Глава 7

      — И с чем это связано?       — Целитель сказал, что из-за нагрузки и стресса.       Договорив, Гермиона отправила в рот орешек, и палата растворилась в сумрачной тишине. Никаких назойливых звуков: лишь ломкое похрустывание и редкие переговоры медперсонала, притуплено доносящиеся из полупустого коридора. После захода солнца всегда оживлённое Мунго превратилось в маленький островок спокойствия: тишина, никого из посторонних, и мягкий, уютный свет от дежурной свечи, погрузивший палату в золотой полумрак.       Все эти прелести не казались бы столь умиротворёнными, если бы её бедро не грела тяжёлая, родная ладонь, а прямо у носа другая не подавала бы орешки. Всё было бы не так, если бы Малфой не остался, не прилёг на койку и не забрал Гермиону к своей груди.       Наслаждаясь его мерным сердцебиением на ухо, она лежала под боком и хрустела орешками, поданными на его ладони, как на блюдце. Малфой проследил, чтобы она перекусила хоть чем-нибудь из немалого числа еды, принесённой в палату. Вместе с больничным костюмом помощница целителя оставила на тумбе кукурузную булочку, несколько видов фруктов, миндаль и одну тарелку питательного бульона, который Гермиона пообещала — поклялась ему — съесть потом.       Так и лежали: он, полусонный, но наблюдательный, в помятых рубашке и брюках, внешний вид которых его больше не волновал, и она, измотанная, но поистине разнеженная в его полубъятьях, в свободном больничном костюме, немного обезличивающем. Лежали и разговаривали. О себе. О других. О них вместе.       Но больше всего времени уделили теме здоровья.       — То есть, ты заметила, что у тебя задержка, но ничего мне не сказала?       — А когда надо было? Пока ты зажимал меня на кровати? — вышло хлёстко, но Гермиона ненарочно. Эта глава уже захоронена в её душе. Она больше не злилась, совсем. Задумчиво хрустела орешками, размышляя над причинами, по которым ничего не сказала. Малфой воздержался от комментариев. — Да и не сходилось. Я всё время пила зелья. У них, конечно, тоже бывают сбои, но редко. Поэтому подозрения отпали. К тому же, и ты… ну… не делал лишнего.       Выработанная и уже немного мешающая скромность не позволила ей назвать вещи своими именами. Обсуждать с Малфоем подробности своего здоровья тоже в некоторой степени было неловко, но он первый начал расспрашивать, и Гермионе пришлось сознаться, о чём она беседовала с колдомедиком наедине.       После её слов тишина опять заполнила всю палату. Они молчали. Малфой дышал глубоко, спокойно и медленно, почти контролируя свои вдохи и выдохи. Настороженно. Казалось, о чём-то думал. Долго думал. Крючков в её словах разбросано много.       Гермиона ему не помешала, дав время посидеть в своих мыслях, — бесшумно взяла последний орешек с его ладони и положила в рот. Не надеялась на продолжение деликатной темы, однако…       — В Мунго есть достойные целители, — его грудь зашлась низкой вибрацией, когда он перестал молчать. — Я могу связаться…       — Не нужно, — оборвала она, мягко, — я пойду в клинику, где обследуется Скорпиус. Это такая щепетильная тема… — лёгкая эмоция отторжения накрыла её лицо. — Здесь не хочу. Магловские врачи компетентнее, да и шума вокруг меня будет меньше.       — Вместе пойдём. Я хочу знать, что с тобой происходит.       Реакция пришла с опозданием. Слабый кивок по его груди — неуверенное согласие. Она не собиралась детально посвящать его в свои женские проблемы, тем более, не планировала таскать по больницам, когда их хватало в его жизни, но раз ему важно… раз хочет знать…       Когда тишина, набившая оскомину, опять обременительно затянулась, с особым домашним шармом Малфой поинтересовался:       — Доела? — И, не дождавшись ответа, подсунул ей под нос яблоко со спело бордовым бочком. — Давай, надо поднажать.       Аппетит пропал ещё с утра, но Гермиона не взялась спорить с Малфоем и послушно приняла заботу. Мысленно посчитав количество таких маленьких жестов от него за этот вечер, она провела любопытную параллель, и её губы расплылись в растроганной улыбке.       Она приподняла голову от его груди, чтобы найти его глаза.       — Ты возишься со мной, как со Скорпиусом. — И следующее напомнила ещё нежнее, чтобы он точно запомнил: — Ему с тобой повезло.       Малфой не отвёл взгляд. На доли секунды задержал его на Гермионе, будто выясняя, с какой целью это было сказано так внезапно и в лоб. Не сразу, но он протянул короткое, безучастное «угу». Достаточно прохладное, чтобы считать это попыткой отмахнуться.       Малфой недооценивал себя, и Гермиона это знала. Он не замечал, как много делает для Скорпиуса, и Гермиона хотела показать. В тот день в спальне, когда он соскребал с себя кожу, но признавался, что считает себя недостаточно хорошим отцом, она мучилась вместе с ним и горела от желания его разубедить. Правда… слов так и не подобрала. Тогда их оказалось непосильно много: о нём, о них, о будущем... Поэтому сейчас уже неважно, принял ли он эту пару фраз. Главное, что услышал. От неё.       Гермиона надеялась, что её слова осядут на краешке его сознания и смогут в нём что-то изменить. Но Малфой, глядя ей в глаза, кажется, думал совсем не об этом, а считывал то, что скрывалось за простым наивным взглядом, и даже в обычном вздохе искал объяснение.       — У тебя глаза… — пальцы нежно нашли её подбородок и направили вверх, к себе. — Как у тех, кто обычно верит, что сможет перевоспитать весь неудобный мир под себя.       Снисходительная усмешка... Ясно, к чему клонил.       — Опасная комбинация, — тихо добавил, как мысль вслух, — если под одной крышей таких настойчивых окажется двое.       Её взгляд сорвался с его лица. Стуки сердца ускорились, громкими ударами отзываясь в грудной клетке. Не послышалось? Гермиона ожидала услышать, что глаза у неё красивые, или, как он бы сказал — красивые настолько, что раздражают. Но вместо этого услышала, что он… что он всё-таки…       Нет, наверно, оговорился.       Наверно, не подумал.       Наверно, выскочило случайно.       Да? Как тогда, на эмоциях на кровати. Тогда тоже была случайность?       Или же?..       — Почему именно дочь? — неупокоенный вопрос слетел с языка раньше, чем она попыталась его удержать.       — М?       — В спальне… Ты сказал, что хочешь дочь. Почему именно её?       Прикрыв рот кулаком, Малфой лениво зевнул и в том же движении умостился на бок, укрывая Гермиону своей рукой.       — Не ищи скрытый смысл. Я так сказал, потому что тогда это звучало логично: сын у меня есть, дочери нет. Не более, — пробормотал он, видимо, уже с закрытыми глазами. Гермиона не видела, он будто нарочно покрепче прижал её к своей груди, чтобы она врезалась в него носом и больше не докучала.       Но даже эта демонстративно апатичная фраза ощущалась его крепостью, куда пока что он не впустил Гермиону. А, может, ей хотелось так верить. Хотелось надеяться, что там, за стеной его собственных ограничений прячется правда, которую он не решается озвучить даже себе.       Что-то ему мешает.       С первого раза Гермиона не отступила и предприняла ещё одну попытку деликатно вывести его на разговор, промямлив в его грудь:       — Это не про логику. Это про то, что где-то внутри ты уже позволил себе её представить, — голос притупился.       Над головой послышался протяжный, шумный вздох — как будто аргументы закончились.       — Спи, Грейнджер. Я уже всё сказал по этому поводу. Если продолжу, опять тебя расстрою. Хочешь?       — Нет.       — Вот и я не хочу.       Он замолк. И она. Тихо. Гермиона слушала, как мерно стучит его сердце, пытаясь понять, не проскользнёт ли между ударами хоть намёк на то, чего он не сказал.       Но там была только тишина. И глубокое, ровное дыхание, в котором он пытался спрятать всё лишнее. В этой нарочитой холодности Гермиона уловила куда больше, чем если бы он признался напрямую.

***

      Колба с зельем приблизилась к лицу, вот-вот уже коснулась губ, но в последний момент, сморщившись от отвращения, Гермиона передумала и снова увела руку на безопасное расстояние.          — Нет, ещё минуту…        — Уже пятая, Грейнджер. Зажми нос и опрокинь в себя.       Ну вот, Малфой опять недоволен. На этот раз формально и больше для вида, потому что Гермиона медлила. Он снова сидел в кресле напротив неё, подавшись вперёд, и сверлил своим самым сосредоточенным взглядом, следя за тем, чтобы содержимое колбы уж точно не пролилось мимо её рта.       На её очередное несогласное стягивание носа он не выдержал:        — Хочешь, выпью за компанию? Представим, что это вино из подвалов Блэков — оно как раз лет сто как сдохло.       — Вам не советую, мистер Малфой. Определённо, если не планируете отравиться.        Гермиона перевела подчёркнуто страдающий взгляд на колдомедика в центре палаты. Ещё один цербер с настырным взглядом. Да уж, неужели он не понимает, что она тоже травиться не планировала?       — Я не могу сосредоточиться, пока вы стоите над душой, — пожаловалась она, попеременно глянув и на того, и на другого. Всё это превращалось в комедию. Особенно, когда она ловила себя на капризах, как у привередливого дитя.        — Мне отвернуться? — включился Малфой.       — Мисс Грейнджер, так не пойдёт. Я обязан убедиться, что вы приняли ровно назначенную дозу. Не вливать же её вам насильно.        — Не зарекайтесь, сэр, — устало буркнула она, — рядом ведь мистер Малфой. Он, если что, с удовольствием подержит мне голову.       Драко сухо усмехнулся с её слов, будто — да, может. Хладнокровно и столько, сколько потребуется.       Обернувшись на колдомедика, он уточнил:       — Сколько раз в день назначен приём?         — Стандартно три раза.       — Мерлин, вы сведёте меня в могилу раньше, чем зелье начнёт действовать, — взвыла Гермиона, и весь спектр негодования выразился на её лице.        Одно дело — зажать нос, раз выпить и отмучиться, другое — трижды в день терпеть, как зелье становится всё кислее, противнее, а к горлу подкатывает тошнота, которую тянет сплюнуть. А пузырьки? Да они с запахом зловонной жабы, лопаются на языке, как на торфяном болоте!       — Беспокоиться не о чем, я за ней прослежу. Вливать не придётся, — серьёзно заявил Малфой, но в краешке губ всё-таки мелькнула усмешка. — Надеюсь…        — Наивный, — Гермиона ухмыльнулась с его уверенности. — Каким образом? — но, кажется, к ней резко потеряли интерес.       — Замечательно, тогда все запасы мисс Грейнджер передадим вам. Точно справитесь в одиночку? — колдомедик лишь подбросил искру в порох, тоже позволив себе полуулыбку.       — Разумеется, и не с таким упрямством сталкивался, — когда Малфой на полном серьёзе поднялся, Гермиона уже не улыбалась, с неприкрытой тревогой проследив за его решимостью… мучить её трижды в день? — В моей квартире скоро появится отдельная комната под препараты. Вместо гардеробной… — добавил он с нерадужной ухмылкой.        — Д-драко? — запнулась она, испугавшись неизвестности. Что он задумал?        — Что такое, Грейнджер? — елейно спросил Малфой. — Над душой стоять не будем. Выпивай зелье и собирайся, я скоро подойду.        Эти двое покинули палату так скоропостижно, что она не успела разинуть рот, чтобы отстоять свою свободу. Осталась один на один с жабой и торфяным болотом.       Деваться было некуда. Чем быстрее она покончит с зельем, тем скорее встретится со своей квартирой, в которой нет ни пугающих требовательных взглядов, ни лимонных халатов. Гермиона с готовностью вдохнула, бултыхнула колбу и скорее — пока не передумала — отправила зелье в рот. Пузыри лопнули прям на языке, и она вздрогнула, но проглотила, отказываясь греть эту мерзость во рту ещё хотя бы секунду.        Всё закончилось.       Взгляд опустился на больничную сорочку, где несколько капель растеклись по ткани короткими штрихами. Они напомнили ей, что пора бы стянуть балахонную одежду и вернуться к своему безупречному во всех смыслах образу.       Аврорская форма стопочкой покоилась на стуле у стены. При взгляде в ту сторону Гермиона досадно смяла губы. Она начинала верить, что кто-то её сглазил или навёл порчу на неудачи в карьере. Ладно отдел правопорядка, но с Авроратом почему не складывается? Кто и зачем по песчинке отколупывает её потенциал и лишает себя? Вряд ли после всего, что случилось, Гарри подпустит её к тренировочному залу. Она, конечно, попытается убедить, что без запаха жжёного железа ей не жить, но… Смягчится ли он?       Обиднее всего остаться непримечательной рядовой, которой по счастливой случайности повезло узнать об операции чуть больше, чем положено.       А ведь она старалась. До трясущихся от слабости колен старалась.       Но в этом и заключалась неприятная правда: во всех своих бедах виновата только она сама. Будь то надзиратели в облике целителей, больничная одежда на исхудалом теле или взрывающиеся пузырьки в желудке, которые Гермиона проклинала.       Может, это и есть взрослая жизнь: не искать виноватых вне, а рассмотреть ошибки в себе. Подняться, надеть форму с торчащими нитками и идти туда, где решишь: потакать своему эго сегодня или подумать о последствиях. 

***

      — Мистер Малфой?       Обращение за спиной раздалось так громко, словно его бросили через всю толпу снующих в холле волшебников. Малфой прервал разговор с колдомедиком, сдержанно ему кивнул, мол, подойдёт на второй этаж минутой позже, и обернулся. Среди посетителей в серых и коричневых мантиях контрастировал ярко-лимонный халат, старательно продирающийся через поток однотипных людей.       Когда основная масса волшебников перед ним расступилась, показалось хорошо узнаваемое лицо. Слишком знакомое, чтобы забыть его за пару недель. В это сосредоточенное лицо Малфой недавно всматривался напряжённо внимательно и запомнил каждый залом морщинистой кожи.        — Мистер Малфой, хвала Мунгу, вы ещё здесь, — колдомедик нагнал Драко, выравнивая дыхание. — Я уж боялся опоздать.        — Сэр Брумвелл, — кивнул он в знак приветствия, коротко глянув на бейдж, — чем обязан?        — На днях миссис Малфой заказала несколько колб настоя для вашего отца. Лекарство успокаивает кашель и расслабляет дыхательные пути, — мужчина высунул из кармана три колбы с дымчатым туманом внутри. — Ваш фамильный эльф должен был забрать, но ещё не явился. Неизвестно, сколько бы пришлось ждать, если бы не вы. Я могу передать колбы вам?        Малфой медленно опустил взгляд на ладонь, ту самую, в которой ещё недавно в коридоре мэнора целитель держал пустые склянки из отцовских запасов. Ощущение дежавю мерзко скользнуло по незажившему порезу, вытянув из него прохладный, отстранённый ответ:       — К сожалению, моя репутация в вопросах логистики безнадёжно испорчена. У домового эльфа с этим пока ещё всё в порядке. Полагаю, он будет с минуты на минуту.        — Как вам угодно, мистер Малфой, — колдомедик спорить не стал. — Я лишь надеялся ускорить процесс — в вопросе здоровья медлить нельзя.       Малфой проследил, как колбы спрятались в глубинах цветастого кармана, и ощутил тонкий укол совести. Микроскопический. Поскольку если отец прозрел и согласился на помощь целителей, то Драко, как последний подонок, сознательно и хладнокровно замедляет это драгоценное время, о котором твердит колдомедик. Но а если не прозрел — то поделом, разгонять там уже нечего.        Когда-нибудь он обязательно признается, что у него проявилась секундная слабость, но тем не менее: не спросить он не мог — хотя бы потому, что любопытство умеет заклёвывать до полусмерти, если его вовремя не успокоить.        — Неужели отец взялся за ум?       Мужчина немного замялся, вероятно, догадавшись, что Малфой не общается со своим отцом после того злополучного дня. Благо в душу не полез, а лишь ответил: серьёзно, подчёркивая важность сказанного:       — Не могу обнадёжить. Миссис Малфой не вызывала целителей в поместье, а лекарственные запасы пополнила впервые за две недели. Если бы ваш отец согласился на лечение, за ним бы закрепили колдомедика. А так… Сомневаюсь, что есть какие-либо изменения. Возможно, вы в силах на него повлиять?        — Отнюдь, — Малфой выставил ладонь, на корню обрубая эту идею. — Признателен за беспокойство, я не в силах.        Да, всё-таки поделом. Сомнения — для тех, кто ещё способен прощать. Он — нет. Больше нет. Спустя столько попыток — нет.        На мгновение колдомедик застопорился на этой напряжённой ноте, однако, протянув руку, скрыл под формальностью тихий порыв поддержать.       — Что ж… Если всё-таки понадоблюсь, вы знаете, где меня искать.        — Не обессудьте, — Малфой скрепил рукопожатие.       — Я вас понимаю. Помните, не вам нести это бремя. 

***

      С каждым застёгнутым ремешком и швом, с каждым привычным движением, Гермиона вбирала в себя ощущение прежней себя, не акцентируя внимание на сохраняющейся слабости и головной боли.        Всё ещё мутило и тянуло к койке, но она перебарывала это состояние, чтобы не чувствовать себя испорченной или неполноценной.        Форма оказалась чуть теснее, чем она помнила. Наверное, ткань скучала по телу. Или тело — по жёстким тканям.       Слабый утренний свет из окна ложился на лицо, высвечивая тонкие, усталые черты. Гермиона подняла волосы, стянула их в узел, облагораживая свой помотанный вид, и уже собиралась накинуть военную ветровку, когда привычным жестом сунула руку в карман брюк. Пальцы нащупали пустоту.       Секунда. Другая. Третья.       Осознание.       Сердце ухнуло, а внутри что-то обвалилось.       Она сунула руку глубже — ничего. Проверила другой карман, потом — чуть выше, и даже похлопала сверху вниз по ноге, но тщетно. С лица ушла вся жизнь — оно побледнело. Глаза помутнели от нарастающей паники.        — Нет, нет, нет… — прошептала Гермиона, судорожно щупая ткани, рыская глазами по полу.        Золотой снитч. Крохотный, блестящий, с едва заметной царапиной на одной из створок. Подарок Скорпиуса, его маленькая мечта, которую он со всей искренностью доверил ей. Снитч всегда был при ней, всегда: на заданиях, на совещаниях, даже на тренировочных боях.       А теперь… исчез.       Она обвела палату взглядом: койка аккуратно заправлена, на тумбочке — пустая колба из-под последнего зелья, сложенная медицинская бумага с подписью о выписке, пергамент с рекомендациями. Всё — как будто на своих местах.       Но нет главного.        Гермиона метнулась к стулу, где лежала форма, и проверила под ним. Вдруг во всей этой суматохе снитч выпал и укатился? Её взгляд прочесал по полу, углам и поблизости. Ничего. Тогда она опустилась на колени и заглянула под тумбу, глубоко прогнувшись в спине и оттопырив зад. В этой щелке между полом и мебелью ситуация ещё печальнее: даже пыли не наблюдалось, не говоря уже о шарике размером с ягоду черешни.        Гермиона сосредоточенно заглядывала под тумбу и лишь потом ощутила: воздух в палате будто сдвинулся. Кто-то вошёл и теперь стоит за спиной.       — Грейнджер, прошу, пожалей меня, — с той самой многозначительной интонацией.       Гермиона тут же обернулась, и взгляд врезался в Малфоя. Точнее… в его лицо. Потому что в глаза он не смотрел. По вполне объяснимой причине. Этот сладко ироничный комментарий облизнул её формы, выразительно раскрывшиеся перед его глазами.       — Моё самообладание не настолько крепкое, как ты думаешь, — почти сразу добавил он, пока Гермиона торопилась подняться с пола. — Утащу — не успеешь пискнуть.        — Снитч пропал, — едва она поднялась на ноги, как мир вокруг поплыл.       Малфой заметил это первым — стремительно пересёк палату и успел подхватить её под локоть, не дав пошатнуться.       — Тебе плохо?       — Драко, снитч пропал! — она вцепилась в его плечи, словно бы это помогло говорить убедительнее и громче.        — Снитч Скорпиуса? — он посмотрел с тревогой. Не за снитч. За неё.        — Да, он выпал из кармана… — Гермиона отняла от него руки и рассеянно схватилась за лоб, опять бросив взгляд на пол. — Или тут, или на полигоне, или… — замерла в ужасе, — или при аппарации…        От мысли, что снитч утерян навсегда, её потряхивало. Грудь двигалась прерывисто, глаза бегали по пространству. Видя её нарастающую панику, Малфой не сделал резких движений: он приобнял её за плечи, будто вбирая в себя её эмоции, и бережно коснулся губами лба, чтобы остудить.        — Тише… Суетой делу не поможешь…        Она подняла голову и с сожалением посмотрела ему в глаза. Прошептала:       — Это самое дорогое, что у него было…        Малфой не стал переспрашивать. Просто немного отстранился, чтобы вынуть палочку.        — Садись, я проверю.        В ослабшем состоянии Гермиона была беспомощна: вся энергия утекла ещё на полигоне, и она не могла собрать даже жалкий сгусток энергии, чтобы наложить обнаруживающие чары на палату. И чем больше она стояла на ногах, паниковала и металась, тем сильнее чувствовала, как силы опять покидают. Ей пришлось присесть и довериться. Малфой окинул палату густой энергией чар-поисков. Воздух уплотнился, но ничего не откликнулось в ответ. Никаких следов. Снитч действительно выпал за пределами Мунго.        — Это очень плохой знак, — шепнула она в пространство, как проклятье. Без паники и слёз. Сухой приговор, от которого внутри стало пусто.        Малфой присел перед ней на колени и поймал виноватый, потухший взгляд. В её глазах не осталось ничего, кроме огромной вины за то, что не уберегла мечту. Свою по частям теряет и чужую не сумела сохранить.        — Попроси Поттера осмотреть полигон. Если снитч там — никуда не денется, найдём. Если нет — я заставлю Поттера подключить к поискам всю аврорскую делегацию, лишь бы ты не убивалась. Поняла?       Его рука — на колене, но не спасала. Снитч — не просто подарок. Это талисман. Её мощнейший оберег от злых духов, чертей под кроватью, демонов в шкафу и монстров в голове. Нет его — нет защиты. Брешь в уязвимом месте. Она так верила.        — Это очень плохой знак, — повторила, будто свыкалась с каким-то неизбежным для себя концом. — Очень.        Его ладонь мягко скользнула по её щеке, и Гермиона позволила себя успокоить. Хотя бы раз не сгибаться под тяжестью собственных проблем, а разрешить забрать эту ношу тому, кто рядом. Почувствовать себя неидеальной и проявить слабость не наедине с собой, а с ним. Его присутствие брало на себя лишний вес её тревоги.       Его пальцы провели по коже, помогая Гермионе вновь задышать. Этим нежным прикосновением он замедлил шумный поток мыслей и помог поверить, что, быть может, ещё есть шанс. В его взгляде было что-то неуловимо тёплое, он рассматривал её долго и пристально, и вдруг совсем неожиданно его улыбка слабо дёрнулась в сторону.        — Иронично. В Хогвартсе ты презирала Прорицание, а теперь питаешься суевериями, — отчего-то его касание стало чрезвычайно лёгким, почти трепетным. — Ну что может случиться? Не накажет же тебя сам Мерлин? Снитч найдём. А о пропаже Скорпиус не узнает.       Он убрал руку, чуть вздохнул от усталости, но всё ещё смотрел на неё так, будто проверял, вернулась ли она из своих мыслей.       — Грейнджер, — тон стал мягче, просительнее, — поехали ко мне. Ещё немного — и я сам слягу в этой палате от помутнённого рассудка.        — К тебе? — пробилась еле заметная улыбка. — И давно ты перестроил маршрут?        — Сегодня утром, когда поднимал тебя с койки. Ты только сейчас это поняла? — он взглянул лукаво, дескать, как можно было упустить очевидные подсказки, разбросанные в каждом его слове? — Стоит отвернуться на минуту — и ты уже в эпицентре катастрофы, хватаешься за стену, чтоб не свалиться с ног.        — Но дело ведь не только в том, что ты не хочешь оставлять меня одну, да? — заметила она с хитринкой.        Он не ответил сразу. Поднялся, подал ей ветровку и, глядя прямо в глаза, без налёта иронии всё же произнёс:       — Не только, да. Впервые за долгое время мне осточертела пустая квартира.

***

      В ванной ещё пахло паром и её шампунем — лёгким, чуть терпким запахом жасмина. Она-таки поставила одну свою баночку на его полку, между тюбиком зубной пасты и детским спреем с прелестным названием «Маленький гиппогриф».       Гермиона так и представила себе эту утреннюю рутину: Драко с сонным видом монотонно чистит зубы, а рядом, на низенькой табуреточки, в это же зеркало заглядывает Скорпиус, укладывает волосы чудо-спреем и мечтает, чтобы они стали такими же шёлковыми, как у новорождённого грифона.        Она бы с удовольствием приписала себя к этому домашнему видению, вышло бы ещё более живее и душевнее: где-то позади них, выхватывая своё мелькающее отражение в зеркале, Гермиона впопыхах бы завязывала тугой хвост и зачёсывала выбившиеся из причёски волоски, пока Драко и Скорпиус толпились у раковины.        Подобное утро всегда было бы добрым — даже если бы она опаздывала, даже если бы не выспалась.        Ярко представляя себя рядом с ними, с мечтательной улыбкой на губах Гермиона вышла из ванной комнаты в тёмный коридор. С мокрых волос вниз струились капли, и она тёрла кончики полотенцем, собирая на него всю влагу. Босые ноги ступали по холодному полу, ничего не предвещало беды, но мир вдруг сжался в точку боли — что-то мелкое и подлое неожиданно впилось прямо в середину стопы.        — Ай! — Гермиона подскочила и, балансируя на одной ноге, опёрлась о стену ладонью.        — Грейнджер? — из гостиной сразу же донёсся встревоженный голос Малфоя.        — Я на ногах, — отшутилась она, поднимая с пола какую-то побрякушку, и в полумраке различила очертания мелкой красной детальки. Уже на пороге гостиной при ярком свете ламп полностью её рассмотрела. — Ты не предупреждал, что по квартире разбросаны точилки. Я бы гуляла в тапочках.        — Точилка? — Малфой без удивления усмехнулся и даже не поднял глаза от стола. Отмерять количество чайных листьев в чашку — дело крайне ответственное, на его скромный взгляд. — Вот, значит, где он её потерял. Не злись, Грейнджер, мы подозревали только детскую и мою спальню.        Слова удивительным образом коснулись Гермиону. На её лице проступила тёплая, задумчивая улыбка. Странно, как быстро она стала такой сентиментальной. Маленькая точилка в её руках мыслями вернула её к Скорпиусу: как он, вероятно, аккуратно зажимал её пальчиками, оттопырив мизинец, как крутил карандаш, высунув кончик языка, как старался, чтобы грифель ни в коем случае не обломался — иначе, расстроится, надует губки.        — Я скучаю по нему, — тихонько призналась она, разглядывая блеск металла в ладони.        — Согласен, без него здесь слишком пусто, — Малфой заметно призадумался, но потом по-доброму усмехнулся. — Никто не хлопает дверьми и не топочет пятками.        С полотенцем и точилкой в руках Гермиона неторопливо направилась к своему привычному месту у журнального столика, рядом с диваном. Почти весь вечер после ужина она провела на полу, уютно укутавшись в плед и читая литературу. У ножки стола по-прежнему лежала нетронутая корреспонденция, к которой она планировала вернуться после душа, чтобы рассортировать и помочь Малфою. Он наотрез отказался к ней прикасаться.        — Когда ты его заберёшь? Я бы хотела встретиться с ним, пока ещё здесь, — она присела и натянула на ноги плед.        — Завтра утром, — ответил он, разливая чай. — Верну в целости и сохранности. Хотя беспокоиться нужно обо мне. Если он узнает, что ты у нас ночевала, а я не предупредил, — Малфой мельком взглянул на неё, — устроит мне бойкот.       Гермиона могла бы улыбнуться, но губы не поддались. Вместо этого она поджала ноги под себя и задумчиво придвинула стопку писем поближе.        — Мне казалось, раньше он оставался у Астории не больше суток, — заметила она между строк. — А сейчас… Почему так долго? Что-то случилось?       Малфой наливал кипяток во вторую чашку с предельным вниманием, будто каждое движение имело значение, и даже её пристальный взгляд его не смутил. Только потом, спустя недолгую, но подозрительную паузу, ответил:       — Гринграсс пообещала ему блины на завтрак. Каждый день. Я, как видишь, ещё не настолько силён в кулинарии.        Голос звучал легко, но в этой лёгкости что-то звенело неестественно ровно. Ни один лишний оттенок не выдал его, но пауза между словами осталась. Он двигался всё с той же выверенной плавностью, словно следя за тем, чтобы не дрогнула рука. Гермиона смотрела — и чем дольше, тем больше чувствовала, что за этой размеренностью что-то спрятано.       Или опять кажется?        — У вас всё хорошо? — осторожно спросила она.        Он на мгновение замер. Только чайная ложка звякнула о край чашки.       — Если ты обо мне с Гринграсс, то да. Достаточно хорошо, чтобы терпеть друг друга при встрече и не прыскать ядом.        Он, как прежде, без лишней суеты помешивал чай. Гермиона за ним наблюдала. Тот же изгиб губ, тот же взгляд вниз, та же сосредоточенность на процессе. Вроде бы, всё, как и всегда.        Не найдя причин испытывать его взглядом, она вернулась к корреспонденции. Звук чайной ложечки о стенки чашки ненавязчиво расходился по тихой гостиной. Больше никаких слов и вопросов. Но как будто в молчании копошилось много невысказанного.        Гермиона отогнала надуманные мысли, сосредоточилась и принялась разбирать почту: небольшую стопочку венчали три письма от миссис Малфой. Она сразу узнала этот оттенок: серовато-прозрачный, будто бумага впитала тень. Такие письма писали только в мэноре, на пергаменте из фестральей кожи: редком и дорогом материале. Трепетно, едва сжимая конверт, словно хрупкую реликвию, она отложила три письма на край журнального стола, догадавшись, что Малфой не хочет их читать. Иначе бы распечатал сразу, как только получил в руки. Он до сих пор игнорирует любые вести об отце, и Гермиона нарочно не расспрашивала его о нём, чтобы не бороздить свежие нарывы.        Под письмами лежали два выпуска «Пророка»: старый, датируемый прошлой неделей, и новый, сегодняшний.        Первый Гермиона отложила без интереса: о блестящей работе авроров и безопасности граждан она наслышалась на работе. Великолепная агитация. А вот второй заставил её задержать взгляд: в заголовке мелькнуло её имя.        Её имя…        Прочистив горло, будто собираясь читать вслух, Гермиона педантично расправила выпуск и скользнула взглядом по буквам. Выглядело это так, словно жёлтой прессе грозит редакционный суд.        Почти сразу сбоку ощутилось лёгкое движение. Гермиона подняла глаза: Малфой как раз присел на диван, ставя перед собой на журнальный столик две чашки слабозаваренного чая. Кофе отныне они не пили. Даже если очень хотелось.        Следом за чашками на стол опустилась пиала с сухофруктами. Гермиона бы сказала, что уже чувствует себя гораздо крепче и нет надобности при каждом удобном случае её откармливать, но у Малфоя на этот счёт был свой взгляд.       — Что испортило тебе настроение? — вот и сейчас его внимательный взгляд различил в её правом глазу крупинку негодования.        Гермиона не ответила. Лишь расправила газету и, не утруждая себя комментариями, развернула её так, чтобы он сам прочёл заголовок. Вот она, железная выдержка, отточенная за годы работы в министерском коллективе. Малфой скользнул взглядом по строчкам и, не изменившись в лице, будто тоже натренировал завидную стрессоустойчивость, всего лишь уточнил:       — Из-за этого будут проблемы?        Гермиона вздохнула, опустив на колени газету с заголовком: «Пока Министерство отмалчивается, госпитализация Аврора Гермионы Грейнджер в “Св. Мунго” породила волну пересудов. Очевидцы утверждают, что рядом с ней находился бывший Пожиратель Смерти Драко Малфой, чьё прошлое всё ещё вызывает дрожь у порядочного общества».       — Уже всё равно, прими, как неизбежность. В Министерстве любят громкие заголовки, особенно когда в них замешаны наши имена. Удобное сочетание для сплетен, не находишь? — она пыталась скрыть, как её это задевает, но некоторая досада в голосе не осталась без внимания Малфоя.       Наклонившись, он забрал из её рук газету и отложил подальше на диван, чтоб не мозолила глаза.        — Сожгу, — произнёс он буднично. — Такого мусора больше не будет в моём доме. — И уже тише, почти буднично, добавил, переводя дыхание и тему: — Ты записалась в клинику?       Она встретила его взгляд. Наконец узнавала его прежнего: внимательного, собранного, слишком точно знающего, когда нужно смягчить голос.        — Послезавтра, — ответила она после короткой паузы, и стало немного легче.       Он кивнул, удовлетворённый ответом, не ища лишних, длинных слов. А потом, как-то между делом, придвинул к ней чашку поближе и проверил, не остыл ли чай.       Гермиона за ним наблюдала, и в груди неожиданно кольнуло что-то тёплое. Она улыбнулась, совершенно искренне.        Эти жесты не выглядели ни нарочито нежными, ни обязательными. Но именно из таких мелочей теперь состоял её день. С тех пор, как она вернулась из больницы и осталась у Малфоя, он будто невзначай взял на себя всё, что раньше казалось неважным: следил, чтобы она ела вовремя, не пропускала приём зелья, не пила кофе и от слабости не рухнула в обморок в тёмном, пока ещё малознакомом коридоре. Своими воспитательно-холодным тоном и чрезмерным вниманием иногда досаждал, но по-своему заботился.       — Драко… — позвала она тихо, и взгляд упал на его губы.        Его хотелось благодарить, но слова не сложились. Как всегда, в самый ответственный момент. Тогда она убрала плед с колен, поднялась и примостилась рядом, забравшись на диван с ногами. Обвила его плечо, потянулась носом к щеке, и кончик коснулся кожи, утопая в аромате, который невозможно спутать ни с чем. Он не пах, как другие мужчины: ни табаком, ни специями, ни тем, что можно купить во флаконе. Этот запах был таким же, как он: непостоянным, непредсказуемым, и оттого таким узнаваемым.       — Мне не хватало этого в тебе, — шепнула она, и губы легко опустились на его щёку.       — Ты грязно льстишь мне второй день, — сказал он тихо, с лёгкой ехидцей, но пальцы коснулись её щеки, а губы не удержались, на секунду ответили поцелую. — Прекрати.        От его взаимности по плечам пробежала лёгкая дрожь, в груди растеклось тянущее тепло, а разум, привычно строгий и рассудительный, сдался. За долгие дни, что они не были близки, она почти забыла, как остро это ощущается.        — Не порть момент, — вырвалось, и губы, поймав горячую вибрацию его дыхания, захватили его вновь.        Для Малфоя — спусковой крючок. Его ладонь скользнула к её шее, и он перехватил инициативу, позволив себе быть чуть настойчивее, чуть активнее. Гермиона потянулась к нему невольно, как будто маленький магнит втянул её ближе, и по наитию подтолкнула его к спинке дивана, наваливаясь на его грудь. Он покорился, углубляя поцелуй так, что градус влечения между ними резко подскочил. Его губы тонко меняли давление, а язык осторожно искал контакт, оставляя трепет от близости. Всё неслось к краю, и это казалось верным, пока Малфой, резко выдохнув через нос, не отпрянул, слегка отстраняя Гермиону от себя.        — Что ты делаешь?.. — его голос был настолько низким, что прозвучал интимно хрипло.        Её сознание тут же прояснилось, а глаза, затуманенные желанием, разлепились. Учащённо дыша, Малфой перехватил её недоумевающий взгляд. Она увидела: он выглядел так, словно осёкся, и понял это слишком поздно.        — Что именно? — с придыханием шепнула она.       — Всё, — коротко. — Ты правда этого хочешь?       Она скорее кивнула, облизнув пересохшие от волнения губы.       — После всего, что я сделал и наговорил?       Холодная серьёзность его тона после такого сладостного момента скрутила ниже живота. Никаких порхающих бабочек — один тревожный спазм внутри. Гермиона не двинулась и замерла, не понимая, к чему опять всё это надо.        — Хочу, — выдохнула она, глядя ему в глаза слишком проникновенно, будто выпрашивая не продолжать это, а продолжить с ней.        Его пальцы на шее были горячими, губы — ближе, чем нужно. Он бы мог поцеловать её, закончить, не поднимать старых, пройденных тем. Просто взять и забыть свою ошибку, как забыла она, и не устраивать бессмысленный самосуд. Но, похоже, именно это и было проблемой: после того, что он сделал, любое прикосновение теперь казалось ему недопустимой наглостью.       — Я, — с нажимом, — не хочу.        Он отстранился. Не от неё — от себя.       Под её растерянным взглядом молча поднялся — ни слова, ни объяснения, даже не оглянулся — просто ушёл в сторону спальни, будто вдруг вспомнил, что пора спать. Гермиона осталась на диване в недоумении. Огромная гостиная, приглушённый свет и сосущая под ложечкой тишина, холодная и одинокая. Один обречённый вздох — и всё внутри успокоилось, перестало рваться к нему.       Бороться с ним бессмысленно. Из всех задач, какие она решала, Малфой — самая сложная. Он сам себе преграда. Всегда. Даже когда сильно чего-то хочет.

***

      Настроение — занятная тварь.       Иногда поднимается без причины, просто потому что сегодня четверг — непочтовый день.       А иногда — бьёт так, будто кто-то прошёлся сапогом по груди. И, разумеется, такое случается именно здесь, у этой жалкой синички на входной двери. Стоит лишь переступить порог поместья Гринграссов — и всё снова идёт к чёрту.       Малфой и сам себе не мог ответить, почему так воротит. Именно от дома. От облицовки. От запаха подстриженных фигурных кустов. От итальянского коврика под ногами на входе.        Он не до конца понимал, но догадывался: все эти триггеры тянут его в прошлое. А там — бесчисленное количество обвинений, упрёков и ссор, при которых Гринграсс подрывала его уверенность.       Будь он женат на Грейнджер со своих двадцати, как бы сложилась его жизнь?       Всё, наверно, пошло бы иначе: он бы не развёлся, не узнал, что такое неудачный брак, пустота в груди и жизнь в витрине. Она бы спорила, доводила, сводила с ума, зато в этом чувствовалась бы жизнь, настоящая. Она бы капризничала, но всегда оставалась его незримой поддержкой, всегда держала бы его за руку. Наверное, в их доме было бы шумно. И, возможно, иногда больно. Но он хотя бы знал, что не отыгрывает роль мужа в идеально выстроенном спектакле, что она — не декорация рядом с ним, а настоящая, временами отчаянная, но до мозга костей с ним искренняя. С ней всё было бы невыносимо, но крепко. И, чёрт возьми, этого ему не хватало больше всего.        Но тогда… родился бы у них сын с чистейшими серыми глазами и редко меловыми волосами? Каким бы был их общий ребёнок?        Вешая пальто, Малфой слабо себе усмехнулся. Было бы интересно заглянуть в альтернативную реальность. Хотя бы глазком. Он бы в очередной раз убедился: развод с Гринграсс являлся его самым мудрым решением, несмотря на то, что он долго корил себя, что не смог дать Скорпиусу полноценную семью, в которой мать и отец любят друг друга, лелеют и живут под одной крышей.        Вынырнув из своих мыслей, Малфой услышал неразборчивое лепетание из гостиной. Широкая, высокая арка, ведущая в ту комнату из холла, пропускала лишь отрывки увлечённого разговора. Малфой тихо пошёл на звук.       В гостиной сконцентрировалась вся жизнь полупустого поместья. В камине догорали дрова, под высоким потолком бегали солнечные зайчики от кружки чая, а на полу, разместившись на тёплом, ворсовом ковре, спиной сидели Астория и Скорпиус, склонившись над чем-то красочно-занимательным.        — А это ты? Правда?        Скрестив руки на груди, Малфой опёрся на арку плечом, чтобы отсюда незаметно подсмотреть, куда так живо ткнул Скорпиус со своим впечатлительным вопросом. Между их спинами, загородившими ему обзор, он всё-таки сумел увидеть на ковре толстый альбом с колдографиями, раскрытый примерно на середине.        — Да, Скорпи, мне здесь исполнился год. Я тоже была маленькой, как и ты, — Астория растроганно коснулась движущегося изображения, видимо, предаваясь тёплым воспоминаниям из детства. — А это твои бабушка и дедушка. Узнал?        Скорпиус, забавно нахмурившись, наклонился вперёд, как под микроскопом изучая семейную колдографию примерно двадцатичетырёхлетней давности. Малфой заинтересованно сузил веки в ожидании его блестящего ответа. Будет, будет. Скорпиус под стать ему уже начал изучать основы иронии.        — Узнал! — он сам от себя не ожидал, воскликнул. — Дедушка всегда так смотрит! Как будто… Как будто ругается!        Малфой сорвался на лёгкую усмешку и едва удержался, чтобы не прозвучать громко. Астория же, нервно хохотнув, смутилась при упоминании строгости своего отца. Мистер Гринграсс всегда был таким — за словом в карман не полезет.       — Ты же знаешь, Скорпи, на тебя он никогда не ругался, — Астория нежно провела по его румяной от тепла камина щеке.        — Ругался! Когда я птичку выпустил! — он не жаловался, констатировал с невинной искренностью. — Я испугался! Он закрыл меня в комнате!        Очевидно, как нелестные подробности пристыдили Асторию: пару мгновений она не могла подобрать слова.       — Милый, — доверительно коснулась его плеча, — дедушка просто попросил тебя посидеть в спальне. В это время он по двору ловил улетевшую птичку. Это его любимица. Твоя бабушка подарила ему серебрянку, когда они только познакомились. Понимаешь?        Внимательно слушая и впитывая каждое мягко звучащее слово, Скорпиус закивал. Астория ласково улыбнулась его смышлённости и медленно, будто погружаясь в свои мысли, перевела взгляд на семейную колдографию. Пальцы с любовью погладили пожелтевшее изображение, и она заговорила:       — Твои бабушка и дедушка очень хорошие люди. А ещё они прекрасные родители: когда я была маленькая, папа подарил мне мольберт. Я мечтала научиться рисовать и днями напролёт держала кисточку в руках. Мама злилась, когда я не замечала время и ложилась спать после полуночи. Иногда она меня ругала, но я не обижалась — у нас очень теплые отношения. Потому что я всегда знала: мама у меня одна. Самая любимая и родная… — Астория легонько нажала на кончик его носа. — Как и я у тебя, Скорпи. Единственная.        Услышав это, Малфой бросил короткий взгляд под ноги, словно всё из него рвалось, чтобы вмешаться в разговор, но он приложил усилия, чтобы сдержаться. Что-то в чувственном рассказе Гринграсс послышалось ему откровенной пропагандой. Даже обыкновенный семейный альбом — и тот, инструмент влияния.        Или показалось?       Зато теперь точно ясно, в кого у Скорпиуса заразительная страсть к живописи. Он пристально глядел на Асторию, словно его заворожили подробности её истории. Казалось, он нырнул в свои мысли, чтобы с точки зрения детской логики проанализировать услышанное. Астории не терпелось увидеть реакцию, и она чуть наклонилась, заглядывая ему в глаза:       — Понимаешь, о чём я говорю, милый?        Малфой прочистил горло, привлекая к себе внимание.       Всё, хватит.       Астория первая кинула на него растерянный взгляд. Скорпиус — секундой позже. Заметив Малфоя, он распахнул рот от неожиданной, захлестнувшей радости.       — Папа! — и вскочил с места, задевая пяткой чашку около себя. Чай выплеснулся на ковёр коричневой лужицей.        — Салазар… Скорпи, аккуратнее, — бросила Астория, пока тот, сломя голову, нёсся в распахнутые объятия Малфоя.        Драко чуть присел в коленях, поймал Скорпиуса на лету и с лёгким рывком подкинул его вверх. Тот звонко расхохотался в воздухе, а потом, когда Малфой его поймал и прижал к себе, крепко обвил его шею щуплыми ручонками. Всё счастье от встречи Скорпиус выразил силой, с которой обнимал, забыв об альбоме, пролитом чае и маме, которая незаметно подошла следом.        Малфой опустил его на землю и, не спеша выпрямляться, всё ещё удерживая его за плечи, наклонился ближе и с коварной улыбкой прошептал:       — Я тоже ужасно скучал, Скорп.       И только когда тот засмеялся от смущения, Драко перевёл взгляд на Асторию, неспешно поднялся и надел на себя привычную холодную маску.       — Не отвлёк?       Астория перед ним робела, и Малфой это считывал невооружённым глазом. Застенчивая улыбка — то, что было её маской во всех неловких ситуациях.       — Скажешь тоже… Мы смотрели семейный альбом, — с лёгкой запинкой ответила она, указывая туда, где они сидели.       — Я слышал, как вы смотрели, — его ответ, ровный и уверенный, стушевал Асторию.        Малфой таким образом решил её проверить, и неоднозначную реакцию запомнил. Одного взгляда хватило, чтобы понять: она не знает, как реагировать. Никакого комментария не последовало.        А потом она сделала то, что умела лучше всего — аккуратно съехала с темы.       — Хорошо, что ты приехал немного раньше. Я давно хотела… — её взгляд замельтешил, — хотела поговорить о том, что случилось в больнице.        Малфой чуть приподнял бровь, не выказывая ни удивления, ни интереса — ровно то самое выражение, за которым невозможно было прочесть ничего. Но всё же стало любопытно её выслушать.        — Скорп, беги за вещами. Поедем домой, — он мягко направил его в спину, предусмотрительно ограждая от личного разговора.        Скорпиус даже не воспротивился, пулей улетел в коридор. До этого он с интересом хлопал глазками из стороны в сторону, подслушивая разговор родителей, но так и не успел ничего понять, чтобы сейчас затевать бунт.        Уже без привычной декоративной улыбки Астория проскользнула взглядом вслед за ним и, когда Скорпиус скрылся, присела одним бедром на широкую спинку дивана, не теряя элегантности.       — Я, наверное, тогда слишком резко… Не сдержалась, — она поджала губы, сложив руки перед собой. — Когда речь заходит о Скорпи, у меня иногда… сносит голову, — губы скривили виноватую улыбку. — Мне следовало сначала во всём разобраться, а не закатывать истерики и обвинять тебя.        Малфоя потянуло пройти немного вглубь, чтобы прибиться к первому попавшемуся креслу. Ещё одна неожиданная эмоция, настигшая его в этом поместье: озадаченность. Глубоко внутри, там, где никто не видит и лишь он ощущает. Да, он просто не знал, как воспринимать внезапное покаяние человека, для которого это вовсе не в привычке.       — Астория… — он присел вперёд, облокотившись на колени, и выдохнул, потирая ладони, — оставь. Я тоже мог предупредить заранее.       — Забудем, — она мягко подняла ладонь, со снисходительной улыбкой его останавливая. Похоже, диалог ей тоже казался угловатым и неудобным. — Мне стыдно за свою слабость. Сейчас всё хорошо, правда, можешь не переживать: мы со Скорпиусом наверстали упущенное.        — В таком случае, теперь моя очередь это упущенное навёрстывать, — он хрустнул большим пальцем, мысленно скривившись от своей фразы. Делёжка Скорпиуса — крайне омерзительное занятие, но в нынешних реалиях он просто не понимал, как этого избежать. Добавил: — Дома его ждёт сюрприз.       — Конечно, да, ты отец и… вам тоже нужно время побыть вместе, — её речь зазвучала подозрительно неслаженно, и Малфой поднял взгляд, присматриваясь, — но если ты не против, я бы забрала его ещё раз на этой неделе. Завтра, например. Мы… — Астория неровно выдохнула сквозь натянутую улыбку, —…не досмотрели альбом до конца.        Малфой посмотрел на неё чуть дольше, чем стоило бы. Внутри что-то щёлкнуло — привычное чувство, когда что-то не сходится.       — Завтра? — всё, что до этого в нём расслабилось, с той же скоростью напряглось заново. — Тебя ничего не смущает?       — Я не хочу давить, — поспешила отозваться она, — но он так обрадовался, когда я пообещала показать колдографии с зимнего бала в Хогвартсе. Наши, совместные… Неправильно будет откладывать.       В гостиную, как маленький вихрь, влетел Скорпиус, наполняя комнату светом своей широкой, беззаботной улыбки. В кулачке — небольшой рюкзачок с незримым расширением, куда помещались не только вещи, но и альбом с карандашами. Хорошо, что он появился вовремя. Малфой был на грани до того, как оборвать унизительные торги за Скорпиуса.        — Папа, я готов! — он встал по стойке смирно, но улыбка намекала: разыгрывает комедию.        — Ничего не обещаю, Астория. У Скорпиуса завтра приём, надо подготовиться.        Драко поднялся с кресла, но на плечах — непонятный груз. Внутреннее чутьё редко подводило. Он не понимал, что именно в её просьбе его смущало — ничего же предосудительного не сказала, но вся их встреча ему показалась скользкой.        Не то, чтобы он боялся за Скорпиуса. Скорее, не доверял обстоятельствам, в которых слишком много совпадений.

***

      Дверь в спальню медленно-медленно открылась.        По комнате, утонувшей в полусне, прошёл первый звук: шлёп-шлёп босыми ножками. Паркет пискнул под весом детской пяточки, громко жалуясь.        Упс… Слишком много звуков.        Спальня на мгновение застыла. Шорохи смолкли. Лишь бесшумный лучик солнца настойчиво просился в комнату, пытаясь прорваться сквозь зашторенные окна.        Теперь порядок.        Опять: шлёп-шлёп по паркету. Скрип у кровати. Шорох одеяла.       И тишина. Долгая тишина…  Выжидательная.        А потом — прыжок.       БА-БАХ.       Тельце обрушилось прямо на Гермиону, и её резко выдернуло из темноты. Она подорвалась на постели, но полностью не смогла: голова вмазалась в подушку под чьим-то весом.       Почти сразу раздался сладкий, нежный хохот, и тяжесть с головы исчезла.        Плохо соображая, Гермиона приподнялась, сонно оглядываясь по сторонам. Мир был размытым, как в утренней дымке. И среди этой размытости — лицо. Сияющее, смеющееся, солнечное.       — Скорпиус?.. —  прохрипела она, едва узнав спросонья.        Рука инстинктивно схватилась за голову, чтобы притупить ноющую боль в затылке. Гермиона глянула на вторую часть кровати: Малфой безмятежно спал спиной к ней, как всегда, сунув руку под подушку. Видимо, веса Скорпиуса недостаточно, чтобы потревожить такую скалу, как он.         — Мерлин всемогущий… — как молитву прошептала она, оправившись. — Ты почему так рано проснулся?        — А я… — Скорпиус невпопад встал на кровати во весь рост и едва удержался на ногах, когда его качнуло в сторону из-за мягкости постели. — А я боялся, что ты уйдёшь, пока я буду долго спать!        Но кое-что его беспокоило сильнее, чем страх проспать Гермиону. Как только он договорил, его взгляд прыгнул на спящего Малфоя, и вот тогда недовольство достигло апогея. Не дождавшись ответа Гермионы, Скорпиус зашагал по кровати, продираясь через одеяло, как через сугробы, высоко задирая ноги.        Склонившись к Драко, он затормошил его за плечо.       — Папа, проснись! — И ещё раз: — Па-а-п…        Сидя на кровати, как невидимый наблюдатель, Гермиона сонно заулыбалась. Мешать не хотелось. Это выглядело слишком мило, чтобы прерывать: спящий Малфой, уткнувшийся носом в подушку, и Скорпиус, навалившийся на него, прикладывающий все свои силёнки, чтобы хоть немного двинуть его в сторону.        Потерпев неудачу, он склонился пониже и прям на ухо протянул:       — Ну па-а-ап!       — Скорпиус, родной… — Малфой вяло пошевелил губами, и тот впечатлительно задержал дыхание. Получилось? Да? Да? — Не ори…        Нет, не получилось. Он даже не двинулся.        Скорпиус раздосадовано съёжил носик, надуто фыркнув.        Гермиона забавлялась. От его неудачных, но таких умильных попыток её улыбка раскисала в геометрической прогрессии. Захотелось ему помочь, и она кое-что придумала. Приложив палец к губам, шикнула, мол, тихо, смотри, сейчас научу, как надо.        Она подлезла к Малфою со спины, склонилась к уху и горячо зашептала, подкрепляя свой воркующий голосок ласковыми поглаживаниями по плечу:       — Драко, просыпайся… — губы нашли место за ухом — там, где кожа особенно чувствительная.— Я приготовлю завтрак, хочешь? — И ещё один поцелуй у самой линии. — Кофе заварю. Твой любимый.        Из его груди вырвался ленивый, тёплый полузвук, похожий на глухое гудение, как будто сон вибрировал внутри него.         — Грейнджер, котёнок… — проронил он и взял паузу. — Не заводи…        Неловкую тишину разбавило озорное хихиканье Скорпиуса, замотавшегося в одеяло по шею. Хорошо, что он не понял, почему Гермиона внезапно смолкла, а её щёки залило жаром румянца.       — Увы, малыш, — переведя взгляд на него, она пожала плечами, — даже если по потолку пройдётся тролль, твой папа лишь повыше натянет одеяло.          — По потолку? — Скорпиус искренне удивился, вытянув лицо, но потом мотнул головой, не соглашаясь: — Они не живут дома! Они живут в лесу!        Гермиона улыбнулась и накрыла его ладошку своей рукой.        — Тогда совсем нет надежд, папу мы точно не разбудим. И раз он не голоден, тебе достанется больше. Что хочешь на завтрак? Кашу? Оладьи? Или, может, блинчики с вареньем?        К её неожиданности, Скорпиус радостно не воскликнул и не обрадовался любимому блюду, а будто бы его испугался, выкатив глаза в два галеона. Он выкарабкался из одеяла и подполз к ней, слишком близко, слишком плотно, чтобы переубедить с глазу на глаз:        — Не надо, — провёл тёплой ладошкой по её щеке, как делал всегда, когда переполнялся нежностью. — Отдохни. Мама сказала, ты устаёшь, когда я рядом…        Её аж торкнуло от заявления. Как электротоком — неожиданно и до костей.        — Мама сказала? — язык срывался выпалить: «Какой же бред!», но Гермиона сделала всё, чтобы не выдать свою оторопь. Улыбнулась ему в лицо, нежно повторяя движение ладонью по его щеке. — Малыш, наверно, ты неправильно её понял. С тобой я готова играть сутки напролёт, и это никогда не будет мне в тягость.       — А ты всегда-всегда хочешь со мной играть?        Гермиона взялась за его ручки и, глядя в глаза, серьёзно втолковала:       — Всегда. Каждый день. Каждую минуту. Пожалуйста, не сомневайся в этом.        Скорпиус глубоко кивнул, живо дёрнув головой, дескать, запомнил хорошо. Но легче не стало.        — Мама что-то ещё обо мне говорила? — она всматривалась в его лицо с той самой болезненной внимательностью, с какой ищут хоть крупицу надежды — что Астория больше ничего не говорила.       Скорпиус плюхнулся на кровать и призадумался. Ожидание прожигало сердце. Ведь он вложил в слова невинную заботу, не подозревая, каким смыслом искрила его фраза на самом деле и как сильно ударила в больное место Гермионы.        — Нет, — наконец выдал он, — я не помню.        Его мимолётное внимание вновь перескочило с одного на другое, и он ринулся к Гермионе с опасно озорными глазами, будто серьёзного разговора и не было.        — А давай… давай завалим папу подушками! Он будет в домике! — и опять пронзительно-веселый визг, который теперь не тронул её сердце. Оно тревожилось о другом.        Гермиона вздохнула. Больше не улыбалась. Если есть на свете таблетка от рефлексии, она возьмёт две. 

***

      Пустая, почти прозрачная круглая клетка, окружённая лёгким сиянием, напоминала миниатюрную вселенную. Почему именно этот маленький плакат оказался перед глазами? В коридоре полно других, не менее ярких, но именно этот — как специально.       Внизу так и подписано «клетка». И всё же завораживающе: как из микроскопической точки рождается целая жизнь.       Вроде бы всё ясно: клетка делилась. Потом — тонкие линии очерчивали крошечное тело, лёгкие изгибы головы и спины, мягко выгнутые, ещё не полностью оформленные. Ножки, плечики и завитки будущих рук — всё это было прорисовано едва заметной штриховкой, но ясно. Предельно ясно, как клетка развивала жизнь.        Но Малфой почему-то не отводил взгляд, изучая плакат, как абстрактное искусство, которое можно разглядывать часами — и всё равно находить что-то новое. То ли всё дело в том, что схема висела ровно напротив скамьи, на которой он сидел, утомлённо прислонив голову к стене. То ли Малфой действительно увидел в этом поразительное искусство природы, о котором раньше всерьёз не задумывался.       В это крыло больницы он раньше не заходил. Здесь гуще пациентов, чем в астматическом отделении, и перед глазами, заграждая плакат макушками, каждую минуту мелькали девушки. Малфой не вглядывался в их лица, но даже краем глаза отметил: они здесь более обеспокоенные, чем на других этажах. Каждая тянула за собой тяжёлый флёр страха, который он чувствовал.        — Пап, а ещё долго?        Беспечный голос вытащил его из мыслей. Из-за плаката он ненадолго отпустил мысль, что рядом послушно и тихо сидит Скорпиус, сгорбившись, как старец у разбитого корыта. Единственное, что указывало на его присутствие — лёгкий ветерок по ногам. Не шуметь у него получалось, а не болтать ногами — за гранью его возможностей, особенно в скучной, выжидательной обстановке.        — Мы только пришли, Скорп. Потерпи немного.        Скорпиус безропотно поглотил ответ и, коротко вздохнув, снова притих. Смирился со своим уделом. Молчать в таком возрасте — пытка, но он как-то справлялся, и даже не пришлось заранее просить его об этом. Видимо, почувствовал молчаливо-сберегательное настроение папы.       — А почему мы сюда пришли? Гермиона заболела? — не удержался.        — Нет, — спустя паузу. — Ей назначили приём.        Скорпиус опять притих, опустил взгляд и начал пересчитывать пальчики — всё, лишь бы занять себя делом.        — А почему ты грустный? — пробормотал он, не решаясь звучать в полный голос.       Не поднимая головы от стены, Малфой посмотрел в его сторону и, блёкло улыбнувшись, потрепал по макушке. Успокоил:       — Обычный. Просто не выспался, — но что-то неприятное внутри не отпускало.        — А почему ты взял меня с собой? — Скорпиус заинтересованно наклонил голову вбок, взглянув на него большими, любопытными глазёнками.        — Потому что у тебя тоже сегодня приём в этой больнице, — терпеливо растолковал Малфой.        Скорпиус порывисто выдохнул. Примирился с этой неутешительной мыслью, хотя следом фыркнул так, что всей душой намекнул, как ему не понравилась эта новость.        — Я хотел поехать к маме… — пробурчал он, надувшись. — Или к бабушке с дедой…        — Позже. Я отвезу тебя к маме, как только мы решим вопросы по здоровью.        — А к деду?.. — ударил вопросом. — Мы давно не играли… — губы обижено стянулись в ниточку. — Почему мы не ездим к деду?        Малфой надеялся, что не услышит этот вопрос, но это невозможно. Рано или поздно Скорпиус заметил бы отсутствие любимого деда в своей жизни. Был ли у него план Б на этот случай? Масса. Всё, кроме того, чтобы переступить через себя и отвезти его в поместье — даже на час, даже ради иллюзии привычной жизни.        Погладив его по спине, Малфой с холодным спокойствием ответил:       — Не горбись, Скорп. Дед простудился. Ему нужно время, чтобы восстановиться.

***

      Бумага, выданная в Мунго, неровно поблёскивала под лампой: зачарованные чернила отказывались полностью проявляться в немагическом мире. Некоторые строчки слегка выцвели, но по-прежнему оставались читабельны, и это полностью заслуга Гермионы. Она потратила не один час, чтобы расшифровать данные и наложить на бумагу проявляющие чары. Теперь врач мог беспрепятственно прочесть заключение.        — Хм… — он прищурился. — Простите, но… где вы обследовались? Здесь нет ни печати, ни имени лаборатории. Странная бумага.        — Да, старый принтер, — Гермиона ответила ровно и, когда врач вернул заключение, поспешила спрятать его обратно. — Это был частный специалист.        — Ну что ж, — он щёлкнул ручкой и заскрёб по бумаге. — Так и перенесём: астенический синдром на фоне физического истощения. Перепроверим позже, если потребуется.        Записывая, врач проговаривал каждое слово, но, сам того не подозревая, поглубже вбивал их в неспокойный разум Гермионы. Она сидела ровно и молча, как на экзамене СОВ, но даже там, где когда-то решалась её судьба на долгие годы вперёд, ей было спокойнее, чем сейчас.        На время, пока врач переносил данные, кабинет утонул в нагнетающей тишине. Тиканье часов, медленное, различимое дыхание и быстрое движение ручки, звук которой отдавал прямо в уши, поглубже, доходя до мозга.        — Нарушение цикла, — заговорил врач, и после тишины голос зазвучал замогильно. Коротко взглянул. — Сколько уже?        Она сглотнула.        — Три недели. Если не ошибаюсь…       — Раньше цикл был стабильный?        — Всегда. Проблем не было, — прояснила она, но не удержалась от вопроса. — Извините… но я хотела бы уточнить, действительно ли мой диагноз может быть причиной задержки?        — Может. И часто бывает, — мужчина продолжил вписывать нужную ему информацию, отвечая монотонно. — Когда организм видит, что вы на пределе, он начинает экономить. Выключает всё, что не жизненно необходимо.        — То есть… — нахмурилась она в замешательстве, — цикл может просто остановиться?        — Да, особенно у девушек, которые живут на износ, — врач оторвался от записей и провёл взглядом по её лицу, про себя отмечая её общее состояние. Мягко спросил: — Вы сейчас отдыхаете? Спите нормально?       Рука непроизвольно потянулась к впалым щекам, отреагировав на пристальный взгляд специалиста, не сулящий ничего хорошего.        — Насколько это возможно.        — Не слишком убедительно, — мужчина сделал ещё одну пометку в карте, и от волнения Гермиона прикусила язык. Неужели ответила неправильно?        — Мне просто нужно знать, это… обратимо?       — Иногда да. Если вовремя остановиться. Если нет — организм начинает закрывать раздел за разделом, — он замолк, чтобы дать словам лечь в воздухе.        Звук ручки по бумаге обострился, разносясь громким шорохом в черепе. Казалось, каждая буква вырезалась прямо в висках. А мозг анализировал, анализировал, анализировал.        — Закрывать… вы имеете в виду… — голос потонул в тишине.        Врач оторвал взгляд от карты, задержав ручку на месте, и, чёрт возьми, от этой леденящей паузы грохнуло в висках.       — Репродуктивную функцию, — сказал он без нажима. — Мы возьмём анализы, проверим уровень гормонов. Не хочу вас пугать, но тело не всегда возвращается туда, где было.       — Даже если я восстановлюсь?       — Надеюсь, что ничего серьёзного, мисс Грейнджер, и восстановление всё нормализует. Вы молодая, активная, у вас впереди семья и дети. Дальнейшее обследование даст более чёткую картину. Не будем делать преждевременных выводов. Всё будет зависеть от того, сколько вы ещё собираетесь спорить со своим телом. Иногда оно перестаёт слушаться, просто чтобы вы, наконец, услышали себя.