко прижали со всех сторон, связали намертво и теперь приказывают выбраться — давай, попробуй разорвать верёвки своих же поступков, попробуй счастливо жить и строить новое с синяками на душе.       — Папа… а Гермиона? — дрогнувший от страха голос ударил пинком прямо в живот.       Малфой кинул взгляд на Скорпиуса. Он всё это время смотрел на них чуть в сторонке. Не двигаясь. Не дыша. Не складывая в голове, вроде бы, давно известный факт: папа с Гермионой. Но… почему папа ещё и с мамой?       Малфой рефлекторно отдалился на полшага, аккуратно отстраняя от себя Асторию за плечи. При этом взгляд — не на неё, а на Скорпиуса, нервно теребящего пальчики.        — Теперь она уйдёт! — с обидой, с оголённым страхом швырнул Скорпиус и бросился прочь.        Малфой — тут же за ним.        На ходу обернулся через плечо.       — Я не сливаюсь, — кинул растерянной, брошенной Астории посреди пустого коридора. — Потом об этом поговорим. — И уже совсем сквозь зубы, но по-мужски сухо: — Извиняй.        Что практически как публичное признание: да, не справляюсь. Ни с кем. Довольна?        Скорпиус не бежал, но шагал так быстро, словно хотел скрыться от всего, что жужжало в его голове. Малфой ускорился и уже практически на повороте его поймал: схватил за туловище, взял на руки и, не останавливаясь, понёс вниз по ступенькам.        Спускались они молча. Скорпиус совершенно не сопротивлялся, приняв судьбу со всеми её изъянами и монстрами, возможными потерями и ударами. И только сжатые кулачки — к глазам, словно прятался от того, что увидел по ошибке.       Они оказались в безлюдной гардеробной на первом этаже, среди рядов пышной верхней одежды, покоящейся на крючках. Малфой усадил Скорпиуса на подоконник. Сам встал напротив.        — Посмотри на меня, — попросил он, но встретил категоричное мотание головой.       Тогда он попытался аккуратно убрать кулачки от его глаз. Но и тут — сопротивление.         — Скорпиус, — уже чуть строже, но по-прежнему терпеливо. — Почему она уйдёт? Что случилось?        — Она обидится и уйдёт! Опять! Из-за тебя… — пробурчал Скорпиус под нос. — Мама тебя обнимала. Но тебя всегда обнимает Гермиона!       В этот до хруста напряжённый момент у Малфоя вырвалась усмешка.       — И что? Разве это что-то меняет?        Кулачки осторожно отпрянули от личика и опустились на худенькие колени. Скорпиус поднял взгляд. Глаза его были абсолютно чисты — ни капли слёз. Только пробирающая до костей осознанность вперемешку с бездонной грустью.        — Она не мама. Она может уйти. Её надо держать… крепко-крепко, — он обнял себя также крепко, как мог бы обнять и держать её.       Малфой промолчал. Ответил не сразу. Всё в нём собралось и посерьёзнело, как по щелчку пальца. Он задумался, что Скорпиус — как губка. Впитывает даже его неверный выдох. А потом верит в перековерканную реальность. Или… всё-таки видит глубже, чем следовало? В самую суть, которая для Малфоя была очевидна, но которую он всячески не брал во внимания, чтобы избавить себя от рефлексии и хотя бы раз в жизни просто насладиться спокойным отрезком существования.       — Если кого-то надо держать — это уже конец. Когда я пытался — она всё равно ушла. Потому что захотела. Поэтому не верь, что кого-то надо удерживать. Попробуй не цепляться. Посмотри, захочет ли она остаться с тобой.        На распахнутых губах Скорпиуса скопился вопрос. Очень важный.       — А если я опять её обижу? Или ты обидишь?       — Я постараюсь не подвести. И ты постарайся. Всё, что сегодня слышал и видел, ей не рассказывай. Договорились?        Скорпиус вдохнул через рот, словно очень хотел разобраться — почему, но Малфой его опередил: не дал неправильному вопросу даже сформироваться.        — Ничего страшного не произошло. Но она умеет накрутить себя из ничего, а потом обижается на саму себя. Невыносимая черта характера… В некоторых случаях ей просто запрещено много думать.       Зажевав губу, Скорпиус с опозданием кивнул, скрепив непростое обещание. Но не удержался от вопроса, который не смог отпустить так быстро:       — Она правда не уйдёт? — уже не «из-за», а «вообще».        — Я надеюсь, Скорп, что она не глупая.       Ни да, ни нет. Одна надежда. И это было прозрачно честно.

***

      Гермиона ворвалась в кабинет переговоров и, запыхавшаяся, застыла в проёме, удостоверяясь, впустят её или отправят обратно.        Три пары глаз устремились на неё. Две из них принадлежали аврорам её ранга, хладнокровным и скрытным парням примерно её возраста, и другая — Гарри.        И все ждали её.       — Прошу простить, только закончила тренировку, — она отправилась к пустому месту за овальным столом. Дотошный взгляд Гарри прошёлся от её макушки до пяток, подмечая измятую форму и анализируя общее состояние, как личный врач.        — Я распустил всех два часа назад, ты всё это время тренировалась? — в голосе — ни упрёка, ни осуждения, лишь чистый интерес, который она расценила, как тревогу о её нездоровом желании прописаться в зале.        Примяв мягкую обивку стула своим весом, она немного театрально закатила глаза, больше для демонстрации своего негодования.        — Только в одиночку и получается. Твои стажёры пялятся на меня, как на мартышку за решёткой.        Возвышаясь над всеми сидящими, Гарри усмехнулся, не сомневаясь в повышенном интересе к её персоне.        — Разрешаю разок зарядить в них Агуаменти, если будут докучать, — сказал он, и его взгляд сместился на стенд. — Хорошо, раз все в сборе — пора начать.        Гермиона сложила руки на столе, когда почувствовала непроходящую после тренировки дрожь. Учащённое сердцебиение почему-то тоже не выровнялось. Раньше, кажется, тело быстрее восстанавливалось. Ну и ладно. Не сильно-то это мешает собранию.       Двое авроров продолжали сидеть угрюмо молчаливо, всем видом намекая, что пришли сюда за пользой, а не слухами кто кого за решёткой рассматривает. Один расслабленно опёрся на спинку стула, сложив руки на груди. Другой нетерпеливо постукивал кончиком пера по поверхности стола. Оба с присущей их профессии сухостью были вовлечены только в суть операции. Выглядели внушительно компетентно. Гарри не соврал, когда сказал, что для штурма выбрал лучших.        На стенде белым мелом появился первый чертёж — Гарри изобразил какой-то маршрут неизвестной местности.       — Это старый подземный комплекс под Лондоном, — он поставил точку в центре, заостряя внимание. — Он был построен для эвакуации маглов в случае войны. Входы размазаны по всему городу. Найти — нетрудно, сложнее — попасть внутрь.        — Ловушки и ложные порталы? — один из авроров заговорил басом — тот, что насиловал кончик пера. Гермиона кинула на него взгляд, заметив, что руки его неспокойны. Вряд ли это были нервы. Скорее, желание убивать.        — Именно так, — Гарри нарисовал над схемой знак вопроса. — И мы достоверно не знаем их природу. От нас они могут потребовать либо боевое мастерство, либо хорошую физическую подготовку. Это станет известно на месте. Предлагаю провести хотя бы одну тренировку вне зала. Полигон больше всего приближен к условиям, которые нас могут ждать.       Все безмолвно кивнули, единогласно соглашаясь.       Гермиона прочистила горло. Уточнила:       — Как я поняла, в этом комплексе их база?        Гарри глянул на неё и кое-что вспомнил.       — Да, кстати… Мы обсуждали это ранее. Они оккупировали заброшенную ветку каминной сети. Подземный комплекс хоть и магловский, но выход для магов всё равно предусмотрен.        — В чём проблема пойти на таран и перехватить их сеть? — её взгляд бегло изучил витиеватую схему, напоминающую лабиринт. — Зачем эти трудности с входами и ловушками?        — Лоб в лоб, как в боевике? — второй аврор, расслабляясь на стуле, неохотно заговорил. Вялую усмешку она приняла на свой счёт. — Не положено, — уже серьёзно, отсекая глупый вопрос. — Мы разделимся. Накроем их неожиданно. Если все четверо вывалятся из одного камина — нас там и положат. А так… хотя бы один из нас спасётся. И до конца жизни будет затирать гражданским о героическом подвиге наших структур.        — Ага, и отбиваться от галдящих репортёров. Они по-любому будут смотреть на выжившего, как на мешок с галеонами, — поддержал первый с ехидной усмешкой, искоса глянув на Гермиону, как на недальновидную.       — Вы думаете, Кингсли позволит рассекретить жертвы? — Гарри скрестил руки на груди, расставив ноги на ширине плеч. — Наивно. Эта операция уйдёт вместе с нами в могилу.        — Ну конечно, — хмыкнул тот, что полулежал на стуле. — Ото ж никто не заметит твою пропажу. Или… — взгляд — на Гермиону, — пропажу Грейнджер. Тоже наивно. Поэтому вы двое постарайтесь не умирать, если не хотите, чтобы Кингсли на нас оторвался.        — Специфический у вас юмор, — Гермиона еле видно сморщила нос. Ни разу не потянуло посмеяться.        — Профессиональный. Привыкай, — ответил ей тот, что с пером, и наконец перестал действовать всем на нервы, отбросив его от себя, будто и он сам накалился до предела от своего же монотонного движения.       Гермиона без интереса проследила, как перо проскользило по поверхности и остановилось на краю. Ещё несколько дюймов — и сорвалось бы.       Все они тут ходят по грани.        Она уткнулась взглядом в Гарри, дав понять, что её интересует только важная информация, какая могла бы пригодиться в будущем, а не пустые едкости, скрытые под профессиональным юмором.        — Какие мотивы у оппозиционеров? Почему каминная сеть Министерства, а не взрывы, ни шантаж, ни заложники? — она плеснула воду из графина в стакан. Во рту стояла сухая пыль, и слова застревали, не доходя до языка.       Гарри повёл сомкнутыми губами, и его задумчивый взгляд размылся на другой части переговорной. Он был сосредоточен. Таким его видели лишь на работе: всегда собранным, с холодным лицом и тяжёлым взглядом.        — Это было бы слишком просто, — выдал он вполне серьёзно. Серьёзно?.. Проще подорвать пол-Министерства, чем взять под контроль государственную ветку сети? — Потому что те, кто подкинули нам работу — идеалисты. Они борются за свободу. А Министерство, по их мнению, эту свободу обрубает: изымает артефакты, усиливает контроль, вводит законы. Другими словами — мониторит выбросы тёмной магии. Что очень хорошо, но не для них, — он наконец взглянул ей в глаза: прямо, пронизывающе, без тени шуток. — Почему именно каминная сеть?.. Ну, как мы поняли, они хотели разбить единое управление. Показать, что власть Министерства — это иллюзия. На самом деле, тонкая работа. Мы целый день действительно были без связи. А потом ещё неделю искали виновных.        — Как так получилось, что бывший криминалист сидел в пузыре? — самый ленивый из них опять подал голос. Его взгляд показался недоверчивым из-за полуприкрытых век. В принципе, это очень резонировало с его закрытой позой и неуважительно тягучим тоном. — Ты вообще не бум-бум? Или придуриваешься?        — Прикидываться дурой — это мой второй талант после способности не умирать. А ты думаешь, почему Гарри взял меня в группу? — с колким взглядом спросила Гермиона. — Чтоб ваши задницы прикрывать.       Аврор повёл плечом, не размыкая рук на груди. Но улыбнулся. Одним углом губ. Оценил ответочку. Манерой поведения до жути напомнил Малфоя в его крайне противные периоды. Он томно перевёл взгляд вперёд, то ли на стенд, то ли на…       — Гарри, — хмыкнул, повторив её слащавое, на его взгляд, обращение. То-то и всего. Замолк, удовлетворённый.       С деликатным намёком заткнуться Гарри прочистил горло. Свою уверенную позу он не менял для большего устрашения чрезмерно болтливых коллег. Хотя Гермиона уже давно поняла, что на них его власть не распространяется. Они на равных в группе. И они не задевают своих. А что до неё… Она пока ещё… чужая?       Гермиона мысленно чертыхнулась. Отвратительное слово. Сразу тянет выплюнуть и промыть рот с мылом. Даже в переговорной мысли срываются с цепи и вляпываются в наболевшее, будто им там мёдом намазано.       Гермиона отсекла мысль. Тут же.        Отмотала время секунд на пять назад.       Заткнуться. Коллеги. Аврорат…        Точно.        В Аврорате ценят результаты. Ни известного прошлого, ни остроумных ответов не достаточно, чтобы завоевать уважение. После сегодняшнего собрания желание успешно пройти операцию и не ударить в грязь лицом усилилось вдвойне. Значит, надо больше тренироваться. Прямая зависимость.        — Если вы закончили обмениваться любезностями, напоминаю: предварительный срок подготовки к штурму — две недели, — Гарри всех окинул требовательным взглядом, мол, не расслабляйтесь. Всех. Даже Гермиону. Она и не знала, что на работе он такой… другой.       Чужой.        Чёрт…        Она дёрнула ногой от злости. Звонко стукнулась коленкой о стол. Опять эти три пары глаз вперились в неё, как в чёртов телевизор с захватывающим сериалом.        Она слегка подняла ладони, дескать, всё в порядке, случайно, и все трое синхронно потеряли к ней интерес.        Гарри по итогу закончил, заведя руки за спину:        — На сегодня всё. Вопросы?        — У меня их и не возникало, — аврор отклеился от спинки стула и встал с какой-то видимой тяжестью, двумя руками опираясь на подлокотники, будто засиделся. Другой тоже поднялся — молчаливо. Перо благодушно подарил переговорной, оставив его забыто валяться на краю стола. Оба поплелись на выход.       Гермиона уже не думала о вопросах по операции — она злилась. На себя. На свою ветреность в те моменты, когда надо бы сосредоточиться и перестать витать мыслями в своих проблемах.       С опозданием она вскочила со стула — слишком неожиданно даже для себя, словно всё её негодование резко подпрыгнуло вверх.       Что-то стукнулось о пол. Покатилось.       В глазах потемнело. На пару секунд.        Голова качнулась в сторону. Два пальца на стол — и она придержала вялое тело. Секунда, две…       Проморгалась.       Чёрная дымка перед глазами постепенно рассеялась. Головокружение спало.        Гермиона нахмурилась. Странно.       Гарри обернулся на неё в тот момент, когда она уже стояла прочно, но в глазах — титры вопросов. Сначала он опустил взгляд на то, что прикатилось прямо к его ногам. Поднял это с пола, подошёл и протянул ей.       — Твоё?       Гермиона посмотрела. В его руках — самое дорогое, что у неё было.        — Спасибо, выпал из кармана.       — Зачем тебе снитч в кармане? — он проследил, как она прячет его в тканях аврорских брюк. — Какая-то примета?       — Это мой талисман, — объяснила она. — Пока он со мной, всё хорошо.       — А ты чего побледнела? — он ближе рассмотрел её лицо. — Из-за них? — спросил мягче. Наконец хоть что-то отличное от его мёрзло поставленной интонации. — Да не бери ты во внимание. Они присматриваются, прощупывают тебя. Считай, то же посвящение, но уже официальное.       Её ладонь потянулась к лицу. На тёплой щеке остался яркий холод кончиков пальцев.       — Я побледнела? — если бы не переговорная, она бы потребовала зеркало. Глаза заметались по его лицу, ища подтверждение вопросу. Но потом тут же успокоились. Она собралась. — Нет, всё хорошо. Ты же знаешь, у меня иммунитет к язвительным комментариям. Есть хороший учитель.       Эту фразу она бросила уже на ходу. Гермиона поспешила выйти из помещения — и Гарри не успел ничего сказать.       Хотя мог.       Дверь осталась распахнутой.

***

      Этим утром её письмо он прочёл первым. Несмотря на то, что под грузом бесполезной корреспонденции мирно ждали своей очереди ещё четыре конверта от одного отправителя.        Но именно этот ровный и старательный почерк успокаивал его своей правильностью форм и крючков. Длинная, размашисто выведенная заглавная буква — и он будто бы уже не вспоминает о мэноре и отце, а разглядывает толщину линий. Запятая в нужном месте, ни на дюйм ближе, ни дальше — и он на секунды забывает, что врач на последнем приёме бил тревогу, выявив среднюю тяжесть течения рецидива, который нужно наблюдать усиленно, который будет только развиваться и косить здоровье, если по неосторожности допускать триггеры в жизни Скорпиуса. Её заключительная строчка «обнимаю вас» с маленьким сердечком на конце — и он уже позволяет углу губ подёрнуться в привычно-легковесной усмешке.       Хотя её просьба в письме показалась ему весьма своеобразной.        Малфой отложил её пергамент в сторону — решил разобраться с этим вопросом чуть позже.        Взял другой конверт.        Тогда на лицо села маска жёсткости. Но маска ли это вообще?.. Может, что ни на есть, истинное внутреннее состояние?        Сургуч отклеился, пальцы скользнули по гладкому конверту. Исписанная бумага, сложенная вдвое, развернулась.        Никакого погружения в строчки — одно холодное изучение содержания, как проверка на мины сапёром.

«Дорогой сын, как твои дела? Как чувствует себя внук? 

Если тебе интересно или ты волновался — я пребываю в добром здравии. Твой отец…».

      Малфой скомкал письмо сразу же, не дочитав даже строчку, будто всё-таки подорвался на мине. Плотный комок бумаги упал на стол.       Упирая локти в колени, Драко несколько мгновений не двигался — проверял, насколько поражение было глубоким. Взгляд спустился на смятую бумагу. Секунда. Две. Он медленно повёл челюстью, молчаливо принимая решение.        Хорошо. Ещё одно. Может, оно будет удачнее?       Зашуршала бумага, освобождаясь от конверта. По-новой — поиск мин.

«Сын,

Я получила известие о недавних событиях и причине вашего…».

      Рука дёрнулась, чтобы смять, но задержалась в последний момент. Малфой перечитал строчку.       Уже знает.        Он продолжил двигаться в направлении конца письма, только потому что ему стала любопытна её реакция на «причины вашего недопонимания».

«Не стану задавать вопросы — ты всегда умел сам решать, что должно быть сказано, что правильнее оставить при себе, и как будет лучше тебе и внуку, однако отец…».

      Смял. Бросил. Комок приземлился около первого.        Он уже собрался встать и забыть про оставшиеся два конверта, но совесть не позволила: из уважения нужно было хотя бы подержать в руках письма, которые мать писала долго. Чувствовалось, что каждая строчка строго продумана. Буквы пропитаны скрытой заботой, желанием примирить и не задеть достоинство. Но с каждым письмом её тон становился сдержаннее, будто на случай, если Малфой всё-таки не потерпит этой мягкости и сочтёт письма за жалость.        Хорошо, ещё одно письмо. На этот раз он начал не с первой буквы. Пробежал по диагонали. Зацепился за «некоторые поступки не прощают» и решил прочесть от этой строчки до конца. 

«Я понимаю, что некоторые поступки не прощают. Особенно, когда предательство приходит не извне, а изнутри дома. Я не пишу, чтобы защитить его. Ты знаешь, я давно перестала пытаться оправдывать поступки, которые не могут быть оправданы. 

Ты вправе злиться. И вправе не желать видеть его. Но помни: семья — это ещё иногда и обоюдное умение пережить друг друга. И даже в этом можно быть сильнее. Отец чувствует себя по-прежнему плохо, но в сознании. Побочный эффект спал. Кашель душит. Я простила его поступок в том числе и по отношению ко мне, но не приняла. Надеюсь, ты понимаешь эту разницу.

И если кто-то считает, что может использовать твои привязанности против тебя, — это значит лишь, что эти люди слишком слабы, чтобы встретиться с тобой честно.

Я не хочу показаться навязчивой, но скажу одно: то, что тебе дорого, нужно защищать. Иногда — даже от собственной семьи. Однако можно прикипеть к любому, вопрос лишь в том, вырастут ли из этого корни. Присмотрись.

Мама». 

      Он смотрел долго. Не моргая. Что-то внутри дёргалось, но не рвалось. Оно пыталось ещё и ещё, пыталось оборваться, чтобы силой натяжения ударить прямо в окаменелое сердце и покрошить защитный равнодушный слой. Чтоб он хоть что-то почувствовал после утраты отца.       Но увы.        Видимо, его внутренний, маленький Драко, который если не верил в лучшее, то хотя бы надеялся на свет, достоин такой судьбы — осиротеть при живом отце.        Малфой смял бумагу.       Четвёртое письмо так и не распечатал.       Он не терпел, когда ему что-то навязывали. Даже «если дорого — защищай», «если семья — будь сильнее».       Рука потянулась к пачке сигарет, нащупала её в кармане брюк, но так и не достала. Взгляд застыл на двери детской. Грейнджер очень попросила… А он не мог ей отказать.        Поднявшись с дивана, он дошёл до двери и опустил ладонь на ручку. Нажал не сразу — лишь спустя некоторое время.        — Скорпиус, есть отличное предложение отдохнуть от меня. Гермиона берёт тебя на прогулку. Ты как?..       Скорпиус дёрнулся на стуле и инстинктивно что-то закрыл своей рукой, не ожидав беспардонного вторжения без стука. Малфой задержался у двери. Выгнул бровь.       Эхо его вопроса повисло в воздухе.        Взгляд быстро и точно по-снайперски разобрал ситуацию на детали: Скорпиус сидел за письменным столом под его рост, на поверхности — разбросанные карандаши с тупым грифелем, чёрный — так вообще сточен наполовину, а ладонь… ладонь обречённо защищала листик от его острых глаз.        Там, по всей видимости, какой-то рисунок. И, судя по карандашам, сплошь чёрный, как квадрат Малевича.       Так-так-так.        — Без тебя? — он незаметно заслонил листик собой. Конечно же, Малфой это «незаметно» заметил. — Ты не пойдёшь с нами? Почему?       Малфой прикрыл за собой дверь. Настолько непримечательно, насколько позволяли его актёрские данные уровня «я научился врать, когда тебя ещё в планах не было». По пути к столу он рутинно отдёрнул портьеру, не терпя полумрак комнаты, будто бы только этот незначительный нюанс его действительно зацепил.        — Меня не пригласили, — легко хмыкнул он, присаживаясь на стул, который подставил к нему, но — сбоку. Вопрос личного пространства сейчас поднялся как никогда остро. — Видимо, я ещё недостаточно привилегирован, чтобы знать ваши секреты.        К этому моменту листик под рукой Скорпиуса съехал практически на самый край стола, измявшись крупной линией посередине. Зато ему казалось, что всё идёт по плану.       — У нас нет секретов, — он вложил в слова душу. — Мы тебя любим! Мы тебе всё-всё рассказываем!        Малфой ухмыльнулся, и только он сам знал, что совсем на малость — разочарованно.        — Прям всё-всё? И ты даже ничего не утаиваешь?        Он цепко проследил, как после вопроса Скорпиус на миг запнулся, но потом — кивнул так глубоко, что белейшая чёлка спрыгнула на верхние ресницы.        — Всё-всё.       Малфой улыбнулся. Медленно. Хитровато. Позволяя своему взгляду нырнуть вниз. На загадочный листик.        — Хорошо, что ты мне доверяешь, Скорп. Тогда мои секреты — твои тоже. Хочешь, каким-нибудь поделюсь?        Скорпиус слегка ослабил хватку на листике, бровки выровнялись, и в глазах мелькнул крошечный отблеск любопытства.       — Хочу, — зашелестел его голос в абсолютной тишине. — Ты меня любишь?        Где-то там тревожно звякнуло, но Малфой не подал виду, что вопрос его как-либо насторожил. Лишь веки слегка сузились во внимательном прищуре. И он увидел: Скорпиус почти без дыхания ждал ответа.       — Ты спрашиваешь, как будто я сам могу в этом сомневаться, — каждое слово он выбирал с редкой осторожностью. — Я вложил в тебя всё, что у меня было. Всё. И теперь живу ради тебя, — голос его прозвучал тихо, почти устало, но с уважением к тому, что ему важно было услышать. — У тебя была возможность спросить всё, что угодно, но интересовало только это?       Скорпиус смотрел на него прямо, глазами внимательными, глазами священно преданными, но и тронутыми едва заметной пеленой волнения. Его ответом на простой вопрос стал ещё один кивок. Уже не глубокий, не столь уверенный, но честный.        — Отлично, теперь между нами совсем нет секретов. Так и должно быть, — Малфой покатал по столу карандаш, попавшийся под руку. Взял его двумя пальцами, бездумно перекатил между, словно только сейчас заметил. Вернул. Неспешно поднялся. — Так что ей ответить? Ты согласен или сильно занят рисунком?        Скорпиус запрокинул подбородок, взглянув на него снизу вверх. Помедлил с ответом, но всё же тихо и неуверенно согласился:       — Я пойду с ней гулять. Я почти закончил.       Малфой кивнул, мол, понял, передам.        — А что хоть получается? Покажешь?        Он оставил пространство для его выбора. Но его «между нами совсем нет секретов» тонко сработало на ситуацию. Скорпиус опустил голову, взглянув на руку, что всё ещё скрывала рисунок. Тишина лишь подтверждала — он взвешивает решение. А потом… ладонь несмело сдвинулась с бумаги. Но тут — сразу карандаш. Чёрные, жирные линии очень спешно заштриховали какую-то лишнюю деталь на бумаге. Маленькую. Почти незаметную. Однако Малфой, как обычно, заметил больше, чем нужно.        Скорпиус медленно протянул ему отредактированный рисунок, в глубине души по-прежнему сомневаясь в правильности своего решения.       — Это мы на море. Я, ты и Гермиона.        Малфой осторожно взял лист, опасаясь повредить тот нежный смысл, вложенный в его душевное искусство. Каждый рисунок — его невысказанное. Свой язык. Способ общения с этим миром на уровне подсознания. Малфой понимал, что в каждой линии и штрихе — сокрытая под разноцветным грифелем история. Поэтому, когда он увидел чёрное, слишком маленькое в сравнении с остальными деталями пятно около трёх персонажей, стоящих по колено в море, всерьёз захотел докопаться до смысла.       — Это достойно. С твоими способностями нам и колдокамера не пригодится, — прокомментировал он. — А кто был четвёртым?        Скорпиус внезапно распахнул глаза — вопрос его подстрелил. Он забрался на стул с ногами, чтобы дотянуться до рисунка в руках Малфоя, и его голова загородила пол-листа.        — Нас трое! — он поочерёдно тыкнул пальцем в человечков. — Ты, Гермиона и я…       Малфой с полуулыбкой скосил на него взгляд, позволив себе его подловить.        — Я всё видел, Скорп. Судя по размеру и отведённому месту, не особо-то ты жалуешь этого персонажа. Признавайся, кто под дулом волшебной палочки заставил тебя его дорисовать?        Секунда — рывок. Бумага с громким звуком выскочила из его рук. Скорпиус исступлённо разорвал рисунок на несколько частей. Ещё миг — всё замерло. Кусочки тихо полетели на пол, скользя по воздуху, забирая на глубокое дно нерассказанную историю.        В этой затянувшейся тишине Малфой смиренно выдохнул. С завидным терпением и молчаливым ртом опустил взгляд себе под ноги.       Пауза.        — Ну и зачем? — так спокойно, что аж самому непривычно.       — Там никого нет! Ты только мой папа! — упрямо скрестив руки на груди, Скорпиус прыснул с такой убедительностью, что Малфой поверил: да, там никого не было.        — Я думал, это очевидно, — пошевелились только губы. Всё остальное замерло в недоумении. — Ты чего взбунтовался?        — Я не хочу, чтобы у тебя был другой ребёночек! Я обижусь! Уйду! Ты меня не найдёшь! — он топнул ножкой. Стул скрипнул.        — Повтори, — теперь и губы — всё. Выдавили последнее из возможного. Малфой даже не моргнул. — Какой другой ребёночек?        — У тебя и у Гермионы будет другой ребёночек!        Взгляд без фокуса — яркий указатель на то потрясение, которое Малфой испытывает, когда складывает пазл и наконец понимает, о чём речь.         Скорпиус будто бросил камень в бездонный колодец. Ни всплеска, ни звука. Только…        — Салазар… — глухо, с отстранённым осознанием. Взгляд приобрёл ясность. Теперь проходил не сквозь, а видел прямо. — Так… Мы это уже проходили.       Малфой подхватил Скорпиуса и усадил на стул. Свой — придвинул быстро, шаркнув по паркету ножками. Сел. Наклонился. Локти — в колени. Взгляд — сосредоточенный, местами обострённо цепкий, чтоб не упустить ни одну ложь. Он хорошо помнил, чем закончилась прошлая недосказанность.        — Рассказывай: кто тебя надоумил? Сам придумал? Говори, как есть.       Скорпиус заболтал ногами в воздухе, потягивая время. Его пальчики неловко закопошились в краях его рубашки.        — Нет, с Гермионой.        — С Гермионой? — нахмурившись, Малфой не поверил, переспросил для точности. Увидев по застенчивым глазам, что Скорпиус не врёт, он нервно усмехнулся. — Вы куда спешите? Какой «ребёночек», Скорп? О чём вообще речь?        Взгляд Скорпиуса вспыхнул неожиданным теплом надежды. Он чуть подался вперёд, будто жаждал дотянуться до того самого несогласного прищура Малфоя, единственного света в этой тьме, который сейчас держал Скорпиуса на поверхности и уверял — он не один, он не один против всех.       — Ты тоже не хочешь другого ребёночка? Ты будешь только моим папой? — он взялся за его руку. — Скажи… скажи это Гермионе!       Малфой вдруг моргнул.       Не двинулся.        Всмотрелся в этот детский страх в искренних глазах, что просто выбил его из равновесия.       — Так, послушай… — выдохнул он, словно разжал кулак напряжения. — Не будет никаких других детей. Сейчас — точно нет. Услышал?        Скорпиус бегло кивнул, всей душой желая ему верить.       — Ты точно всё понял? — Малфой наклонился, заглянул в его глаза, опущенные вниз. — Скорпиус? Отвечай. Не нервируй меня.       Тот зажевал губу, не ожидая, что его честность встретится с отцовской строгостью, априори лишённой привычного тепла, которым было пронизано их общение в любые другие откровенные моменты.       — Да… — прошептал он, и его боязливый взгляд медленно поднялся. — Папа… ты скажешь Гермионе?        Малфой выпрямил спину. Взгляд — опасно задумчивый, бесцветный. Мысли — не здесь. Всё его естество в другой реальности. Невозможной сейчас другой реальности.       — Каким местом она думала, когда обсуждала это с тобой? — вопрос вслух, из недр его возмущённого непонимания. Он кинул взгляд на притихшего Скорпиуса, поднялся со стула, просчитывая даже свой вдох. — Никогда ничего от меня не скрывай, понял? Никогда. Не хватало ещё, чтобы у нас опять появились проблемы.        Малфой вышел из детской, закончив разговор без подводки, резко. Остановился около двери, устаканивая всё, что узнал. И у него возник всего один вопрос.       Что это, чёрт возьми, было?