Глава 6

      — Привет, я Джинни.       Скорпиус глазел на эту красочно приветливую улыбку, как на нечто незаконное. Его природная недоверчивость во всей красе: голова во вжатых плечах, осторожная молчаливость и угрюмый взгляд на что-то не исследованное.        — Только не называй меня тётей, этот статус прибавляет мне лишние десять лет к моим двадцати пяти, — с лёгкой игривостью добавила она, стараясь превратить неловкую паузу в шутку. Чтобы не смотреть неприлично свысока, сидела перед ним на корточках. — А это мой сын…       — Меня зовут Джеймс! — Он, стоящий около Джинни, быстро-быстро помахал и сунул ему ручку, вклинившись в знакомство с улыбкой ещё ярче.       Скорпиус, ей-богу, ослеп — сильнее, чем от закатного солнца, щекочущего его глаза. И это ему не понравилось. Так показалось Гермионе, ведь она стояла сбоку и с этого ракурса хорошо видела: его взгляд бдительно перескочил на Джеймса, а глаза, точно как у Малфоя, оценивающе сузились. Он был насторожен и заметно их сторонился. Как дотошный сыщик ищет улики на месте преступления, так и он досконально рассмотрел обоих: их подозрительно улыбчивые лица, малейшее движение губ и верхнюю одежду — на признаки несовершенств, которых он боялся, как гордюшек. Особенно внимательно прислушался к речи Джеймса — своего сверстника. Не говорит ли он чуть чище, чем он сам? Без шепелявости и смягчения согласных.       Пока он расчётливо думал, обделённая рука Джеймса всё ещё ждала отклика.        Джинни мельком глянула на проигнорированного сына, потом — на угрюмого Скорпиуса, и поняла, что момент завис. Спасти ситуацию мог мобильник, выуженный из кармана её куртки.       — А ещё у меня есть сын Альбус и дочь Лили, — она повернула горящий экран к нему и перелистнула фотографию с той самой улыбкой любящей матери, которая до посинения умилялась своим чадом. — Они остались дома с папой.       Скорпиус без заурядного интереса проследил, как на неопознанной коробочке изображение куда-то улетело, сменившись другим, и хвастливо приподнял подбородок.       — А я у папы и мамы один!       И это было первое, что он сказал им с тех пор, как увидел на этой набережной.       От напряжённого треска между ними Гермиона поперхнулась воздухом, но вышло так, будто в груди застрял нервный смешок.       Чёрт, всё идёт ко дну.       Её выход.       Она опустилась на корточки и приобняла Скорпиуса одной рукой, шепча с интонацией терпеливого и мягкого наставника:       — Малыш, для приличия сначала нужно представиться.        Если Скорпиуса напрямую спросить, почему он ведёт себя, как злюка, он бы точно ответил, что не специально. Всё дело в его отце, который без веской на то причины никогда и никого близко к себе не подпускает. От него Скорпиус взял всё самое лучшее и… так, по-мелочи, несколько довольно неудобных странностей.        — Я Скорпиус, — зажевал он губу, заодно и своё имя. Рука Джеймса настойчиво маячила перед ним, и Скорпиусу ничего не оставалось, как легонько взяться за чужие пальчики, чтобы не показаться невежей. — Фамилия Малфой. Папа говорил — нас все знают.        Потирая нос другой рукой, Джеймс в открытую рассматривал Скорпиуса, как инопланетянина — нет, уж он точно о нём не знал. Когда он взглядом ухватил торчащие из-под шапки кончики волос на лбу, хватка не по возрасту усилилась, а глаза округлились в орешки.       — У тебя волосы белые?        Скорпиус вырвал руку, как из пасти с двойным зубным рядом! Преувеличенное удивление Джеймса почудилось ему нападением.        Гермиона и Джинни настороженно переглянулись, во взглядах — опасение, что ничего не выйдет. Но они не вмешались и оставили им ещё одну возможность самостоятельно притереться. А вдруг случится чудо?        Джеймс неловко перемялся с ноги на ногу, не ожидая подобную резкую реакцию, из-за которой он чуть не остался без руки. Хмурился Скорпиус — хмурился и он. Однако первый — потому что защищался, а он же недоумевал: что такого неправильного спросил?        Недолго думая, Джеймс полез в карман своей короткой курточки и вытащил какой-то пухлый бумажный пакетик.        — Мама мне дала крошки, — он дружелюбно показал запасы Скорпиусу. — Давай покормим уток?        Скорпиус хмуро глянул в сторону реки, сверяя полученную информацию. Да, утки на месте. Плавают себе по полноводной Темзе. Пушистые, серые, такие игрушечные и заманчивые, как с витрин красочных кукольных лавок в Косом переулке. Неуклюже возясь пальчиками, он вернул взгляд на Джеймса, и его бровки отпустили напряжение, что означало одно: он дал второй шанс.       — А ты поделишься? — глаза покосились на пакетик неуверенно, словно там — личная территория, на которую он не хотел бы покушаться.       Джеймс зашуршал бумагой, тут же распечатывая пакетик, словно только и ждал этого вопроса. Ладошка нырнула внутрь, покопошилась, а затем он высунул кулачок со жменей хлебных крошек.       — Я со всеми делюсь! — он протянул руку, и внушительная часть запасов посыпалась между пальцами на сырую землю. — Держи!       Скорпиус хоть и колебался, но пятёрню всё же медленно поднёс. На раскрытую ладошку высыпалась небольшая горстка. Он долго её разглядывал, прежде чем решиться сомкнуть кулачок, чтобы не выпала ни крупинка.       — Я первый кину, — решил он, и это вполне сошло на согласие провести время вместе.       Джеймс просиял радостью скорее оттого, что они наконец-то пойдут к уткам, а не оттого, что Скорпиус спрятал иголки. Не сговариваясь, оба поплелись к линии берега реки, сохраняя комфортную дистанцию.       Когда их первая притирка стала очевидна, Гермиона облегчённо улыбнулась и поднялась на ноги вслед за Джинни, опираясь на колени, как немощная старушка. Раньше она игнорировала тяжесть в теле — теперь же всё чаще ловила себя на мысли, что даже старушки в некоторых случаях пободрее неё.       — Мальчики, близко к воде не подходите! — бросила она им вслед, но те и сами догадались остановиться на подходе к реке — дальше не пошли. И только Скорпиус обернулся на её просьбу, словно проверял, не оставят ли его один на один с утками и опасно впечатлительным Джеймсом.        — И как только Малфой на это согласился? — Джинни неожиданно нарисовалась сбоку, как призрак. До сих пор не верила, что они это провернули. Что встреча состоялась в обход Гарри.       И… Драко тоже. Об этом, конечно, Гермиона ей не сказала.       — По-твоему, он бы не хотел, чтобы у Скорпиуса появились друзья? — Гермиона скосила на неё взгляд, ответив расплывчато.       — Мне казалось, что вопрос дружбы у Малфоя строго регламентирован: родословная, счета в банке, табу на фамилии на букву «П».       Гермиона усмехнулась уголком губ, но голос сделала нарочито лёгким:       — Ты застряла в девяносто восьмом, Джин.       И где-то между разговором заметила, что слабость никуда не ушла — напротив, разрослась по всему телу, как проклятье. Обернувшись в поиске места, куда б примоститься, она прочесала взглядом вдоль всей оживлённой набережной. Людей была тьма: подростки, впитывающие мелодию из-под струн гитары, таинственная дама с эзотерической книгой на коленях, усталая девушка с коляской, парочка, увязшая в тихой ссоре, и… Взгляд затормозил. Вернулся на одну лавочку назад.       Девушка с коляской.       Девчушке на вид лет восемнадцать. Одета просто, будто вытащила из шкафа первое попавшееся, лишь бы побыстрее вырваться из домашней суеты. Она катала коляску взад-вперёд одной рукой и боролась с тяжёлыми веками, не давая им полностью закрыться от усталости.       Гермиона рассматривала её чуть дольше, чем нужно. Чуть дольше, чем принято смотреть на незнакомых людей на улице. Будто её взгляд больше не нашёл других, более интересных личностей.       Любопытно, в коляске мальчик или девочка? А почему девушка измотанная? Ночь не спала или целый месяц? Всегда ли новорождённые обрекают на хроническую усталость? Этого можно как-то избежать?       Джинни легонько пнула её вбок, и Гермиона, едва видно тряхнув головой от неожиданности, пришла в себя.       — Около неё есть место, — она кивнула в сторону незнакомки, давая понять, что просто искала свободную лавочку. — Присядем?       Джинни тоже чуть дольше, чем нужно, задержала взгляд. Но не на девушке, а на Гермионе. Испытывать глазами она умела. Ещё больше — своими языком и поразительно прямыми комментариями. Но сейчас ничего не сказала. С последнего разговора в детской она вообще зашила рот, словно всё, что касалось материнства — отныне запретная тема. И слава богу! Её провокационные вопросы так или иначе бьют в солнечное сплетение.       — Ты так быстро устала? — её брови приподнялись. — А я рассчитывала на твоё обещание и специально приберегла силы. Видимо, зря?       Гермиона вытащила Джинни на прогулку не случайно. Прежде всего позаботилась о её эмоциональном состоянии, заверив, что свежий воздух поможет ей отвлечься от бытовых дебрей. В её голове план был красивый: сначала набережная, потом — сквер, а ещё чуть позже — вдохновляющая кофейня и сливочный кекс, снимающий любую, даже самую запущенную степень хандры. Гермиона тоже берегла силы для насыщенной программы, но не учла некоторые детали…       — Чтобы вырваться к тебе, мне пришлось отработать двойную смену, — объяснила она, отправившись в сторону лавочки. — Я, естественно, хотела иначе, но с твоим мужем на работе лучше не пререкаться.       Следуя за ней, Джинни ещё выше вздёрнула брови.       — Да? В следующий раз пригрози ему домашней расправой и напомни, что неудовлетворённая жена — неприятности в семье. От его амбиций страдают наши планы.       Гермиона прыснула смешком, но сетовать на Гарри не стала. Если бы у неё отсутствовало желание работать за двоих, её бы даже Империо не сдвинуло с места.       Они присели на лавочку, и девчушка слегка отодвинулась в сторону, уступая место, по-прежнему машинально покачивая коляску. Стараясь не быть навязчивой, Гермиона всё же позволила себе короткий взгляд — и тут же замерла. Внутри мирно дремал малыш, укутанный в одеяло: из складок ткани выглядывали лишь розовый носик и пухлые щёчки. Долго разглядывать она не стала, почти насильно заставила себя перевести глаза на реку. И вскоре к привычной в последнее время слабости прибавилось новое ощущение: влажный мартовский воздух вдруг сделался удушающе жарким. Снег едва начал таять, а в верхней одежде уже душно, словно посреди лета.       Гермиона решила не углубляться в возможные причины и выбрала самое простое объяснение — списала всё на акклиматизацию после недавней поездки. Возможно, организм после жары не перестроился. А после она просто расстегнула верхнюю пуговицу пальто и сняла лёгкий шифоновый шарф со взмокшей шеи, быстро решив небольшое неудобство. Всегда наблюдательная, Джинни на этот раз ничего не заметила — она внимательно следила за мальчиками и пыталась прочитать по губам их несмелый диалог.        — Думаешь, они подружатся? — украдкой поинтересовалась она.       Взгляд Гермионы рефлекторно скользнул к мальчикам: Скорпиус что-то втолковывал Джеймсу, а тот хмурился, и со стороны выглядело, будто они ворчали, а не разговаривали. Это не то, на что она рассчитывала. По её нескромным предположениям, в силу возраста и тусклого намёка на общие интересы они должны были поладить и обеспечить твёрдую почву для дальнейшего общения Драко и Гарри. Вынужденный план свести их благодаря мальчикам выглядел рискованно и ещё на малость нечестно, но она пошла на крайние меры по двум причинам. Во-первых, из-за пассивно-раздражительного настроения Малфоя, которое негативно сказывалось на всех его сферах жизни, в том числе и на отношениях с Гермионой. Во-вторых, потому что он слишком упёртый. До возмущения непреклонный. Сколько возможностей примириться упустил из-за своих принципов. А Гермионе было важно закончить холодную войну, тянувшуюся ещё со школьных времен, чтобы наконец жить спокойно, без ощущения, что она разрывается между двумя берегами. Кто, если не она, подтолкнёт его на путь истинный и отвлечёт от тягостей недавних событий?       И даже если он раньше времени обо всём узнает от Скорпиуса, она не расстроится. В какой-то степени ей проще перенести груз ответственности и понадеяться, что от него Малфой воспримет новости чуточку лояльнее.       Больше всего удивляло, что эту идею легко поддержала Джинни, которая, на самом деле, за любую заварушку, лишь бы не сидеть дома один на один со своими тараканами в голове.       Вздохнув, Гермиона наконец ответила:       — У отцов, как всегда, амбиции пересилили разум. Надеюсь, мальчикам досталось больше здравого смысла.              Тем временем они характерно по-своему спорили, не кинув и горстки крошек в реку. Скорпиуса жутко возмущало, что грязные ботинки Джеймса хлюпали у кромки воды. Корявым языком он отчитывал его, как взрослый:       — Нельзя! Близко нельзя! Гермиона сказала, к воде не подходить!       — А мне мама ничего не сказала! — упрямо мотнул головой Джеймс. — Мне можно!        Скорпиус резко замотал носиком, будто собирался чихнуть от злости, и отступил назад:       — Я не пойду!        Джеймс переменился в лице, когда понял: твёрдостью того не возьмёшь. Он в целом был гибче в сравнении со Скорпиусом и маневрировал своим настроением, чтобы не вступать в открытую конфронтацию. Важное качество, которое привил ему мудрый папа: умение уступить. Джеймс оттачивал этот навык с тех пор, когда у него появились младшие брат и сестра: уступить последний сырник, уступить любимую игрушку, уступить место рядом с мамой и папой за обеденным столом.        Тут тоже, по всей видимости, надо уступить.       Джеймс отошёл от воды на два шага, как и требовалось. Когда его некогда чистые ботинки теперь стали хлюпать в земляном месиве, Скорпиуса передёрнуло от смеси ужаса и неверия. Широко распахнутыми глазами он смотрел на это безобразие, как на косвенное оскорбление его чести — ибо это злодеяние происходило в его шаговой доступности. Не где-то там, за бугром, и не тогда, когда он не видит. А прямо на его глазах, в открытую.        Понежившись в приятной тишине, Джеймс взглянул на подозрительно притихшего Скорпиуса. Он совсем немного наклонил голову вбок, продолжая изучать своего нового забавного компаньона.       — А где твоя мама?        Скорпиус глядел волком, но уже ощущал себя неловко рядом со спокойным, общительным Джеймсом.        — Моя мама дома, — буркнул он. — Она не гуляет с Гермионой. С Гермионой гуляю я и папа.       — А почему ты её слушаешь? Она же не мама, — Джеймс беззаботно швырнул горсть крошек в реку, но ветер принёс их обратно, прямо к ногам Скорпиуса.       Машинально опустив взгляд на ботинки, припорошенные хлебными крошками, Скорпиус даже не сразу затопал, чтобы яростно их смахнуть — на некоторые секунды задумчиво погрузился в себя.       — Я не хочу её обидеть, — тихо пробормотал он себе под нос.       — Она твоя тётя?        Скорпиус бросил рассеянный взгляд на Джеймса, продолжая стоять на месте, как деревянная статуэтка.        — Нет… Она… просто Гермиона, — неуверенно ответил он, сдвинув брови.       — Просто Гермиона? — Джеймс взглянул искренне любопытными глазами. — Это как?        Если до этого вопросы оставляли место для размышления, то последний окончательно запутал Скорпиуса.        — Не знаю… Она приходит ко мне домой, и мы вместе играем.       Джеймс долго смотрел на него, будто что-то пытался понять, но потом, растеряв всякий интерес к исследованию, разом швырнул все крошки в воду. Отряхнув ладошки, рассудил:       — Так не бывает!       — Почему?..              — Ну-у… — он нескладно повилял бёдрами, как непоседа, которому трудно больше секунды стоять на одном месте неподвижно. — Она должна быть кем-то!       Скорпиуса гипнотизировал слишком живой Джеймс. Во всех своих суетливых движениях тот был не от мира сего: заводной, напористый, знающий толк в том, что говорил, словно ему кто-то когда-то поведал всё устройство мироздания и рассказал, как надо. Один Скорпиус ощущал себя слепой букашкой на всей этой огромной земле.       Он аккуратно поинтересовался:       — А Гермиона твоя тётя?       Джеймс двумя ногами прыгнул в лужу, и грязные капли разлетелись в стороны.       — Она моя вторая мама!        Скорпиус опять проигнорировал единственную смелую каплю, покусившуюся на его штанишки. Пальчики невольно расслабились, выпустив несколько крошек на землю.        — Вторая? — эхом повторил он, а потом несогласно нахмурился, фыркнув, как ёжик. — Так не бывает!        — Бывает! — Джеймс сделал порывистый выпад в его сторону. — Она моя крёстная! Вторая мама!        Скорпиус не сдвинулся с места и никак не отреагировал, когда перед его носом выпрыгнуло лицо Джеймса. Он, отягощённый неожиданными подробностями, стоял неподвижно, варился в новой информации и пытался понять: этот странный мальчишка в его поле зрения хвастается или говорит правду?       Две мамы.        Так не бывает.        Или бывает?..

***

      Скорпиус сидел прямо на столе, болтая ногами в воздухе, то и дело убирая от лица маску, которую почему-то ему наказывали прижимать к губам каждый вечер.       Сегодня особенно не хотелось. Сегодня мысли уносились вперёд, и постоянно спотыкался язык, потому что уж очень хотелось поделиться:       — А ещё… Ещё…       — Скорпиус, дыши. Потом расскажешь, — коротко и требовательно поправил Малфой.       Его высокая фигура нависала рядом: ладонь — на столе, ноги скрещены, взгляд прикован к прозрачной маске. Он ждал и наблюдал. Каждый раз, когда Скорпиус пытался отнять маску от лица, он спокойно, но неотвратимо возвращал его к процедуре. Сейчас его волновало лишь качество проведённой ингаляции, а не рассказ о том, как он погулял.       На этот раз Скорпиус подчинился без возражений: снова прижал маску и стал глубоко вдыхать, иногда носом, иногда ртом. Свиcающие ноги продолжали болтаться, превращая скучную обязанность в игру. Спина — сутулая, совсем не по-аристократически, а длинные ресницы трепетали, когда в его дыхание вторгалось что-то инородное. Что-то невкусное, с кислым запахом лекарств.       Малфой наблюдал молча. В такие минуты он будто гасил в себе всё остальное — не было ни мыслей, ни эмоций, только сосредоточенность на том, чтобы Скорпиус получил каждую дозу. Но сегодня Малфоя кое-что сумело вывести из строя. Кольнула горечь. Слишком уж не вязалось наивно безмятежное лицо Скорпиуса с удручающей маской на его губах.       Не такое детство он хотел ему подарить.       Скорпиус сделал последний старательный вдох, поглощая всё, что потоком неслось по длинной трубке, и отстранил маску от себя, выдохнул. Малфой склонился ближе, вглядываясь в его лицо и прислушиваясь к дыханию, не затруднённое ли оно?       — Глубоко вдохни, — попросил он.        Скорпиус вытянул подбородок вверх и втянул воздух так, будто собирался поглотить весь мир. Ноздри раздулись, личико вытянулось, и тут — чих.       Тёплый, влажный поток окатил лицо Малфоя. Он застыл, принимая удар судьбы с холодным достоинством. Лишь вдох — медленный, терпеливый.       Повисла тишина.       А потом её разрезало звонкое, задорное хихиканье.       Скорпиус прижал ладошки ко рту, заглушая неудержимый смех проказливого бесёнка. Через мгновение он потянулся к Малфою и рукавом рубашки неуклюже повозил по его щекам и носу, заметая за собой следы. Лицо Драко сморщилось под заботливыми движениями его рук, но осталось холодным — оттого стало выглядеть как никогда смешно. По крайней мере, для Скорпиуса.        Закончив тереть его лицо, как наждачкой, он поддался нежному порыву и обнял его за шею. Просто так. Просто умилился папой.       — Я тебя люблю… — прошептал он, прижимаясь к его щетинистой щеке.       Это прозвучало не привычной фразой, которой откупаются. Это заиграло чистым, искренним признанием, священным по своей силе. Оно тонкой иглой входило прямо в сердце того, кто его слушал.       И Малфой позволил этой анестезии подействовать. Лучшее обезболивающее от всех его собственных демонов. Кратковременное, но настоящее.       Он выдохнул через нос, уголок губ растянулся в едва заметной улыбке. Рука легла на плечо Скорпиуса — короткое, почти неуловимое объятие, говорящее громче всех его ответных признаний. Малфой всё ещё не научился выражать свои чувства так открыто, как Скорпиус, но он делал это иначе. По-своему. В мелочах. В микро-движениях. В двойных смыслах.        Так, чтоб его чувствовали без слов.       — Правда? Злые папы тоже достойны любви? — Драко осторожно отпрянул и выпрямился, снова нависнув над ним скалой.       Скорпиус глянул на него изучающе, словно не до конца понял формулировку вопроса, но что-то вспомнил. Например, коридор больницы.       — Я пошутил! Ты не злой папа! Ты добрый, большой, красивый, — усердно перечислил он, загибая пальчики.        Малфой сам себе усмехнулся, отсоединяя маску от ингалятора. Щелчок пальцев — и вот она уже стерильна.       — Раз пошутил, больше припоминать не буду, — он отправился в сторону лакированного шкафа, где хранилась аптечка специально под астматические препараты. — Теперь можешь в подробностях рассказать, как погуляли. Постарайся не спешить. Речь должна литься, а не вылетать из тебя отрывками. Ты же не зазывала на ярмарке.        Скорпиус всегда прислушивался. А ещё всегда хотел быть, как папа, из которого речь не лилась, а вытекала благозвучной мелодией на низких нотах. Скорпиус неуклюже слез со стола, позволив себе в последний раз закряхтеть перед тем, как попробует настроить свой тараторящий язык на нужный лад.       Он хвостиком подошёл к Малфою — тот стоял спиной к нему, у шкафа, и перебирал препараты внутри.       — Мы… мы гуляли в парке, — он насупился, когда не получилось с первого раза не заикнуться. — Там я увидел белку! Одну!        Замедлив движение рук, Малфой посмотрел на него, показывая, что внимательно его слушает, даже если занят делом.       — Ранней весной это удача. Чем-нибудь покормил?        Скорпиус быстро-быстро помотал головой.       — Я не успел! Она убежала! Но я… но я покормил утку!        — Утки в парке? — Малфой сдвинулся к другой тумбе, Скорпиус — сразу за ним. — Там был пруд?        — Не-е-т! — протянул он, негодуя, что его не понимают с полуслова. — Утки плавали на речке!        Малфой вернулся к шкафу с аптечкой, Скорпиус подскочил к нему, высоко задирая голову, будто от этого зависела громкость его голоса, а от громкости — ясность истории.        — Вы успели побывать и в парке, и на набережной?        — Да! Другой мальчик дал мне крошки. Я покормил утку. А белка убежала… — его голос напитался обидой, и только белка из парка могла залечить эту глубокую травму из-за неосуществлённых желаний. — Я расстроился! Но Гермиона купила мне леденец, и я больше не грустил.       Из шкафа гремели склянки. Малфой увлёкся сортировкой препаратов по алфавиту — порядок в доме стоял на одной ступени с его честью, достоинством и репутацией.        — Другой мальчик? — насмехнулся он. — Скорп, всегда нужно знакомиться, даже если вместе кормите уток. Вырастешь — поймёшь ценность связей в этом мире.       — Мы познакомились! Я забыл, как его зовут! У него… у него сложное имя! — он скорчил лицо, словно имя было не просто сложное, но ещё и кислое. — Он сказал, что Гермиона его вторая мама! Так не бывает! Да, пап? Да?       Звуки стихли. Склянки больше не гремели.        Малфой так и не поставил пузырёк с зельем на букву «К» в один ряд с другими. Его размытый взгляд упирался во внутреннюю стенку шкафа, будто он что-то пытался вспомнить. В выражении больше не было беспечной сосредоточенности. В чёрных зрачках сверкнула молния тихой готовности. К новому шторму. К новым подробностям, в которые его никто не посвящал, кроме болтливого Скорпиуса.        Малфой громко поставил пузырёк на место. Развернулся, присел перед Скорпиусом, чтобы видеть его честнейшие глаза и на этот раз не ходить вокруг да около, а сразу разузнать всё.        — Бывает, Скорп. Зависит от ситуации. Это может быть названная мама, не по крови, или крёстная. Твой новый знакомый, наверно, это имел в виду. Скажи, он был один?       Драко вцепился в его лицо взглядом, как камерой крупного плана. Он ловил малейшие перемены: лёгкое дрожание бровей, напряжение в складке лба, ту секунду, когда мысль складывалась и тут же безжалостно отсекалась.       У Скорпиуса, похоже, было лирическое отступление, и он думал о своём, личном, что только что услышал от папы. А когда закончил рыться в голове, сказал с прежним лёгким настроем:       — Нет, он был с мамой!        — С мамой, — повторил он приторно сладко, медленно поднимая брови, мол, вот оно как. — Каким цветом были её волосы?        — Жёлтые! — без промедления выдал тот. — Вот такие, — с обеих сторон от лица Малфоя он помотал руками, демонстрируя, какой густоты и длины шевелюра у мамы «другого мальчика».        Драко хмыкнул. Опять — разочарованно. Опять — из-за Грейнджер.        — Значит, отпрыск Поттера, — неутешительно озвучил в пространство и встал на ноги. — Хорошо, иди в детскую, собирай вещи. Уже время. Я пообещал твоей маме, что привезу тебя до ужина.        Договорив всё, что хотел, Скорпиус развернулся на пятках и послушно двинулся в свою комнату. У мамы он не гостил уже давно. Какой бы ни была их последняя встреча, он всё равно скучал и каждый раз с радостью ехал в поместье Гринграссов — на блины с малиновым вареньем.       Малфой смотрел ему в спину, но мысленно считал количество промахов Грейнджер за последние дни.       Уже два.        Грубых.       Не таких, на которые можно было бы махнуть рукой.        Больше всего в этой жизни он ненавидел, когда ему что-то настойчиво навязывают.       А она это сделала уже дважды: сначала решила за двоих, что он, оказывается, должен стать отцом во второй раз, потом — что ему по какой-то причине необходимо сродниться с Поттерами. Только ни в чём этом она не созналась, даже когда сегодня ехала домой в его машине.       На что она рассчитывала?       Что правда вскроется, когда Поттеры нагрянут в его квартиру с тортом? Или когда она проснётся среди ночи и скажет, что им пора в родильный центр?       Ещё в машине Малфой планировал добиться от неё объяснений, касательно того, что он узнал накануне, но в итоге допытываться не стал: момент был неподходящий. Скорпиус уши грел. Почти всю дорогу они скрипуче молчали, и Грейнджер так и не спросила — почему. Наверно, по его напряжённым челюстям подумала, что он всё ещё зубоскалит проклятья отцу, и момент тоже неподходящий.        Салазар, и это тоже так. Ко всем прочим стихийным бедам.       Его стиснуло со всех сторон, и он до последнего надеялся, что обуздает своё раздражение в одиночестве.       Увы и ах — появился новый повод сорваться.        В одиночестве обуздать себя больше не получится.       К её сожалению.

***

      Звонок протяжно трезвонил, оставляя после себя ощущение пустоты по ту сторону двери.       Когда никто не открыл, Гермиона несколько раз постучала.       Спрашивается, зачем тогда приглашать, если не блещешь элементарной гостеприимностью?        Такими темпами можно было не спешить с работы, а забежать в ближайшую кофейню в Косом переулке и отведать восхитительные карамельные бисквитики с шоколадной крошкой. Гермиона обливалась слюной, когда заглядывалась на их кремовую шапочку через стёкла витрины. Последние две недели из-за белковой диеты, на которую села перед штурмом, в своей тарелке она видела только яйца, сыры и пресный творог. И какой умник сказал, что при таких мучениях возрастает личная эффективность в бою?       Безуспешно прождав ещё полминуты, она отчаялась и нажала на ручку двери. А вдруг дверь поддастся? Может, Малфой додумался оставить замок открытым, на случай если он уснёт, пока битый час будет ждать её с тренировки.       Ручка к её неожиданности опустилась, и дверь, даже не скрипнув, действительно отворилась.       Гермиона не вошла, но неуверенно просунула голову в проём, всё-таки вспомнив о базовых правилах приличия. Хотя… Если считать это проникновением на частную собственность, даже если по приглашению, даже если в квартиру своего мужчины, то ни черта это не приличие.        Не заметив в коридоре признаков жизни, она всё же осмелилась шагнуть внутрь. Если это какой-то розыгрыш с маской Пожирателя, выпрыгивающей из-за угла вместо чучела, то она идёт домой. Не смешно.       — Драко? Скорпиус? Вы тут?       Гермиона разулась и сняла пальто — тоже ради приличия. Заглянула в гостиную и ещё раз позвала обоих. Только половицы из натурального дерева ей и ответили, тревожно скрипнув под её весом. В ноздри прокрался запах гари, а кожа уловила дуновение холодка, покрывшись лёгкими мурашками. Гермиона бегло осмотрелась. Сквозняк, врывающийся из распахнутого окна, подкидывал нежный тюль по воздуху. Комната дышала пустотой и непонятным запахом чего-то горелого.       Всё это ей не понравилось. Сердце забилось всё громче. Что-то не так. Совсем не так.       Она подскочила к окну, отдёргивая дебри тюля от себя, и зачем-то глянула вниз, на людный тротуар.       Мало ли.        А гарь? Откуда гарь?        Беспокойные мысли закишали в голове, как клубок змей, и если бы ни щелчок двери за спиной, Гермиона бросилась бы в розыск.        На уровне инстинкта она обернулась. Её взгляд врезался в Малфоя. Он появился из смежной комнаты с самым будничным видом, но почти сразу в его взгляде закралось недоверие, словно он поймал её с поличным.       — Пять секунд свободного полёта, и ещё не факт, что удачные. Оно тебе надо?        Гермиона молниеносно его оглядела: цел, собран, безупречен, волосы и шея — слегка влажные после душа.       — Мерлин… — судорожно выдохнула она, двумя руками оперевшись на подоконник позади себя. — Зачем так пугать?        Он двинулся к ней, неспешно переставляя ноги, как на променаде.       — Это я ещё оделся. А если б полуголый к тебе вышел, как бы ты запела?       Волнение держало её плотно, всякие шуточки в голову не лезли.       — Что горит? — кинула она. — Ты тоже чувствуешь этот запах?       Выдерживая томительную паузу, Малфой остановился вплотную, рисуя слабую ухмылку на губах. Он ни о чём не беспокоился, любовался мягкими чертами её встревоженного личика, к которому захотелось прикоснуться. Протянув руку, он мягко заскользил пальцами по острой линии её подбородка, уходящей к ушку.       Успокоил:       — Избавлялся от груды ненужных писем. Теперь все совы Лондона летают на мой адрес. А окно оставил на проветривание. — Бархатный полушёпот осел на её коже, когда он плавно склонился к ней и выдохнул: — Я ждал тебя, Грейнджер.       Уже не запах гари беспокоил, а его тело, в некоторых местах всё ещё влажное, на сквозняке.       — Подожди, подожди… — Гермиона упёрла ладони в его грудь и чуть отвела голову в сторону, уворачиваясь от поцелуя около уха. — Заболеешь же.       Она завела руку назад, пытаясь нащупать ручку окна, но Малфой её опередил. Ладонь на створку, и хлопок.       В нём разгорался хищный запал, и Драко ни на секунду не отрывал от неё жадный взгляд. Гермиона тоже. Тесная близость не оставляла ей шанса скосить свой взгляд. Воздуха, кажется, между ними совсем не осталось.       Малфой обхватил её ладонь и аккуратно отнял от своей груди, избавляясь от последнего препятствия между ними.        С хитрой полуулыбкой заметил:       — А чего руки трясутся, как в первый раз? — он мягко поцеловал её дрожащие пальцы, глядя в глаза. Следующее — уже шёпотом, у скулы: — Как будто я никогда не делал с тобой ничего подобного.       И Гермиона подтаяла от жара его дыхания.       Она действительно не могла успокоить свои ладони, но, кажется, они начали подрагивать ещё до того, как Малфой зажал её у подоконника. Это что-то остаточное после тренировки, она сильно сжимала палочку в кулаке, будто кто-то вырвет её из рук. А вот что по-правде выдало её слабость перед Малфоем, так это дрожь всего тела, когда он слегка прикусил шею чуть ниже ушка.        — Драко… Постой… — и вот опять, сопротивляется, немного отклонив корпус назад, дальше некуда вжимаясь поясницей в подоконник. — А Скорпиус где?        Малфой не отреагировал на её попытку отстраниться. Напротив: рука с исследовательским интересом уже заползла под блузу — под самый краешек, чуть выше бедренной косточки. Кончик носа медленно проскользил по щеке, вдыхая её естественный запах с пряным намёком на корицу.       Не размыкая глаз от поглотившего его вожделения, он прошептал:       — Он у Гринграсс уже второй день, — губы близко к её губам, но не целуют. — Грейнджер, замолчи и расслабься. Я чертовски тебя хочу.       И только тогда его губы требовательно, но без спешки накрыли её. Она послушно приоткрыла рот, отвечая тем же накопившимся нетерпением. Кончики его пальцев под блузой скользили по коже, щекотно вычерчивая линии рёбер, другая ладонь тонула в её волосах, путаясь в прядях. Но где-то в глубине ещё теплилось упрямство — и Гермиона, собравшись, всё же прервала поцелуй.       — Прям тут? У окна? — с влажным придыханием и туманным взглядом ему в глаза.       С перчинкой раздражения Малфой порывисто выдохнул.        — Как же ты меня бесишь…        Секунда — рывок за бёдра.       Без предупреждений.       От неожиданности Гермиона перегнулась через его плечо, оказавшись в крепкой ловушке его рук, и машинально выставила ладони к его спине.       — Эй, поаккуратнее! — стукнула его пониже лопаток.       Её болтовня ему надоела, и он, унося её в неизвестном направлении, нашёл быстрый способ её усмирить, укусив упругое бедро через ткань брюк.       Звонкий писк раздался уже в спальне. Ещё одно мгновение — и Гермиона рухнула спиной на кровать, утопая в мягкости постели. Переборов короткое головокружение, она проморгалась и увидела Малфоя во весь рост у изножья кровати. Спешным движением через голову он сорвал с себя поло и отшвырнул его в сторону, как какую-то тряпку. Потрепал ремень, расстегнув его за рекордно короткие две секунды.       Он не раздевал её. Был занят собой.       Его хаотичная дикость и пугала, и завораживала. Оставив ремень болтаться на петлях, он переключился на Гермиону — про себя, полуобнажённого, резко забыл. Коленом раздвинул её ноги, чтобы удобно разместиться между. Задрал блузу до груди, склонился, и губы осторожно прильнули к её плоскому животу, как к отмолённому месту. Сакральному. Вся его жадность внезапно умерла. На смену ей пришла благоговейная нежность, словно он подчинился её божественному телу, как раб.       Собирая кожей его горячие выдохи и ползающие по животу медленные, глубокие поцелуи, Гермиона запрокинула голову, сомкнув глаза. Еле слышно выпустила рваные выдохи, больше похожие на сдерживаемые смешки, рвущиеся из самой груди, когда щекотно и приятно одновременно. Рука потянулась к нему, пальцы нырнули в его волосы на затылке, и Гермиона мягко повлекла его к себе, нуждаясь в поцелуях уже выше. Малфой поднялся по её телу: его губы оставили влажный след сначала под подбородком, потом — в уголке её губ.       Не глядя запустив руку между их телами, он расстегнул пуговичку на её брюках.        Одну пуговичку.       Крохотную детальку из огромного числа одежды, что всё ещё была на ней.       Прислонив лоб к её виску, он шепнул, балансируя на грани ясного ума и полного тумана в голове:       — Ты сегодня пила свои зелья?        — Конечно, — тот же шёпот, тот же разум на ватных облаках.       — Зачем? — он слабо прикусил её скулу, и не показалось: в интонации скользнуло раздражение.       — Как это? Я предполагала, чем всё кончится.       — Поэтому и не надо было, — он тут же в поцелуе зализал место своего укуса, грубо сжав её подбородок. Остановился, выдохнул ей в кожу. — Плевать, давай попробуем. Сейчас. Я хочу дочь. А ты?       Он подмял её под себя, чтобы не вырвалась, но она и не дёргалась — замерла так, что и сердце притаилось.       На мгновение осознания.       А потом — руки в его плечи, и она увернулась от очередного поцелуя в шею.       — Что? Какая дочь?        Малфой настойчиво наклонился ещё ниже, сопротивляясь силе, что тянула его назад.       — Наша, Грейнджер, — ласковый шёпот на ухо. — Наш совместный ребёнок. Не притворяйся, что не понимаешь. Сделаем это прямо сейчас. Я на всё согласен, даже если крёстным станет Поттер.       На этот раз Гермиона приложила больше сил и отклонила его от себя, и теперь он не противился. Ей удалось выбраться из-под его тела и отползти на локтях немного в сторону. Она села на кровати и стала пялиться на него, как на сумасшедшего, сбежавшего из клиники. Но в её глазах помимо непонимания засел испуг — из-за слишком точных слов, что она услышала.        — Что ты несёшь? Какой ребёнок?        — Которого ты запланировала без меня. Скорпиус мне всё рассказал, — с заметной тягостью он поднялся и сел на другом краю кровати спиной к ней. От былого вожделения ничего не осталось, будто всё это время он притворялся. Его усталый взгляд через плечо, и вот опять — разочарованная усмешка. — Блять, Скорпиус… А со мной поговорить смелости не хватило?       Растерянным взглядом она блуждала по его полуголому телу, взлохмаченным волосам, жёсткому лицу — и не узнавала. С тех пор, как он поссорился с отцом, его словно подменили: он стал грубым, нервным, мстительным. Чужим. Каким был раньше.       И сейчас… Вместо того, чтобы спросить напрямую и во всём разобраться, он проделал этот трюк с кроватью, чтобы хорошенько проучить.        У него получилось.        В переполошенной памяти — подъём архива. Гермиона перебирала события и пыталась вспомнить, когда говорила со Скорпиусом о детях.       И её осенило.        — Мерлин, нет… — поражёно растянула она. — Нет, нет… В поездке он сам неожиданно спросил, будут ли у нас дети. Я никогда и ничего ему не обещала.        Малфой хмыкнул.       — Естественно, ты никогда и никому не дашь обещание, потому что сначала нужно спросить, хочу ли детей я. Вообще.       Он больше на неё не смотрел, оперевшись локтями на колени. Его напряжённая спина медленно ходила вверх-вниз, в такт тяжёлому дыханию, как у разозлённого зверя, который пока ещё себя сдерживал.        А Гермиона молчала…       Его последняя фраза задела внутри неё гораздо больше органов, чем он рассчитывал. И главный из них — сердце, которое до последнего берегло надежду. Гермиона так долго вынашивала и растила в себе эту глубинную веру в счастливое будущее с ним, и эта вера была такой хрупкой, что всего одна, казалось бы, поверхностная фраза нанесла непоправимый урон.       — О чём ты говоришь? — её тон и голос больно поменялись. Из всех разочарованных в этой комнате на пьедестал поднялась она, заняв почётное место. — Я спрашивала… Ты же сам сказал, что в будущем — возможно.        Малфой не обернулся. Он вплёл пальцы в волосы, только сейчас услышав с каким грохотом столкнулись их взгляды на жизнь.       Оглушало.       Неприятно звенело в ушах.       — Сказал, да. Но… «возможно», на то и возможно, что не факт.       Лучше бы он молчал. Лучше бы она жила в иллюзиях, чем допустила мысль, что… что-то не срастается.        Чёрт, оно даже не стыкуется.        Сглотнув колючий ком в горле, Гермиона не позволила себе дать слабину. Нет. Никогда.       Уточнила спокойно, без жалкой вибрации в голосе:       — Значит, нет? Всё-таки не хочешь?       Малфой медленно обернулся, чуть повернув корпус тела к ней. Недолгая тишина, приправленная его пристальным взглядом в полумраке, выворачивала изнутри. Гермиона чувствовала: ему тоже непросто вести этот разговор, тоже не хочется долбить трещину ещё больше. И они уже не повышали тон и не пылили. Они дошли до острого момента, когда нужно твёрдо принять правду друг друга, даже если она медленно разводит их по разным сторонам. Зато честно. С собой и друг с другом.       — Я с одним не справляюсь, Грейнджер, — как толстый кол в ту самую образовавшуюся трещину. — Делаю всё, но этого недостаточно. Постоянно что-то идёт не так. Ты же видишь, в чём я варюсь. Мои же ошибки тащат меня на дно. Я не могу дать своему ребёнку спокойное детство, а ты спрашиваешь о втором. Пока в моей жизни творится это дерьмо, я не хочу думать о детях, с которыми, уверен, также не справлюсь.       Со скрипом кровати Малфой поднялся и молчаливо застегнул ремень, будто это не он только что сурово надломил надежды Гермионы — хоть и не специально. Она вызволила всю горечь, сжав скомканный край одеяла, и в очередной раз мысленно отругала себя за свои фантазии. Не надо было их подпитывать. Она так часто себя одёргивала, но наперекор здравому смыслу продолжала погружаться в свой идеальный мир, и теперь вмазалась в жестокую, но честную реальность.        В этой реальности она ясно понимала, что их разговор в какой-то степени преждевременный. На что обижаться, если они ещё не семья, клятвы о любви до гроба не давали, вместе не живут, да даже не знают, каким будет их завтра?        Просто… она надеялась.       — И сколько продлится твоё «не хочу думать»? — спросила она, держа тон уверенно. — Год? Два? Или всегда? Ты понимаешь, что от этого зависит… всё?       Тишина сочилась холодом, как сквозняк из пустой могилы.       Будто отгремел приговор.       Малфой не выдержал ещё одного оглушения и занял себя делом, поднимая одежду с паркета. Уходил от ответа? Нет. Защищался от её слов? Возможно. Он понимал её чувства, но себя не мог пересилить.        — Я знаю, как для тебя это важно, — грудным тембром ответил он. — Понимаю, как это выглядит со стороны… Но не могу. Не потому что не хочу с тобой, а потому что не потяну. Морально. Я не обещал тебе детей, Грейнджер. Мы вообще о них не договаривались. Я лишь раз сказал, что допускаю эту мысль — когда-нибудь, — но ты восприняла её, как призыв к действию.       — Нет, — отрезала она. — Я ничего от тебя не требую. Но и не откажусь от своей мечты. Однажды я хочу стать… мамой. Настоящей, понимаешь? Чтобы я ни на миг не сомневалась — это моё всё. Наше всё, Драко… — Гермиона замолчала. Паузу никто не перебил. — Но если мы смотрим в разные стороны, то… я правда не знаю, к чему это приведёт.       Больно.        Слишком больно даже произносить это вслух.       Но она уважала его выбор.        Оттого всё больше не переносила их независимость, закодированную в характерах, которая всё сильнее их разделяла.       — Не нагнетай, — Малфой держал хладнокровие, но бедственная правда тоже свербила у него на фоне. — Мы не виноваты, что сейчас не совпадаем. Это ещё ничего не значит. Я не сказал тебе «никогда».       Слова повисли в воздухе, мёртвые и пустые. И разговор умер сам собой. Им нечего было добавить. Они с уважением приняли позиции друг друга, и всё равно остались при своём. В разных мирах.       Себя не перепишешь. Да и незачем.        Пусть время рассудит.       Но стена уже поднималась. Кирпич к кирпичу. Холодная, немая, неопределённая. Малфой так и не подошёл. Гермиона не попросила. И почему-то обоим это казалось правильным: не лучшее время. Сам воздух, плотный от высказанной правды, не давал сблизиться.       Малфой достал сигареты, рывком дёрнул портьеру и распахнул окно. Хлынул шум ночи: машинный поток, сигнал руля вдалеке, чей-то смех под окном. Гул улицы оказался спасением в этой липкой тишине. Хоть какой-то звук. Хоть что-то, отличное от их ледяного, спокойного диалога. Ведь оказалось: кричать проще. В крике есть жизнь, есть выход. А тишина и серьёзные разговоры ломают изнутри.       Оперевшись поясницей о подоконник, Малфой скрестил ноги и зажал сигарету между зубами. И в этом жесте было всё: усталость, закрытость и едва заметное признание в том, что дальше — туман, из которого никто не знает дороги.       — Больше ничего не хочешь мне рассказать? — он прервал тишину, и Гермиона подняла на него взгляд. — Например, про сводничество у меня за спиной? Я знаю, чего ты добиваешься. Я не тиран, Грейнджер, всё могу понять. Но ты до сих пор не поняла, что со мной так не надо.        — Я хотела, как лучше, — ответила она терпеливо, не теряя своего достоинства. Не оправдывалась, сохраняя их позиции на равных. — Думала, новое общение… поможет тебе отвлечься от последних событий.        — Не надо, Грейнджер. Больше не думай, — пресёк он тоже терпеливо, но с щепоткой отталкивающей ласки, в которой сквозило сдерживаемое недовольство.        И Гермиона поняла: пора. Им нужно переключиться. Не клеится. Видно же.        — Ты прав. Не буду, — согласилась она, но эта податливость — не слабость. Разумность. Сила. Гибкость в тех местах, когда надо сдержать себя во избежание конфликта. Она встала с кровати и холодно бросила: — Со мной тоже так, — показательно застегнула пуговицу на брюках, — не надо, Драко. Я пойду, уже поздно.       Малфой проследил, как она раздражённо дёрнула пуговицей, указывая, как сильно он был неправ в своей манипуляции.         — Обиделась?       — Нет, предупредила, — ровный тон стал её защитной маской. — Я правда устала, хочу домой.       Драко молча оглядел её в полный рост и будто бы что-то собирался сказать по этому поводу, но не стал. Видимо, тоже понял: не клеится.       — Иди, — пауза, — если хочешь.       Не хотела, но ушла. Точнее, ушла, потому что не хотела усложнять. И она так и не узнала, что Малфой ещё долго стоял у окна, скуривая сигареты одна за другой, и смотрел вниз, на снующих по тротуару прохожих.       Думал.       Очень долго думал.

***

      Фляга с водой дрожала в её руках.        Эти побочные подёргивания из-за усиленных тренировок уже стали, как родные. Гермиона даже не обращала на них внимание. А вот Гарри — ещё как.       Он постоянно косо на неё поглядывал, успевая закинуть в рот сухофрукты и даже перекинуться парой фразочек с двумя аврорами из группы. Все трое стояли вокруг импровизированного закусочного фуршета, а Гермиона единственная, кто решил занять скамью — после первого изнуряющего раунда тренировки её тянуло к чему-то прибиться.        По просьбе Гарри Министерство выделило им боевой полигон за окрестностями Лондона для подготовки к штурму. В знак своей полной заботы о сотрудниках — ещё и небольшой круглый стол, накрытый простым льняным покрывалом. На нём громоздились корзины с яблоками и миски с орехами и сухофруктами. Для особых случаев — маленькая горка шоколадных плиток, которые быстро возвращали силы. Ещё в далёком прошлом Гермиона впервые увидела их в Хогвартс-экспрессе, когда Люпин заставил Гарри съесть целую плитку после встречи с дементорами. С тех пор она поражалась их моментальным бодрящим свойством. Авроры поглощали их, как семечки. В некоторой степени она им завидовала.        Всё бы ничего: и полигон, и стол, и шоколадки — на словах обёртка красивая, но на деле — все четверо подписали акт о неразглашении, прежде чем Министерство разрешило им ступить на промёрзшую после зимы землю полигона.        Какая-то поразительная сверхсекретность.       Похоже, только Гермиону волновал раздутый масштаб опасности предстоящего штурма, и только она тренировалась за двоих. Потому что Гарри и её немногословные коллеги над чем-то беззаботно посмеивались в сторонке, запивая свой низкий хохот энергетическими зельями. И лишь она сжигала лёгкие и сдыхала от подскочившего до ста пятидесяти пульса. Или у них сил побольше?       Гермиона сделала глоток из фляги, и несколько капель скатились с её сухих губ по влажному подбородку. В этот момент скамья дрогнула — рядом тяжело опустился Гарри, протягивая ей плитку шоколада.       — Съешь, легче станет, — пробормотал он, коснувшись взглядом её неспокойных ладоней. Всё-таки не выдержал.       — Они уже давно перестали мне помогать, — открестилась она с равнодушием. — Сколько бы в себя ни запихивала — толку никакого.        — Не может быть, — Гарри неуверенно вернул руку, перекатывая плитку в пальцах. — Мы ими только и спасаемся.        — Видимо, у меня иммунитет, — бросила она и упрямо уставилась в конец полигона, избегая встречи взглядов с коллегами у стола. После недавнего собрания в переговорной найти общий язык с ними она так и не смогла.        Гарри не утихал. Он, как никто другой, подмечал все изменения в её самочувствии, которые она старательно пыталась скрыть.        — Гермиона, это на тебя не похоже… — обратился он, как друг, а не старший.        — Я сама не в восторге. У меня даже сон стал хуже. Чувствую, что немного устала. Но пока операция не закончена — не имею права расслабляться.        — Нет, пока мы тренируемся, есть возможность выдохнуть. Ты себя совсем не жалеешь. Посиди этот круг, а я встану в пару с кем-нибудь из них, — он кивнул в сторону авроров.        Присутствие этих двоих лишь сильнее поджигало её изнутри. А слова Гарри прозвучали почти вызовом — как будто он усомнился в её выносливости.       Она вскочила, проигнорировав знакомое помутнение в глазах — то же самое, что накатывало в переговорной.       — Никаких поблажек, Гарри. Я отработаю с тобой это чёртово «Инкарцеро», как и отрабатывала удары с манекенами. До идеала. Вставай.        Он не спешил подниматься, но её глаза загорелись таким рвением, что спорить было бессмысленно.       — Ты уверена?        — Ни слова больше, — она убедительно нацелила на него палочку, и Гарри смолк.        Двое у стола насторожились и обернулись на их перепалку, но Гарри быстро собрался, скомандовав им занять места в центре тренировочного поля. Они что-то своенравно буркнули себе под нос, парируя его приказу. Неспешно сделали несколько глотков из фляги и только потом вразвалочку побрели на свои позиции.        На вид расслабленные, они мгновенно менялись в деле. Надо признать, боевой навык у них заточен, как надо. Это у стола они ленивые поглотители орешек. В дуэли они щёлкали друг друга. Стоило им поднять палочки, как воздух разрезали быстрые заклинания, и дуэль ожила. Гермиона только и успевала уворачиваться от рикошетов, занимая стойку для дуэли с Гарри.       Но тут прям сбоку из ниоткуда просвистело заклинание.       Гермиона вскинула палочку и отбила. Не глядя. Механически.        Луч света отскочил в сторону, врезавшись в забор.        Она подняла изумлённые глаза.       Гарри заговорщически улыбался. Вот оно что. Напал без предупреждения. И Гермиона не удержалась — в порыве ответила. Её сфера со стуком ударила в его щит.       Гарри громко напомнил:       — Я атакую! Защищайся! — Взмах палочкой: — Инкарцеро!        Она успела пригнуться, и заклинание свистнуло над головой. Едва выпрямилась — рядом у плеча снова вспорол воздух. Стиснув палочку, Гермиона выставила щит.       Лязг. Лязг. Лязг.        Вибрация отдала в плечо. Палочка заскрипела в ладони, нагреваясь, будто её кинули в огонь. Рука забилась. Гермиону швырнуло в холодный пот.        Гарри прекратил атаку, и она выиграла секунду, чтобы перевести дух. Пошатнувшись, успела вздохнуть полной грудью, прежде чем услышала ещё раз:       — Инкарцеро! — громче, яростнее, опаснее.        — Протего!        Вспышка молнии врезалась в её щит, и две энергии зависли в противостоянии. Не растворились — набирали силу. Воздух вокруг задрожал, волосы встали дыбом. Гермиона сделала выпад, пытаясь пересилить Гарри и оттолкнуть его заклинание своим куполом щита. Он надавил энергией сильнее — губы сжаты, взгляд жёсткий.       Её рука забилась крупной дрожью, и Гермиона обхватила палочку обеими ладонями. Она держала оборону, неистово стискивала зубы, сдавливала древко до посинения рук, до гула в голове, до напряжения в висках. Вся её внутренняя мощь вытекала из тела и прорывалась из крохотного кончика палочки. Вся. До капли. Вместе с кровью. Вместе с нутром. Вместе с жизнью.        И вдруг тело предательски дало сбой.       Щит моргнул. В висках грохнуло. Мир рванулся вбок. Грудь сдавило так сильно, что вдох сорвался.       В мутном зрении мелькнуло лицо Гарри — не нападающего, а испуганного. Он крикнул что-то, но слова утонули в гуле.       Мысль «держись» вспыхнула — и оборвалась. Гермиона качнулась в сторону, оступилась.       Мир лопнул светом и рухнул во тьму.       Всё оборвалось.

***

      Белый свет резанул веки — неяркий, но болезненно чистый после темноты.       Сначала не было ни мыслей, ни воспоминаний — только сухость во рту и тяжесть в голове. Лёгкие с трудом втянули воздух, и даже этот вдох отозвался в груди болью.       Что-то холодное и шероховатое — простынь — кололо кожу под пальцами. Пахло зельями, стерильной травой и чем-то горьким, металлическим.        Звуки приходили не сразу: тихие шаги, шорох пергамента, чей-то приглушённый голос, который врезался в сознание позже, чем слова.       Гермиона с трудом приоткрыла глаза, и размытые очертания потолка медленно собрались в белый свод. Мысль пришла одна, тугая и тяжёлая: Мунго.       — Ну вот, как я и говорил, придёт в себя через пятнадцать минут, — отчётливо послышался незнакомый голос и обострённо громкий скрип пера.       Испуганная неясностью, Гермиона дёрнула головой на подушке и кинула мутный взгляд по сторонам. Зрение ухватило размытую фигуру в лимонном халате, а потом, чуть прояснившись, поймало Гарри. Он сорвался в её сторону с лихорадочным: «Гермиона, ты как?», когда увидел, что она очнулась и несвязно пытается привстать на локтях.        — Пожалуйста, без резких движений! — вмешался колдомедик. — Оба!       Гарри, как оглушённый, остановился, не преодолев двух шагов до её кровати. Гермиона тоже замерла, но на мгновение. Мотнув головой и нахмурившись всему происходящему, настырно выдала:       — Со мной уже всё хорошо! — и наперекор указу продолжила корявые попытки сесть на койке, чтобы всем доказать: она в порядке.        — Мы так не думаем, — резонно добавил Гарри, поджав губы.        С трудом усевшись, Гермиона упёрла ладони в койку и склонила голову. Пряди соскользнули вперёд, скрывая бледное лицо с жёлтыми пятнышками.       — Что вообще случилось?        Колдомедик распахнул рот для объяснений, но не успел: палата содрогнулась резким хлопком двери. В проёме вырос Малфой, будто занесённый ветром из другой реальности. Его появление было слишком стремительным, слишком точным, чтобы казаться случайным.       Взгляд острый, как клинок, искал цель.        — Поттер, блять!        Нашёл.       Он пересёк палату за долю секунды, оказавшись с Гарри почти нос к носу.        — Драко! — прикрикнула Гермиона.        — Тс-тс-тс, — колдомедик выставил между ними руку, как преграду, и всё резко зависло, словно на паузе.        Малфой застыл. Ярость текла под кожей, но силой воли он с собой совладал. И только тяжёлый взгляд был его оружием. Он вжимался им в глаза Гарри, намереваясь выдавить его глазные яблоки из орбит. Между ними дребезжал воздух, дребезжали стены, сотрясалась тишина.       Мгновение.       И всё сорвалось.        Малфой резко оторвал взгляд от его лица, и Гермиона тут же почувствовала его на себе: скребущий, прочёсывающий каждый дюйм её кожи.        — Что этот идиот с тобой сделал?        — Тихо! — колдомедик всех перебил. — Прошу спокойствия! Без оскорблений! Я вам всё расскажу.        Все трое обратили к нему взгляд. В палате воцарилась затаённая тишина. Гарри разжал наготове сцепленный кулак. У Малфоя ещё пульсировала жилка на шее. Гермиона не смотрела ни на одного из них — с нервным тиком в глазу ждала заключения врача.        — Мисс Грейнджер, вы потеряли сознание. Мистер Поттер незамедлительно доставил вас к нам и сообщил мистеру Малфою. То, что с вами случилось — не случайность. Это результат систематического ослабления организма, — колдомедик опустил взгляд на записи, зачитал: — Если точно: астенический синдром на фоне физического истощения. Вследствие длительного стресса и чрезмерной нагрузки. Симптомы узнаваемые: головокружение, постоянная усталость, дрожь в теле, бледность, озноб или жар.        — Физическое истощение? — эхом повторила она, глядя на колдомедика с надеждой, что ослышалась.        — Грейнджер, я с самого начала говорил: это добром не кончится, — бросил Малфой.       — Ни о какой операции теперь и речи быть не может, ясно? — вклинился Гарри.        — Она вообще к тебе больше не приблизится. Ясно, Поттер?       — Хватит! — Гермиона выставила руки в стороны, словно это поможет заглушить звуки. Все снова замолкли. Тогда она выдохнула, подняла замученный взгляд на колдомедика и спросила: — И что мне теперь с этим делать?        — Жить дальше, мисс Грейнджер, — снисходительно подбодрил мужчина. — Диагноз — не приговор, и со временем мы поставим вас на ноги. До завтра побудете в Мунго, попьёте восстанавливающие зелья, а по возвращении домой — меньше стресса, здоровое питание и побольше отдыха. Мы провели диагностику вашего организма: травм и сотрясения не обнаружено. Всё в порядке.       Гермиона промолчала.       Неуверенно опустила взгляд и сцепила зубы. Краем глаза сначала глянула на Малфоя, затем — на Гарри. Собралась с мыслями и поинтересовалась у колдомедика:       — Сэр… Я могу задать вам личный вопрос?        — Не стесняйтесь, задавайте.        Она ещё раз глянула по сторонам и выяснила, что все её слушают. Пришлось неловко попросить:       — Драко, Гарри, вы можете выйти, пожалуйста?        Гарри кивнул сразу — конечно, он сделает так, как она просит. А Малфой с подозрением задержал на ней взгляд, сузив веки, сомневаясь, надо ли вообще отсюда выходить. Если бы не Гарри, пихнувший его в плечо с явным намёком, он бы, наверно, притворился, что не расслышал.       Оба вышли за дверь и наглухо её прикрыли.        Оставшись наедине с колдомедиком, Гермиона обхватила себя рукой за плечо и нерешительно погладила — движение вышло нервным, неосознанным.        — Скажите, сэр, вы провели осмотр… всего организма?       — Определённо, общий осмотр с помощью диагностических чар. Вас что-то тревожит?       — Просто… у меня сбился цикл, и я хотела бы знать, с чем это связано.        Колдомедик прижал табель к груди, перейдя на менее формальный тон:       — Ну, мисс, если вы об этом, то нет, чары бы показали наличие плода. Вполне возможно, нарушение цикла связано с истощением. Организм был в стрессе. Вам следует пройти дополнительное обследование у профильного специалиста.        Разорвав зрительный контакт, Гермиона уронила взгляд на пол. Она догадывалась, что колдомедик опровергнет её предположения.       Надеялась ли об обратном?        Уже с уверенностью и не скажет. Её собственный голос был задушен страхом мечтать.        — Я займусь этим, спасибо, — вполголоса проговорила она. — У меня на примете есть отличная клиника.       Магловская. Гермиона провела в ней бесчисленное количество часов и знала: этим людям можно доверить свою жизнь, не говоря уже о репродуктивном здоровье.

***

      — И что, ты бы реально мне врезал? Ни за что?        Малфой расхаживал по коридору взад-вперёд в нервном ожидании, но этот чисто поттеровский подстёбывающий вопрос с раздражающей ухмылкой заставил его остановиться. Драко перевёл на него сухой взгляд и отпарировал:       — Поттер, у меня сейчас нет настроения с тобой любезничать. Веришь? Найди себе другого собеседника.        — Поздно, Малфой, — он совершенно бесстрашно хлопнул того по плечу, как старого приятеля, на что Малфой на мгновение посчитал: у Поттера жизнь лишняя. И мозги на службе зачахли. — Об этом надо было думать ещё до того, как ты сошёлся с Гермионой. А теперь всё: она, ты и мы, её друзья, в связке.        С непроницаемым лицом Малфой следил, как на его губах расползается всё та же насмешливая улыбка. Да, не только жизнь лишняя, но и зубы чересчур выпирают.        — У вас там клан? Или секта, которая не отпускает? Я до последнего от тебя отпирался. — Его голова заинтересованно наклонилась немного вбок. Улыбочка — фирменная, саркастично кривая. — Признай, ты втайне дрочишь на нашу дружбу? Другого объяснения твоей тяги ко мне у меня нет.        Поттер хмыкнул, позабавившись издёвкой.       — Мы друг за друга, Малфой. У нас всегда так было. С тобой мирюсь, потому что Гермионе это важно, — объяснил он, и Малфой впервые не ответил сарказмом, задумавшись над его словами. Поттер погрузил руки в карманы замаранных брюк и, сбросив лишнюю шелуху иронии, сказал, как обычный человек с настоящей улыбкой от приятного воспоминания: — Джеймс мне все уши прожужжал о твоём сыне. Он никогда не видел «мальчика с белыми волосами», который боится воды. Говорит, что хочет показать ему свою коллекцию карточек от шоколадных лягушек.       Малфой оглядел его, оценивая, как собеседника, а не мишень: он заговорил с ним адекватно, и это переключило Драко.        — Значит, ты тоже вписался в этот одарённый сговор? — он приподнял бровь, лениво сунув руку в карман.        — Сплюнь, конечно нет. У меня челюсть отпала, когда я всё узнал. Свести наших сыновей… — задумчиво хмыкнул. — До этого могли додуматься только безумные… И наши дамы, конечно.       — Впервые с тобой согласен, Поттер, — с тенью усмешки отозвался Малфой, и где-то на заднем фоне закралась пугающая мысль: оказывается, этого идиота иногда можно терпеть. 

***

      Гермиона кривилась от одного мерзостного вида вязкой жижи в колбе, а от булькающих зелёных пузырей на поверхности её вообще воротило.        Она буквально молилась Мерлину, чтобы он послал ей сил выпить восстанавливающее зелье и не очистить желудок около койки. Все они приготовлены, как ещё один инструмент пыток: кисло-солёный вкус с вяжущей горечью в кашеобразной субстанции.        До этого колдомедик всучил ей в руку колбу и строго велел выпить, после чего просто вышел из палаты. Видимо, по опыту знал: принятие неизбежного у пациентов не приходит мгновенно, и лучше оставить их наедине.       Прошла минута, две, целая вечность, а Гермиона так и сидела на койке и собиралась с мыслями, морщась, как капризный ребёнок ложке пресной каши.        Она уже планировала зажать нос и покончить с зельем раз и навсегда, как вдруг воздух в палате словно стал плотнее: с холодным, непроницаемым выражением Малфой вошёл внутрь, словно только он имел право делать это без разрешения.       Гермиона, тяжело вздохнув, опустила руку с колбой на колени. Такому Малфою она не сильно рада. Можно как-то вернуть прежнего? Который был примерно пару недель назад. Тот ей нравился больше.        Напряжение с последней встречи делало их почти посторонними. Сдержанными, осторожными — за этим всем стояла дистанция.       Ко всему прочему, Малфой ещё и оказался прав, насчёт пагубного влияния Аврората. Он с самого начала утверждал, что фанатизм к тренировкам обернётся ей боком. А Гермиона не послушала.       Всё это — комбо. Благодатная почва для углубления разрыва между ними.       — Посекретничали? — тяжёлым шагом Малфой добрёл до койки и остановился, скрещивая руки на груди. — Было что-то, что мне нельзя знать?       Ноготок Гермионы нервно стукнул по стеклу колбы.       — Не придумывай, — отмахнулась она. — Я задала пару вопросов о своём здоровье.        — Что-то ещё, кроме этого? — его взгляд скользнул по ней, до неузнаваемости слабой.       Гермиона выдержала его прямой взгляд и… опустила глаза.       — Нет, — не призналась.       Малфой не настоял.       Хотя увидел: она решила не говорить, закрылась от него.       — Наигралась в аврора? — вопрос весом упал прямо на её плечи, невзирая на то, что прозвучал без грубости. — Так сложно было меня послушать?       Она медленно подняла голову. Каждый вялый взмах ресниц выдавал усталость и желание спрятаться под одеяло. От него, в том числе.       — Давай поговорим потом? — голос был до прискорбия равнодушным. — Когда-нибудь…         Малфой промолчал, но что-то в его лице изменилось от её тона. Проскочило что-то от него прежнего. Он сдвинулся с места, придвинул кресло к койке и присел, наклонив корпус вперёд.       — Придётся потерпеть меня до завтра. Я останусь на всю ночь.        Гермиона не возразила, но кольнула своим безучастием:       — Если ты не заметил — я не тяжёлый пациент.       — Но и я тебе не лечащий врач, Грейнджер.       Гермиона вздохнула, приняв ситуацию, и без цели покрутила колбу, уже нагретую в руках. Тишина становилась некомфортной, и она заняла её вопросом:       — А Скорпиус? Он до сих пор у Астории?        — У неё.        — Так долго? Ты не думаешь его забрать?       Опять протянулась тишина, и на этот раз из-за Малфоя. Он придирчиво рассматривал Гермиону, не вслушиваясь в вопросы, а вглядываясь в суть.       — Не хочешь меня видеть, да?       — Не говори глупостей. Я лишь оттягиваю время, чтобы не пить эту дрянь, — взглянув на колбочку в последний раз, Гермиона с принятием неизбежного выдохнула и решительно опрокинула зелье в себя.        Чтобы сглотнуть полный рот жижи, она зажмурилась, и её тут же передёрнуло, как от ста граммов огневиски. Передние прядки упали на щёки, заслонив половину лица. Глаза заблестели сквозь локоны, и она выглядела как школьница, которой впервые подсунули гадость в столовой. Такой растрёпанной и беззащитной Малфой никогда её не видел.       Он смотрел. Сначала без слов, просто наблюдал — и чем дольше, тем сильнее Гермиона не понимала, почему. Он хочет что-то сказать? Придраться? Опять всё усложнить?       Он чуть нахмурился, и серьёзность из лица ушла сама собой. Слой за слоем сползала броня — Гермиона видела. Он вроде бы смотрел на неё, но глаза такие задумчивые, совестливые…       А потом он внезапно выдохнул через нос, уводя взгляд в сторону, будто что-то в себе сломал. Или сломался.       Или понял, наконец.       — Грейнджер, я…       Прежде чем Гермиона успела что-то понять, он склонил голову к её коленям. Молча. Без слов, без объяснений. Страшно устало. От всего, что происходило.       От самого себя.       — Да, я козёл. Да, перегнул. Везде, — прохрипел он, упираясь лбом в её колени. — Молчи. Ничего не говори. Просто покажи, что я не совсем в край облажался.       Гермиона застыла. Всё произошло так неожиданно, что в первые секунды она даже не поверила. В её памяти не было ни одного случая, чтобы Малфой… вот так. Прикосновение, в котором не было ни контроля, ни цели, ни мягкости, только — усталое раскаяние.       Её пальцы дрогнули, но она осторожно, почти нерешительно, прошлась вдоль линии его волос на затылке. Она чувствовала его дыхание на своих ногах, его вес, доверие в этом почти беззащитном жесте. И сама вдруг позволила себе расслабиться впервые за весь день.       И когда он чуть повернул голову, позволяя щеке коснуться её колен, Гермиона глубже погрузила пальцы в его волосы, прикрыла глаза и тепло улыбнулась.       Между ними снова обосновалась тишина: но теперь не колкая, не настороженная, а удивительно мирная. Гермиона наконец почувствовала себя не спорящей, не защищающейся, а просто… рядом с ним. И в этом простом «рядом» было больше спасения, чем в любом отвратном зелье.