Глава 8

      Когда дверь кабинета щёлкнула, Малфой наконец отцепил взгляд от плаката, забравшего его внимание примерно на четверть часа.       Из кабинета врача вышла Грейнджер, но задержалась в дверях лишь на мгновение и с довольной улыбкой пожелала вглубь помещения:       — Ещё раз спасибо, сэр. Хорошего дня.       В одну вспышку Малфой нарёк эту улыбку неожиданной, но мысль его оборвалась, когда следом за движением двери со скамьи вскочил Скорпиус.       — Ура! — подпрыгнул он на месте, хлопнув в ладоши. — Мы уходим!       — Ну что? — с коротким опозданием поднялся и Малфой.       Гермиона подошла к ним.       — Всё хорошо, — выдохнула она, утвердительно кивнув, источая какое-то глубинное облегчение. — Врач дал мне направление.       Она подала несколько бумажек, но Малфой, задержав взгляд на её всё той же нераспознанной улыбке, не сразу взял их в руки. Вовремя опомнившись, он таки перенял документы и озадаченно пристроил взгляд к буквам.       Может, хоть там есть объяснение?       Однако в строчках официальной бумажки рябили загадочные аббревиатуры: «ФСГ, ЛГ, АМГ, ТТГ…», которые он даже не с первого раза прочитал. В цепочке пространных выражений его взгляд всё-таки отыскал знакомое ему, понятное, и такие слова, как «гормоны» и «биохимия крови», дали надежду, что он пока не разучился понимать родной язык.       — А мне? — внизу затараторил Скорпиус, ревностно пытаясь заглянуть в направление. — Папа, покажи мне!       Прыгая на месте, он назойливо тянул руки, чтобы разгадать загадку: что за таинственный листик в руках папы, заставивший его зловеще хмуриться и так долго молчать?       — Скорпиус, подожди, — безотчётно отрезал Малфой, без грубости, но чётко, и, не замечая ничего вокруг, в том числе обиженного Скорпиуса, топнувшего пяткой, поднял взгляд на Гермиону. — Грейнджер, что значит «всё хорошо»? Как может быть всё хорошо, когда ничего хорошего?       Успокаивая своей снисходительной улыбкой, она мягко коснулась его плеча, будто он какой-то слабоумный и мало что понимает. Чёрт возьми, это выбесило больше всего.       — Ты будто больше меня переживаешь, — она аккуратно забрала направление из его пальцев. — Да, проблема есть, но врач сказал — из-за диагноза. Если подлечиться, всё пройдёт. Он выдал мне направление, и в ближайшие дни я пройду обследование, чтобы точно знать, что и как лечить. А пока займусь собой: возьму отпуск от Аврората, буду отсыпаться и отдыхать. Мы сможем больше времени проводить вместе. Не беспокойся.       Грейнджер не глупа. Конечно, не глупа. Но почему кажется, что интонация её голоса плавно растянулась, как у наивной девчонки, успокаивающей саму себя?       — Ты уверена?.. — хотел он закончить с вопросом «что врач именно это имел в виду?», но она опередила.       — Уверена, Драко. Мой организм долго работал на износ и начал экономить. В этом причина моей… проблемы. Мне необходим качественный отдых. Так сказал врач. — Она беззаботно кинула взгляд в сторону, и на лице проступило что-то вроде жалости, но с нежной улыбкой. — Мерлин, ну зачем ты так с ним?..       Малфой посмотрел туда же. Скорпиус обиженно дулся в нескольких шагах от них, повернувшись к стене передом, а к ним — задом. Оказывается, всё это время он в сторонке выпускал пар недовольства, потому что злой папа не дал посмотреть в мистическую бумажку. А для большей драматичности Скорпиус спутал руки на груди и свесил голову, чтобы каждый прохожий знал: он до глубины души оскорблён.       Малфой моргнул — и Грейнджер уже не было рядом. Улизнула тихо, как кошка. Быть может, он сам тормоз. Сам упустил. В этот момент думал совсем о другом. Что-то не давало покоя.       Он не врач, и разбирать её медкарту не намерен, но, видимо, поэтому не отпускало: вопросов много, ответов мало. Вся надежда на грамотных специалистов. И Грейнджер тоже. Конечно. Ведь если она говорит, что всё хорошо, наверно, так и есть. Он взял за привычку прислушиваться к её интуиции.       Взгляд снова потянуло в сторону. Грейнджер, как ни в чём не бывало, сидела на коленях перед Скорпиусом и угодливо показывала причудливые бумажки, которые он всё равно не понимал. И, судя по всему, ни о чём не беспокоилась.       Значит и он не будет.

***

      Напряжение его пальцев отчётливо ощущалось через плотный свитер. И хоть Малфой никогда добровольно не показывал, что волнуется, Гермиона научилась считывать его по микродеталям.       Сначала — взгляд. Неизменно прямой, сосредоточенный, направленный на Скорпиуса и врача около рабочего стола. Потом — ледяное молчание, чтобы, не дай Мерлин, не помешать процессу. И, наконец, пальцы. Цепкие, одеревенелые пальцы на её плече — они не сжимали, не давили, просто лежали, но ощущались тяжело, не как обычно.       В этот приём Малфой стоял у стены и наблюдал. На стуле рядом сидела Гермиона. Когда его ладонь коснулась плеча, ей показалось, что он захотел чувствовать её ближе, гораздо ближе, чем просто находиться рядом. Она его понимала. Каждый приём — натянутая тетива. Или врач разожмёт пальцы, и стрела вонзится в них неожиданными заявлениями. Или он опустит руку, расслабляя напряжение в нитях своим клинически спокойным: «На сегодняшний день всё стабильно».       Скорпиус, к счастью, вёл себя достойно. Слегка сутулясь, сидел на стуле и позволял врачу себя рассматривать. Мужчина присматривался к частоте дыхания, цвету лица, ногтей и губ и периодически внимательно сощуривался, но не комментировал наблюдения.       — Скорпиус, — Малфой твёрдо его поправил, и тот понял без продолжения, выпрямил спину, не искажая своё естественное дыхание, за которым следил врач.       — Всё ясно, — закончив осмотр, мужчина взглянул на Драко. — Как часто проводите ингаляцию?       — Через день. Стараюсь ловить его чаще.       — Очень хорошо, — одобрил врач, рыская взглядом по столу в поиске чего-то. Пальцы отбили незамысловатый ритм. — Так-так-так…       Он потянулся через весь стол и взял в руки приспособление с длинной трубкой, на конце которой сидел металлический кружок. Гермиона сразу его узнала. Неприятный инструмент из детства, который есть у каждого магловского врача. Будучи маленькой она всегда вздрагивала, когда холодный металл прожигал тёплую кожу при первом прикосновении, и потому возненавидела визиты в больницу. Но мама была непреклонна, тянула даже при лёгком насморке.       Увидев тёмную, резиновую змею, Скорпиус отклонился к спинке стула, силясь сохранить остатки безопасного расстояния. А когда мягкие, серые наконечники залезли в уши врача, то и вовсе обнял себя за плечи, всеми способами защищаясь и мотая головой.       — Не пугайся, — мужчина показал кружок поближе. — Это игрушка. Я приложу её к твоей груди и послушаю, как ты дышишь. Договорились?       Когда Скорпиус вобрал в себя губки и покрепче стиснул себя руками, пальцы на плече Гермионы чуть сжались. Малфой нервничал. Она глянула вверх, но не поймала его взгляд. Он пристально и пытливо смотрел вперёд.       Скорпиус не капризничал. В прошлом измученный устрашающей техникой, капельницами и клубками проводов, он по-настоящему боялся новой неизвестности. И самое невыносимое — это видеть, как трясутся его ладошки, и бездействовать.       Так не могло больше продолжаться.       Гермиона поднялась со стула с намерением вмешаться и спасти его. Пальцы мягко соскользнули с её плеча и не остановили. Малфой тоже хотел его спасения.       Она подошла к Скорпиусу, присела на уровень его испуганных глаз и воздушным касанием к плечу попыталась успокоить.       — Это, — кивнула на стетоскоп, заговорила тихо и ласково, — волшебный предмет для врачей. Он не кусается, а помогает услышать, как ты дышишь. Знаешь, как раковина у моря? Там тоже слышен шум — только твой собственный.       Его ручки чуть разжались, и он посмотрел на прибор иначе: одновременно с интересом и осторожностью.       — И там будет… моё море?       — Именно, — кивнула Гермиона, поглаживая его по коленке. — И, я уверена, оно звучит прекрасно.       Оценивающе прищурив взгляд, Скорпиус глянул в сторону стетоскопа ещё раз. Всё ещё боялся, но уже уважал. Ему не хватало решающего шага, чтобы побороть свой страх, и тогда Гермиона дотронулась до резиновой трубки первая, показывая, что змея вовсе не шипит и не обнажает зубы.       — Видишь, мне не больно. — Она уловила его затаённое любопытство и предложила: — Мы можем коснуться вместе. Только кончиками пальцев, вот так…       Гермиона аккуратно подвела его ладонь к трубке, и Скорпиус, ощутив упругость материала подушечками пальцев, резко отдёрнул руку и… рассмеялся.       — Не страшно же? — она улыбнулась их маленькой победе.       Он быстро-быстро замотал головой, восхитившись собственным достижением, а затем потянулся к Гермионе. Она подалась ему навстречу, ни разу не задумываясь, и её шею ласково обвили маленькие ручки. Ухо тронул самый нежный, самый сладкий шёпот из всех:       — Я тоже тебя спасу, если тебе будет страшно.       В груди всё сомкнулось. Знал бы он, как умеет исцелять: без слов, без касаний, без особенных взглядов, а лишь своим присутствием в её жизни.       — Я знаю, малыш, знаю.       Позволив себе чуть больше открытой нежности в неподходящем месте, Гермиона стиснула его в ответ и неохотно выпустила из объятий. Медлить нельзя. Врач ждал. Малфой — тоже.       Напоследок одарив его улыбкой, она поднялась и вернулась на своё место. Малфой обогнул её и присел рядом на свободный стул.       — В прошлый раз он с криком вылетел из кабинета, — поделился он, заметив, как Скорпиус, хоть и без желания, но задрал рубашку до горла. — Я ловил его уже в коридоре.       Надо же. И такое было?       Гермиона посмотрела на Малфоя, собираясь про это расспросить, но... он как-то по-особенному встретил её взгляд. Со смесью теплоты, признания и нежности в своих глазах. Он долго держал её взгляд, смутив своим многозначительным молчанием, а потом — слегка улыбнулся. По-мальчишески сладко.       — Спасибо, — даже не шёпотом, а тихо так, что Гермиона прочитала по губам.       Её улыбка — естественная реакция, а взгляд вниз — от смущения. Не за что. Только потому что он так благодарит.       Пока они тайком переглядывались, не замечая, как озорно выглядят со стороны, врач в полной тишине сконцентрировано слушал Скорпиуса и периодически смещал холодный металл по его груди. Малыш вздрагивал и беспомощно поджимал губы, когда кружок, пока ещё не нагретый его теплом, достигал чувствительной кожи. Он героически терпел неприятные ощущения, и его рука ни разу не дрогнула опустить рубашечку.       Врач ничего не говорил, лишь изредка кивал, повторяя зашифрованные «угу», «угу», «угу».       Когда осмотр подошёл к концу, а металлическая мембрана перестала мучить грудь Скорпиуса, врач повесил стетоскоп себе на шею и, сделав задумчивую паузу, заключил:       — Хо-ро-шо. И последнее: проверим твои базовые навыки.       Из его кармана вылез портативный ингалятор. Заведомо перевернув его вверх дном, врач предложил его Скорпиусу. Но он флакон принял неуверенно, будто не понимал, с какой стороны к нему вообще подступиться.       — Он ещё… — Малфой вмешался, но быстро осёкся. — Я всегда рядом. Ношу ингалятор с собой.       Гермиона почувствовала его напряжение даже на расстоянии. Голос прозвучал на одной ноте — ровно и холодно, а это плохой знак.       — Ещё не умеет? — переспросил врач.       — Сам не использовал, — вполголоса бросил Малфой, и скулы его напряглись.       Врач на это лишь красноречиво промолчал и ещё раз взглянул на то, как Скорпиус неуклюже перебирает пальцами по флакону, пытаясь угадать, за что держаться. Затем он наклонился к ящику, порылся среди баночек и упаковок, достал маленькую пластиковую трубочку с мыльной жидкостью и протянул её Скорпиусу. Тот сразу же оставил ингалятор на краю стола, как ненужную деталь взрослой рутины, с охотливой радостью принял подарок и спрыгнул со стула.       После этого врач снова перевёл придирчивый взгляд на Малфоя и строже сказал:       — Ваш сын дышит лучше, чем полгода назад. Но… — акцентировал он твёрдо, — это не повод расслабляться, мистер Малфой.       — Разумеется, сэр, — натянуто ответил он, будто от неудобства, что его словесно схватили за горло.       — Учитывая, что пациент вошёл в стадию рецидива, он снова в большой зоне риска, даже если сейчас чувствует себя стабильно. К сожалению, всё это иллюзия, — врач придвинулся к столу и на поверхности сложил ладони в замок. — Я вам это уже говорил, повторю ещё раз: осваивайте дыхательные практики, знакомьте с техниками релаксации, говорите о рисках и последствиях и, в конце концов, научите пользоваться ингалятором самостоятельно. Это спасёт ему жизнь. Вы не всегда будете рядом.       И вправду. В голову Гермионы намертво врезались те жуткие воспоминания, когда она мчалась за Скорпиусом по раскалённому песку и молилась, чтобы ему не стало плохо. Тогда Драко рядом не было. А она до сих пор не знает, как оказывать первую помощь и сколько раз жать на ингалятор, чтобы снять спазм в дыхательных путях.       Остаться беспомощной — страшно. Она бы никогда себя не простила, если бы не успела, если бы по её вине Скорпиусу стало ещё хуже.       Малфой мгновение молчал, но Гермиона, кажется, услышала скрежет его зубов. Она могла представить, как сильно сейчас окисляется его душа. Знала: сердце его чувствительно к любой критике, особенно, если это касалось Скорпиуса и его самого, как отца.       — Мы вас услышали, сэр, — Гермиона перехватила слово, разрядила обстановку вежливой улыбкой, а чуткую ладонь незаметно положила на колено Драко. — Будем заниматься. Я как раз изучаю дополнительную литературу на тему бронхиальной астмы. Детям рекомендованы игровые релаксации, морской воздух и оздоровительная йога. Сделаем всё, и даже больше, чем от нас требуется.       — Берегите её, мистер Малфой, — с каким-то тёплым отцовским наставлением проронил врач, глядя ему в глаза. — Она дана вам свыше. Запомните мои слова.       Гермиона прикусила внутреннюю сторону губы, сдерживая резко накативший ком в горле. Ничего не сказала. Абсолютно.       Малфой согласно кивнул, едва заметно двинув плечом.       — Папа, Гермиона, смотрите! — кабинет сотрясся от восторженного возгласа. — У меня тоже есть волшебная палочка! Как у вас!       Все обратили взгляды к Скорпиусу. В воздухе вокруг него парили прозрачные мыльные пузырики, поблёскивая на свету из большого окна. Он весело махал тонкой палочкой и восторгался тому, что теперь тоже умеет из ничего творить настоящее волшебство. Правда оно быстро лопалось, не долетая до пола.       И всё же…       У него теперь тоже есть палочка, такая же волшебная, как у папы и Гермионы.

***

      Последние несколько дней Гермиона себя не узнавала.       Если бы однажды она заняла должность министра и на пресс-конференции по какой-то удивительной случайности её попросили бы рассказать об этом отрезке жизни, она бы с гордостью заявила, что целиком и полностью посвятила время себе. Нынче бесценный ресурс и похвальный навык.       Всё началось с простого визита к врачу и сильной мысли, что необходимы изменения. В самых, казалось бы, бытовых мелочах: лечь спать пораньше, впустить прохладный, чистый воздух в комнату, не пропускать ужин и не спорить, когда Малфой приносит очередную колбу с зельем.       С ним, кстати, по любому поводу лучше не спорить. Себе дороже.       Этот факт Гермиона уяснила, когда попыталась объяснить, что ей уже намного лучше и что, похоже, она задержалась у него дольше, чем планировала.       Стоит ли на пресс-конференциях упоминать, что вздыхал он преувеличенно тягостно, а потом любезно уточнил, не ударялась ли она головой, пока он отвернулся?       Вопрос своего затянувшегося пребывания у него дома она больше не поднимала, зато этим же вечером жизнь дала повод усомниться в уверенном «намного лучше». Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь — идеально подходящее описание, потому что Гермиона действительно не прыгнула. Выше своей головы.       Спустя несколько дней восстанавливающей терапии ей и правда стало легче, но эффект длился недолго. Накатывало волнами. Вчера она делала лёгкую зарядку, не лежала весь день в кровати и сама готовила ужин, а сегодня — обмотавшись полотенцем, выглядывает из ванной комнаты и просит Малфоя смыть пену с волос, потому что её обессиленные руки не поднимаются. Тело давало сбой.       На плановом приёме врач объяснил, что ложное выздоровление — явление распространённое и в такие моменты особенно важно соблюдать рекомендации. Гермиона соблюдала. Местами перебарщивала. Боялась лишний раз подвергать себя нагрузкам и потому даже в клинику не аппарировала, а согласилась, чтобы её подвёз Малфой.       К её ужасу, она не подозревала, что бояться нужно было не аппарации, а этажей, по которым она ходила туда-сюда, чтобы посетить всех врачей, сдать необходимые анализы на гормоны и пройти ультразвуковое исследование. Медики молчаливо собирали информацию, что-то записывали с профессионально каменными лицами и на её нетерпеливый вопрос: «Что скажете?» отвечали кратко: «Лечащий врач сообщит результат, запаситесь терпением».       Но Гермиона практически не беспокоилась, была уверена, что для своего здоровья делает всё возможное. Не беспокоиться ей не давал и Малфой. Эти дни они провели вдвоём, в спокойной, нежной тишине и домашней обстановке. После того, как Скорпиус обещано уехал к Гринграсс, квартира опустела, а тишина легла на комнаты плотным и непривычным слоем. Зато в этом спокойствии таилось настоящее исцеление. Душевное.       Они жили без расписаний и внешней гонки. Спали до обеда, засиживались у камина до позднего вечера, подолгу обнимались, если случайно сталкивались в дверном проёме, и даже спорили тихо… Очень тихо. Почти ворчали друг на друга, через минуту забывая причину недовольства.       Гермиона переняла привычку Малфоя выкидывать все газеты. Особенно те, в которых крупным шрифтом выделялись сенсации: «Гермиона Грейнджер: от библиотеки к наследнику рода Малфоев?» и «Бывший Пожиратель Смерти Драко Малфой нашёл способ приручить аврора. Гермиона Грейнджер под заклинанием?». Это была высшая мера заботы о себе: игнорировать всё, что хоть немного нарушало покой.       Гермиона не знала, как на эти заголовки реагирует общественность, и пока ещё не представляла, сколько кусающих взглядов в спину соберёт в Министерстве. Там она не появлялась с момента госпитализации, поскольку Аврорат выделил ей несколько недель на восстановление. Но отдел ещё не знал, что после больничного возвращаться к своим обязанностям в полной мере она не планировала.       Гермиона не надеялась получать письма с поддержкой на адрес Малфоя, но сильно удивилась, когда среди двух газет на выброс увидела конверт с пятнышком от кружки чая. Печать — оплавленная, углы чуть загнуты, и, глядя на него, уже представлялся запах: каминный дым и домашний хлеб. По всей видимости, Драко заранее перенастроил защитные барьеры квартиры и разрешил доставку писем для определённых лиц. Сделал это, естественно, молча. Благородно молча. Видимо, в детстве перечитал сказки, в которых супергероями становились серые кардиналы города.       Сидя на диване в позе лотоса, Гермиона с предвкушением распечатала конверт и узнала почерк по первой строчке.       — Это письмо от Рона… — правдоподобно удивилась она, будто не догадалась, что перед этим Малфой перекроил всю систему безопасности.       — Уизли в моём доме? Быть такого не может, — проходя мимо, Малфой искусно перехватил пергамент из её рук. — Разреши.       Вальяжно рухнув на диван около неё, он закинул ноги на журнальный столик, собираясь без спроса прочесть сию весточку.       — Эй, оно не тебе. — Гермиона потянулась за письмом, но Драко лишь лениво увёл руку в сторону. — Малфой, подтяни правила приличия. Без поместья и этикета ты совсем одичал.       — Как это не мне, Грейнджер? — елейно спросил он, не удосужившись даже оторвать глаза от пергамента. — Тут же чёрным по белому написано: «Видел новости про тебя и Малфоя. Что могу сказать… Главное, чтобы ты была счастлива».       Зажав письмо между указательным и средним пальцами, он вернул его Гермионе, и она, не медля, выдернула лист. Взгляд опустился к строчкам, чтобы перепроверить маловероятную формулировку.       Малфой хмыкнул.       — Высокие отношения. Бывший желает счастья с нынешним. — Но не получив реакцию на свою шуточку, наклонился к Гермионе с заигрывающей улыбкой: — Ты же счастлива со мной, Грейнджер?       — Не то слово, — не отрываясь от чтения, она скептически усмехнулась. — Даже не знаю, за что мне такой подарок.       — Дарённому дракону клыки не пересчитывают.       Она скосила лукавый взгляд.       — Верно, их подтачивают.       Малфой цокнул сквозь полуулыбку и перестал забавы ради докучать.       С чувством выполненного долга Гермиона продолжила читать.       Рон расписал целую повесть. Сообщил, что только недавно узнал о её новой должности и проблемах со здоровьем, потому что мотался к Чарли в Румынию и вовсе не следил за обновлениями «Пророка». Признался, что сначала высмеял слухи о её связи с Малфоем, но, как ни странно, потом нашёл в себе силы выразиться на редкость корректно. И наконец поделился, что до сих пор не виделся с Гарри и Джинни и страшно «закусил» на обоих за то, что они умудрились скрыть от него все главные пикантные новости.       Получить письмо от Рона было крайне неожиданно, но очень приятно. Гермиона хотела общаться и оставаться в центре активной жизни, ибо верила, что таким образом сможет быстрее вернуться в прежний ритм: жить в открытом и доступном мире, который не ограничен стенами Мунго или шириной кровати.       Но за всё время после выписки Гарри и Джинни ни разу не написали. Она была близка к тому, чтобы тоже на них закусить, как выразился Рон, но вовремя сдержалась, предположив, что Гарри с головой занят подготовкой к операции и отчаянно пытается найти достойную замену Гермионе, а Джинни погрязла в домашней рутине с тремя маленькими и капризными детьми.       Почти всё она рассказывала Малфою, делилась ощущениями и мелкими победами в восстановлении, но, чтобы избавиться от хаоса из мыслей, также вела небольшой блокнот. Записывала туда всё: что ела за день, сколько спала, какие странности замечала в себе, и даже сколько раз прошла от кровати до приоткрытого окна, чтобы хоть немного насладиться апрельским солнцем.       За недолгое время сортировка мыслей вошла в привычку, и без этой полезной рутины однотипные будни уже не казались упорядоченными. Обычно Гермиона брала полчаса абсолютной тишины, после ужина уходила в спальню и с энтузиазмом строчила по бумаге. В один из таких дней, заметив её долгое отсутствие, Малфой решил проверить, в чём дело, и без предупреждения заявился в спальню.       — Грейнджер?       Он задержался в дверях, увидев её, спящую, на кровати. Но не как обычно, головой на подушке, а наоборот. Она лежала на груди, немного поджав ноги под себя от неуютной прохлады в комнате. Длинные волосы расстилались по спине, а несколько тонких прядей прикрывали щёку. Рядом с ней, почти у самого носа, лежал раскрытый блокнот, и она всё ещё упрямо сжимала в руке перо, словно собиралась дописать мысль, но сон оказался быстрее. Для Малфоя она выглядела неожиданно… беззащитной. Слишком маленькой на этой широкой кровати. Такую только прижимать к себе и прятать от опасного мира. Быть рядом, когда спит. Особенно, когда спит.       Малфой притворил дверь и сначала пошёл к окну. Закрыл створку, дёрнул плотную портьеру в сторону и только после этого отправился к кровати. Его любопытный взгляд не проигнорировал раскрытый блокнот. В нём — небольшая запись:       «Сегодня я наконец смогла подняться без головокружения. Удивительно, как приятно чувствовать под ногами твёрдый пол и не бояться, что в глазах потемнеет. Выпила чай, немного прошлась по комнате, открыла окно, впустила воздух. Уже легче.       Я начинаю ощущать себя живой. Пусть с перерывами, но это уже шаг. Очень хочу вернуться к привычной жизни: к друзьям, разговорам, к прогулкам. Хочу снова смеяться с Джинни, спорить с Гарри о мелочах, слушать, как где-то смеются чьи-то дети».       В конце строчка обрывалась на полуслове:       «Надеюсь, сегодня засну без тревоги. Хочу спокойной…».       Малфой присел на край кровати, осторожно забрал перо из её ладони и дописал:       «…ночи. Ты так тихо дышишь, когда спишь».       Его размашистый, каллиграфический почерк резко контрастировал с её, косым, направленным в левую сторону. Она писала, что хочет заснуть без тревоги, но во сне хмурилась, будто в бессознательном встретилась с оравой дементоров. Брови тяжело легли над закрытыми веками, а кончик носа едва заметно шевелился каждый раз, когда она невольно усиливала эту мимику.       Малфой аккуратно приблизил руку и кончиком пальца нежно провёл по линии брови, осторожно разглаживая упрямую хмурость. На некоторое время её лицо приняло умиротворённый контур, бестревожный — она дремала мирно, будто Малфой выгнал злых чёртиков из её сновидений, как блюститель покоя, у которого был доступ к её снам. Он медленно провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, оглаживая тёплую кожу, сгоняя щекотавшие пряди, и будто бы сам ощутил, что ей полегчало.       Однако совсем скоро она снова нахмурилась — или от прохлады его пальцев, или от уцелевшего дементора в своих снах. Тогда Малфой наклонился и поднёс губы к её щеке. Не коснулся. Оставил между ними чрезвычайно маленькое расстояние и нежным шёпотом позвал:        — Грейнджер…        Тело среагировало быстрее сознания. По привычке защищаться Гермиона подорвалась, вскинула голову, и в ту же секунду о что-то глухо стукнулась.       Пространство прорезал глухой, протяжный стон, полный сдержанной боли.       — Проклятье… — Малфой схватился за нос, запрокинув голову.        — О господи… Драко… — Руки ринулись к его лицу. — Прости, прости, прости… Я не хотела…        Она судорожно щупала его щёки, будто пыталась сложить обратно, и некоторое время он ещё терпел, криво жмурился, но потом наплевал на всё и уткнулся лбом в её плечо. Гермиона не унималась. Даже когда он сам смирился и просто пережидал щиплющее ощущение удара, её руки продолжали метаться по его телу: по спине, по волосам, шее, будто это помогало ей искупать вину.       И только когда раздался притупленный, почти беззвучный смех в плечо, она застыла. Приложив усилия, отклонила его от себя — ослабленный, Малфой угодливо поддался. Взглянул устало. Да, действительно посмеивался, но вымученно, как измождённый злодей после кровавой битвы.       — Что смешного?       — Это чертовски символично, Грейнджер. Второй раз зарядила мне в нос, но… — драматичная пауза, — уже в моей кровати. Всё-таки есть на свете карма.        Головой — вбок, и он до жути обаятельный. Даже когда побитый. 

***

      Он брёл к входной двери и всерьёз рассуждал, не спятил ли? В трезвом уме? Или под Империусом?        Замок щёлкнул.        Чёртов замок.       Чёртов…       — Поттер.       — Малфой, — кивнул тот и смерил его таким же серьёзным, ледяным от внутренней бдительности, взглядом.        На пороге его квартиры стояла вся семейка Поттеров. И главный абсурд сей истории — он сам их позвал.       Чёрт, сам…        Кх-м, с этого места можно и поподробнее.        Дело было два дня назад, ещё до того, как он вычитал в блокноте Грейнджер слезливо-воодушевлённые строчки о том, как ей не хватает встреч с её славной компанией, от которой у него сводило скулы. Тогда он и сам понимал, что ей без них нелегко и надо бы на время затолкнуть гордость и брезгливость куда подальше.       Но… в большей степени он драматично утрировал.        Какая в его годы брезгливость к Поттеру? Они же не на уроке зельеварения, где Малфой мог отказаться от его котла под предлогом, что он пахнет так же сомнительно, как его героические решения.       Поэтому максимум, что он испытывал к главарю некогда золотой троицы — настороженность. Ни больше, ни меньше. Тем более, что в Мунго Малфой посмотрел на него снисходительнее и немного даже с уважением после того, как Поттер не поддался на провокации и стал общаться адекватно, напомнив, что в первую очередь это важно для Грейнджер.        Именно тогда по его голове проехалось тяжёлое переосмысление: как бы скулы ни сводило, а улыбаться Поттеру придётся.        Поэтому одним вечером Малфой сам с ним связался, чиркнув что-то вроде: «Если беспокоитесь, приходите. Против не буду», что по его меркам было практически невозможно. Практически как из яйца дракона вывести единорога.       Однако иного пути не было. Грейнджер ещё восстанавливается и тянуть её на променад по Лондону — крайне сомнительная идея. А здесь его территория, его правила, нет душной формальности и элитного официоза, которого он тоже, кстати, не терпел наравне с заголовками о себе в газете. К тому же, Скорпиус чувствует себя гораздо спокойнее дома, а контролировать всю детскую делегацию Поттеров легче в квартире, чем на улице.       Поэтому — да, сам позвал.       Позвал к себе, будь они прокляты эти принципы.       И вот, сегодня тот день, когда они всем составом стоят перед ним, мнутся от неловкости и экономят слова, чтобы не сболтнуть лишнего и не получить хлопок двери у носа.        — Дядя Драко, привет!        Кто-то пискнул внизу.        Малфой медленно, очень медленно, опустил взгляд. Мальчишка, точная копия своего отца. От прически до этой бесконечной поттеровской самоуверенности. Чудовищная наследственность.       — Привет, — отпустил Малфой с  лицом без единой трещинки эмоций.        Обнажая тонкие зубы с щелками, Джеймс с чувством сунул ему ладонь.         Малфой смотрел. Секунды две точно.        Потом — также медленно протянул свою и скрепил рукопожатие, взявшись за кончики его пальцев, ещё не до конца решив: хочет он это делать или нет.        — А я уже видел белые волосы, — тыкнул он в него пальцем. — Ты папа того мальчика?        — Скорпиуса, Джеймс. Я же напоминал, — поправил Поттер, взъерошив его волосы на затылке. Посмотрел на Малфоя. — Пропустишь? Или уже передумал?        — Проходите, — Драко отошёл в сторону, освобождая проход. — Грейнджер ни о чём не подозревает.        Сначала в коридор влетел Джеймс, за ним — Поттер, ведя за собой Альбуса за руку, и замыкала эту толпу Джинни, неся Лили на руках. Вся эта вереница промелькнула перед его глазами, как глюк. Добротный, пестрящий помехами глюк.       До этого робко-молчаливая, Джинни в свою очередь с улыбочкой бросила:        — А вот за это, Малфой, тебе большой плюс. Вижу, ты ещё способен на милосердное. Уже не так страшно оставлять Гермиону с тобой.        — Уизли, а ты совсем не изменилась. По-прежнему подрабатываешь её личным секретарём?        — Уже лет шесть как Поттер, к твоему сведению, — исправила она, оставляя куртку на вешалке. — А ты по-прежнему открываешь рот только для того, чтобы язвить?        — Хватит цапаться, — невозмутимо вмешался Поттер, стоя на одном колене и расстёгивая куртку Альбусу. — Мы все здесь ради Гермионы. Лично я не намерен её огорчать.       — Расслабься, Поттер, — усмехнулся Малфой. — Мы не всерьёз. Для нас это почти как обмен комплиментами.

***

      На письменном столе в детской завёлся хаос из сломанных карандашей, смятых листиков, завитков стружки и катышек от ластика. И во всём этом творческом беспорядке только Гермиона и Скорпиус пребывали в полном, вдохновлённом спокойствии.        — А папе точно понравится? — спросил он, придирчиво присматриваясь к рисунку на расстоянии вытянутой руки.        Ещё бы. Преодолеть пять попыток, чтобы изобразить большого человечка в квадратном костюме и с палочкой в руке, — это вершина упорства. Любой другой после первого сломанного грифеля бросил бы эту затею и пошёл бы играть в кубики. А Скорпиус — нет, старался для папы, советуясь с Гермионой, рисовать ему улыбку или придерживаться реалистичности.        — Малыш, он будет в восторге, — улыбнулась Гермиона и указала на щёку нарисованного человечка. — Ты даже не забыл про родинку. Работа настоящего портретиста.        Опустив листик со звонким хлопком, Скорпиус похвалам не поддался и снова заскрёб карандашом, дополняя рисунок деталями, которых, на его взгляд, всё-таки не хватило.        — Я хочу ему показать, — сообщил он, закрашивая галстук длинными штрихами.       — Конечно, — она чмокнула его в макушку и поднялась с места. — Я его позову, не отвлекайся.        А Скорпиус и не отвлекался. Закусив нижнюю губу, вносил последние штрихи в своё творение, не распыляя внимание.       Гермиона вышла из детской, но вместо Малфоя в гостиной застала гомон каких-то знакомых голосов из коридора. Всё произошло так стремительно, что она не успела ничего понять. Из-за угла вывернула первая фигура, следом — вторая и третья. Ей показалось — глаза врут.       До чёртиков родные лица в квартире Малфоя…       Гермиона остолбенела.       Мир чокнулся? Галлюцинации от зелий?        — Мерлин… — выпало. — Ущипните меня…       — Гермиона! — раскинув руки в стороны, к ней помчался Джеймс.       Джеймс?        И Альбус?        Не отдавая отчёт своим действиям, она по привычке присела, широко раскрыв руки. Мальчишки штормом влетели в неё и едва не снесли с ног. Повиснув на её шее, вразнобой загалдели о том, как сильно скучали, перекрикивая друг друга. Крепко их обнимая, Гермиона не могла устаканить происходящее в голове — как заведённая перекидывала вопрошающий взгляд с Гарри на Джинни и с Джинни на Малфоя…       Драко вообще не выдавал эмоций. Стоял позади всех, у проёма, и не мешал, просто наблюдая. И только раз Гермиона успела уловить, как угол его губ неосознанно поднялся — в те секунды, когда мальчики кричали ей в самое ухо свои смазанные, но искренние радости.       Как только она поднялась, её обступили Джинни с Лили на руках и Гарри. Они полезли её обнимать, будто она выбралась не из больничной палаты, а из заколоченного гроба.       — Мы не могли ограничиться одним письмом, — Джинни выпустила её из неуклюжих объятий и, поудобнее перехватив Лили, тепло коснулась исхудалого лица Гермионы. — Как ты? Как чувствуешь себя?        — Как здоровье? — подключился Гарри. — Всё хорошо?       Её глаза растерянно носились по их лицам, и она не знала, на ком остановить взгляд. До сих пор всё это — как мираж.        — Да в целом… всё нормально, — машинально выдала Гермиона, и наконец к ней спустилось осознание: это всё реально. Не мерещится. — Ну вы даёте… — вымолвила она и перевела взгляд на Малфоя. — Особенно ты.       Он ответил ей сухим молчанием, словно её друзья в его квартире — это естественно и не требует объяснений. Их недолгий обмен взглядами прервал щелчок двери. Из детской выглянул Скорпиус, и беспорядочный шум голосов смолк. Все посмотрели на него. Он вытянулся в тоненькую дверную щель, показав только любопытное личико, но, увидев толпу малознакомых ему взрослых и детей, юркнул обратно.       Дверь громыхнула.       Почти все стушевались от неловкой, гробовой тишины, заложившей уши. Все, кроме Малфоя. Он знал, что так будет.        Гермиона первая решилась на активный шаг и собралась было махнуть за ним, но спокойный голос из другой стороны комнаты её сразу же остановил:       — Не пытайся, Грейнджер. Ему, как и мне, нужно время, чтобы смириться.        — Я хочу! — откликнулся Джеймс и двинулся к двери без промедления.       Его никто не остановил — всем было любопытно. В выжидательной тишине он подошёл к двери и аккуратно постучал кулачком. Тихо-тихо. Как птенец, стучащий клювом в скорлупу.        Когда по ту сторону никто не ответил на первый стук, Гарри ему посоветовал:       — Джеймс, не стоит беспокоить. Возможно, у него нет настроения.       Но Джеймс будто намеренно его не услышал. Приблизился к двери так, что кончик носа упёрся в зазор, и прошептал:       — Скорпиус, выходи…       Прошли ещё секунды без ответа.        Джеймс не сдался и вынул из кармана какую-то разноцветную стопочку.       — Давай играть. У меня есть карточки от шоколадных лягушек. Хочешь, покажу?..        Ни шороха.       — Хочешь? — уже и губы почти касались зазора, Джеймс старался отправлять свой шёпот прямо в комнату через щель, шириной с вязальную нитку.        И опять — ничего. Никаких движений. Всем стало ясно, что Скорпиус никого не желает видеть.         Джеймс почти отчаялся, но ручка вдруг оживилась, и он в последний момент успел отпрыгнуть назад, чтобы уберечь свой нос и лоб. С многообещающим скрипом дверь качнулась, но никто не выглянул наружу — Скорпиус толкнул её и великодушно разрешил войти только Джеймсу. Он проскочил в детскую, пока была эта возможность, и захлопнул за собой дверь. Всё. Эта бездна их поглотила.       Альбус стоял в недоумении. Был брат. Нет брата.        Заметив его смятение, Джинни мягко подтолкнула его к двери.       — Ты тоже можешь к ним заглянуть, карточек хватит на всех.        Малфой в успех не поверил, вставил:       — Уизли, я бы сказал, что номер дохлый, но если он бесстрашный — пусть пробует.          Альбус хоть и был на несколько лет младше, но по целеустремлённости не отставал. Решительно пошёл навстречу неизвестности и, в отличие от Джеймса, сразу в пекло. Сразу внутрь. Без стуков и заигрывающих уговоров. Что случилось с ним дальше, одному Мерлину известно.        Когда дети разошлись и в гостиной стало на несколько смягчающих факторов меньше, всеобщая неловкость закономерно взлетела. Гарри и Джинни скромничали, иногда поглядывая по сторонам: на чуждую им обстановку, интерьер со следом аристократии, детали. Малфой так и не сдвинулся со своего комфортного места поодаль от всех, оставаясь почти незаметным наблюдателем. И только Гермиона не растерялась и взяла всё в свои руки — с бодрым настроением предложила чаю. Причём голос её прозвучал настолько естественно, будто она действительно вспомнила о высокогорных тайваньских листьях в чайнице очень вовремя.       Гарри и Джинни с удовольствием поддержали, наверняка, выдохнув, что не придётся выжимать набор пространных словечек, чтобы заполнить неудобные паузы. За чаем и разговор польётся. Малфой же к столу не пошёл, будто приглашение его не касалось, а присел на диван и склонился над небольшой стопкой конвертов на журнальном столике, сославшись на такое неотложное дело, как разбор срочных писем. Однако скупо пожелал им не обжечься. Что, в принципе, отдалённо походило на «хорошо проведите время». Гермиона проследила за ним долгим взглядом. Интересно. Срочным письмам, которые он обычно утилизирует, понадобилось прилететь именно сегодня, именно в тот день, когда его пространство облюбовала семья Поттеров. Поразительная точность.        Когда Гермиона начала хозяйничать и расставлять чашки по столу, Джинни не на шутку возмутилась. Без предупреждений передала ей на руки Лили и, совсем как миссис Уизли, отчитала:       — Не суетись. Ещё не хватало ловить тебя в обмороке.       Гермиона опустилась на стул с подспудным чувством неполноценности. Ей уже гораздо лучше, а окружающие до сих пор считают, что она согнётся от дуновения ветра. Вот так и болей у всех на виду.        Но, глядя на то, как Джинни старательно наливает в чашки чай, а Гарри безмолвно оценивает вкус Малфоя в интерьере, потому что сам недавно закончил ремонт на площади Гриммо и интересуется, Гермиона грелась от раздувающегося внутри себя счастья. Чем больше вокруг близких и друзей, тем быстрее она вставала на ноги.        Но вдруг прогремел вопрос:        — Так что, вы теперь живёте вместе? — очень в стиле Джинни.       Гермиона напряглась.        — Нет, — слово выпало само.       — Да, — прозвучало за спиной.        Она оглянулась через плечо. Малфой даже не повернулся. По-прежнему внимательно читал пергамент.        — Джинни! — тихо шикнула Гермиона, чтобы она думала, прежде чем раскрывать рот.        — А что? — невинно удивилась та, присаживаясь на своё место. — Нормальный вопрос, если у вас серьёзные отношения.        А это Малфой не прокомментировал. Но Гермиона всё равно на него обернулась. Ещё раз. Ничего не изменилось: он смотрел в пергамент и не отвлекался.        От стягивающей, вязкой тишины она поёрзала на стуле. Лили на её коленях облизывала пальчики, и Гермиона покрепче её стиснула, найдя в ней отдушину. И как растолковать его молчание? Как согласие или отрицание? Что он думает и чего хочет?       И где проходит черта, отделяющая простые отношения от серьёзных?        Так много вопросов без ответа. Тем более что они ни разу по-настоящему не поговорили о том, какими именно стали их отношения — насколько это серьёзно и куда может привести. Совпадают ли их взгляды на общее будущее? Или Гермиона зря идеализирует? И когда Малфой вот так неоднозначно молчит, живот сводит от волнения, а в голову просачиваются разъедающие сомнения.       Почему ты промолчал?..       Уловив, как тишина между ними начинает натягиваться до хруста, Гарри вмешался, направив диалог в сторону насущного:       — Гермиона, что сказал колдомедик? Осложнений нет?       Но эта тема дёрнула нерв сильнее предыдущей. Гермиона не хотела, чтобы кто-то узнал об обследовании в магловской клинике. Ещё больше не желала сознаваться, что у неё есть осложнения.        — Нормально у неё всё, Поттер. — Его тяжёлые, неспешные шаги послышались за спиной. Малфой будто почувствовал её напряжение и пришёл, чтобы спасти. Наконец-то пришёл… — Вы других тем, кроме больницы и нас, не знаете?        Он присел рядом, почти касаясь своим коленом её, и Гермиона вдруг ощутила, что больше не одна — стало легче дышать.       — Ты спрашивал о снитче, — заговорил Гарри серьёзно. — Я проверил, полигон пуст. Не хочу нагнетать, но остаётся аппарационный портал. Сам понимаешь, найти его там будет практически невозможно.       Гермиона опустила голову, когда очередная тема задела за живое. Невозможно это слушать. На её коленях Лили ртом пускала мелкие пузыри и заталкивала пальчики внутрь, чтобы облегчить зуд от режущихся зубов. Подбородок мок от стекающих слюней, но малышка, кажется, и не замечала — только сосредоточенно жевала кулачок, морща носик и издавая тихие всхлипы, жалуясь миру на своё маленькое, но настойчивое горе.       Наблюдая за ней, Гермиона чувствовала, как собственное напряжение медленно отступает. С каждой новой смешной гримаской Лили, с каждым хлюпающим пузырём воздуха в её губах тяжесть разговора растворялась. Драко дискутировал с Гарри на тему границ аппарационного портала, и оба рассуждали, возможно ли, что снитч застрял где-нибудь в параллельном измерении. Прогнозы звучали неутешительные. Малфой задумчиво покручивал фамильный перстень на своём пальце, соглашаясь с доводами Гарри, но выдвинул ещё одну теорию: так как портал существовал лишь мгновение, снитч, застрявший между слоями пространства, мог выпасть в произвольной точке его пути, как только чары ослабели.        Кусая пальчики, малышка разглядывала его с непрерывным интересом: большой, незнакомый дядя с совершенно непривычной для неё внешностью. Не как все. Он сидел так близко, что заставил её притихнуть глубиной своего низкого голоса. Был на расстоянии её любопытной ручки, и Лили тронула его своей влажной ладошкой просто потому, что малыши трогают всё, до чего могут дотянуться. На том месте образовался влажный след, но Малфой заметил его не сразу. Лишь когда его брюки оказались достаточно замараны слюнками, а Лили тянулась к нему так, что её интерес больше нельзя было игнорировать, он медленно опустил взгляд.        Изучил пятно.        Изучил её.       Промолчал.        Сидящая на коленях Гермионы, но рвущаяся к Малфою, Лили поймала его непроницаемый взгляд, долго посмотрела в ответ и… улыбнулась, выпустив тонкий писк, похожий на попытку посмеяться. Видимо, ей показалось, что своей серьёзностью Малфой с ней заигрывает.       — Он тебе понравился? — непомерно удивилась Гермиона тем приторно-умилённым голоском, каким взрослые обычно невольно начинают разговаривать с малышами.       — Она вам так идёт…       Гермиона швырнула взгляд в сторону одухотворённого вздоха. Подперев подбородок ладонью, Джинни сидела с влюблёнными глазами.       — Джинни!        — Молчу, — и в примирительном жесте подняла ладони.        А Малфой опять… Опять промолчал. Гермиона начинала чувствовать себя тревожным параноиком.        Они бы ещё долго обсуждали снитч, пространства и кто кому идёт, но в кармане домашних штанов завибрировал мобильник. Гермиона, давно ждавшая звонка, дёрнулась, как от будильника, и, не раздумывая, передала Лили Малфою.       — Подержи, я на минуту.        Он совсем не ожидал такого внезапного поворота событий и сперва не понял, что с ней делать дальше: держал Лили под мышки, не решаясь опустить на свои колени. Она же задорно хихикала, тянула к нему ручки, думая, что это одна большая, весёлая игра с загадочным дядей. Только когда стало ясно, что никто из семейки Поттеров не собирается забрать своё чадо, потому что им, видите ли, было смешно за ними наблюдать, Малфой оборвал это представление и с глубоким вздохом наконец разместил малышку у себя на коленях.        Тем временем Гермиона закрылась в спальне и скорее ответила на звонок. В трубке раздался непринуждённый голос врача:       — Мисс Грейнджер? Это доктор Хэдли, здравствуйте.        — Здравствуйте, доктор. Есть новости?       — Да, мы получили результаты обследования. Буду ждать вас на очном приёме, чтобы их обсудить.

***

      Пока врач что-то печатал на компьютере, Гермиона успела осмотреть небольшой кабинет: весь белый, с чёткими, строгими линиями, как искусственный куб. Металлические ручки стульев, глухо жужжащие приборы по углам и холодные медицинские инструменты на стерильном подносе добавляли пространству безжизненности. Ни одного цветка на подоконнике…        И в этой выверенной пустоте — звук: клац, клац, клац-клац. То ускорялся, то замедлялся под подвижными пальцами врача.        Он уткнулся взглядом в монитор, перенося какие-то записи из документа перед собой. Собранный, сосредоточенный, молчаливый. По его лицу скользили бледные вспышки холодного экрана.       Гермиона сидела ровно, сложив руки одна поверх другой на коленях. Ждала. Иногда бродила глазами по пространству.        Звонко нажав на заключительную клавишу, врач чуть отодвинул клавиатуру от себя, взял документ и развернул его к Гермионе так, чтобы ей было удобно читать.        — Мисс Грейнджер, давайте взглянем на результаты обследования, — он взял ручку, как указку.       — Конечно, я надеюсь, что мои старания не прошли зря. — Она вежливо улыбнулась и, придвинувшись ближе к столу, опустила взгляд на документ.       Кончик ручки указал на первую строку.       — Вы правы. Общий анализ пришёл неплохой: гемоглобин поднимается, ферритин приходит в порядок. Судя по тому, как кортизол возвращается в норму, я могу отметить, что организм постепенно восстанавливается.        — Это очень хорошая новость, — её сияющий взгляд вспорхнул к врачу, но тот сохранял безукоризненную профессиональную сдержанность.       Глядя ей в глаза как никогда серьёзно, он терпеливо втолковал:       — Безусловно, новость хорошая, но есть показатели, которые требуют вашего внимания, — и опустил взгляд, ненавязчиво направляя за собой и Гермиону. Она снова сосредоточила взор на кончике ручки, перенося внимание на следующую строку. — Несмотря на частично положительную тенденцию сейчас, некоторые маркеры выявили серьёзные изменения. И прогрессировали они в период вашего диагноза.        — Изменения? — она опять посмотрела на него.       — Уровень ФСГ сильно повышен, — врач говорил медленно, позволяя словам осесть в тишине. Шариковый кончик отметил точку в другом месте. — Эстрадиол почти на нуле… А антимюллеров гормон — не определяется.       — То есть?..       — Такое случается, иногда — преждевременно и под влиянием некоторых факторов.       — Да, я понимаю, но всё же… Что это значит?        Врач провёл ручкой по строке, подчёркивая её смысл, но взгляд его оставался прикован к опущенным глазам Гермионы.       — У вас выраженное нарушение репродуктивной функции — преждевременная овариальная недостаточность, — произнёс он чётко, но потом — обрубленная, неуверенная пауза. — Естественное зачатие больше невозможно.       Она сделала небольшой, почти незаметный вдох — и не отпустила.       Где-то чуть громче зашумела вентиляция. В мёртвой тишине она прозвучала так неожиданно, что врач мельком посмотрел вверх.        Её веки дрогнули только раз, но тело не двинулось. Руки как были сцеплены на коленях, так и остались лежать неподвижно. Взгляд смотрел вперёд, где больше не было вспомогательной ручки с металлическим концом. Были буквы, которые уже не читались.        — Мисс Грейнджер? — врач чуть пригнулся, пытаясь перехватить её застывший взгляд. Она не реагировала. — Мисс?        Голова еле видно дёрнулась, как от волосинки, соскочившей на кончик носа. Взгляд медленно пополз вверх и наконец остановился на враче.       — Воды?        Гермиона обвела напряжённое лицо врача отсутствующим взглядом, будто не узнавала, кто перед ней.       — Извините… — открыла рот, но из него выпал то ли шёпот, то ли звук, похожий на него. — Я не расслышала…        — Я понимаю, как это звучит. Сейчас наша задача — облегчать общее состояние. На этой стадии мы можем поддерживать гормональный фон, чтобы он не падал и…       Гермиона легонько качнула головой, перебивая врача. Раскрыла губы, чтобы сказать, но из них вышло почти немое, трудно выговариваемое:       — Другое…        Врач понял, что она просит повторить другое: то, что прогремело минутой раньше и то, что она не расслышала. Он неглубоко вздохнул и, глядя на то, как она смотрит через его плечо, ещё раз произнёс:       — Медицински я вынужден говорить о стойком бесплодии. Это необратимый процесс.        Холодный стул скрипнул, когда Гермиона отклонилась от врача на несколько дюймов назад. Взгляд нескладно упал на документ, всё ещё лежащий перед ней.       — Это… мои, — сглотнула, но ком в горле остался, — результаты?        Врач чересчур внимательно наблюдал за её дрожащими ресницами. Медленно положил ладонь поверх бумаги, вполголоса отвечая:       — Ваши.        Тишина накатила так густо, что её можно было потрогать пальцами. Чёрная смола. Она затекла в каждую щель и выпила все звуки. Только из коридора — отдалённый, очень тихий шелест детского смеха. Кто-то пришёл с ребёнком.        Неотрывно глядя на документ, Гермиона ещё раз сглотнула — рефлекс, когда пересыхает горло. На её шеи собрались мелкие капельки пота, раз через раз скользя по коже вниз. Она разомкнула губы и прохрипела:        — Где… подписать?        — Мисс Грейнджер, — мягко обратился врач, — ничего подписывать не нужно.        Она коротко кивнула — на автомате, как отлаженный механизм, который делает то, что от него просят, — и встала. Собиралась ровно задвинуть стул, но промахнулась, чуть стукнула его о ножку стола.       Пальцы коснулись края бумаги, но документ выскользнул у неё из руки. Тонкий лист перевернулся в воздухе и плавно опустился вниз, хлопнув об пол таким лёгким звуком, будто его и не было.       Он лёг у её ботинка, белый на белом.       Гермиона застыла.        Она смотрела на этот лист слишком долго, как смотрят не на бумагу, а на что-то, что должно было быть частью тебя, но больше не является.

***

      Несмотря на повседневный гул голосов в коридоре, Малфой мгновенно услышал, как Грейнджер вышла.        Она появилась в дверях и не решилась сделать шаг вперёд из-за неожиданно большого количества людей. Медсёстры, врачи из разных отделений и обычные девушки, пациентки клиники, проносились мимо неё и не давали отойти от закрытой двери. На фоне привычной будничной суеты Грейнджер показалась слишком неподвижной, медленной, даже… слегка отстранённой. Лицо — выбеленное, почти прозрачное, могло померещиться, что неживое. Но нет, это яркий коридорный свет неудачно упал на кожу и съел её черты.       Малфою потребовалось несколько секунд, чтобы пронести эти мысли в своей голове, но, когда Грейнджер стала озираться по сторонам в поисках кого-то, его разум запнулся. Логическая цепочка оборвалась.        Кого ищет? Зачем?        Он ждал её, где и всегда.        — Грейнджер?        Малфой поднялся, и она обернулась на его голос, но во взгляде — всё та же растерянность, словно искала не его. Он медленно подошёл к ней и всё это время бдительно наблюдал, что она предпримет дальше.        — Что случилось? — спросил вполголоса и попытался найти в глазах подсказки.        Но вместо этого заметил нечто другое: сухие, глубокие глаза, на дне которых ничего не было. Она смотрела на него с той пугающей эмоцией, с которой люди обычно прощаются и рьяно запоминают каждую ресницу, каждую крапинку цвета на радужке глаз, чтобы потом, смыкая веки, чётко видеть образ. Она смотрела на него, как на поломанную мечту. Будто раньше времени похоронила.       Малфой впервые словил настоящий холод в груди.       Не выдержал и оторвал взгляд, уронив его на её пальцы, слабо державшие какой-то сложенный вдвое лист. Он протянул руку, чтобы перенять и посмотреть, но Грейнджер качнула головой, отступив на два мелких шага.        — Это не моё…       Она пошла обратно, в кабинет врача, а Малфой не смог понять, это произнесла она или остатки её голоса? За закрытой дверью Грейнджер провела чуть больше десяти секунд, и Малфой не увязался за ней, не вломился, не потребовал обоих объяснить, что, чёрт возьми, происходит? Кажется, он впервые не хотел знать.       Она вышла, но с тем же листом, который теперь был сложен втрое. И руки… Чуть-чуть подрагивали.       Мимо всё также лился поток людей, разделяя их между собой, как автомагистраль.       Малфой продрался через людской рой и подхватил её под локоть.       — Пошли отсюда.        И просто увёл от жёсткой, стерильной нормальности вокруг.

***

      Когда Гермиона заходила в его квартиру, ничего не выбивалось из привычной реальности: она так же не спеша расстёгивала ботинки на каблучке, так же аккуратно ставила их у входа, так же бережно вешала пальто.        Но Малфой…        Он молчал. От больницы и до самой квартиры. За рулём. В лифте. Пока снимал защитные чары с замка.        Он наблюдал. Как она двигалась, как избегала его взгляда, как петелька всё-таки не с первого раза попала на крючок вешалки.        Он видел: она всё ещё держала лист как кусок льда, к которому не хотелось прикладывать тёплые пальцы.       А потом ушла.       Его не подождала.       Малфой нашёл её в гостиной. Она стояла посреди полумрачной комнаты, будто шла к выключателю и внезапно забыла, где он расположен. Жуткая картина, если однажды увидеть её неподвижную фигуру в темноте.       Драко остановился на расстоянии нескольких шагов и, не решаясь разбить тишину, просто смотрел, готовый к её любому непредсказуемому шагу.        Она замедленно развернулась, окинула его взглядом с ног до головы и посмотрела в глаза так, будто он зря тут стоит.        — Сказали, — спустя столько времени сухие губы еле двинулись, — что это… не функционально. Точнее… не работает.        — Что — не работает? — негромко, но с нотой нетерпения.       Она перехватила воздух, но ничего не сказала. Не получилось. Грудная клетка стала вздыматься заметно быстрее, будто ей не хватало воздуха. Она физически не справлялась с телом, разучившись правильно вдыхать и выдыхать.        — Я, — её голос опал. Гермиона сглотнула. Смотрела ему в глаза и дышала ртом, но что-то хрустело: во взгляде, в дыхании, внутри неё. Малфой увидел абсолютную, тотальную поломку. — Я не могу иметь детей.        На одном дыхании, на одной силе воли.        Горло Малфоя дрогнуло, и кадык мелькнул под кожей.       — Грейнджер…        Он по инерции шагнул в её сторону, но Гермиона, беспорядочно попятившись, судорожно вскинула руку.       — Не подходи! — всхлипнула она.        Малфой замер.        В её глазах заблестела дикость. Веки не моргали. Она держала его под точным прицелом своего острого взгляда и не замечала, как теряет контроль над собой.       Голос оборвался, рухнув до неразличимого шёпота:       — Это ты во всём виноват… — взгляд прожёг осуждением и горьким, больным сожалением.        Но глаза Малфоя стали страшнее: в них закралось чистое, уязвимое неверие. Как если бы ему зачитали приговор о смерти от «Поцелуя дементора».       — Это ты не хотел детей… — шёпот расплылся по комнате тяжёлым кумаром. — Ты притянул болезнь ко мне…       — Грейнджер, — его язык запнулся, но ноги в неосознанном порыве сделали ещё шаг.        — Нет! Не подходи! — вскрикнула она, вскинув руку, панически боясь его приближения. — Я оглушу тебя, если сделаешь ещё шаг!        Малфой остановился, но не потому, что опасался Конфундуса, который она до сих пор не в состоянии сотворить. А потому, что видел: она потерялась. Одна против всего мира, запуталась, кто ей враг.        Эмоции на её лице перебегали стремительно: живой страх, оборванное отвращение и снова падение в тихую скорбь, когда комната стихала от шагов.        — Это ты… — надрывной шёпот скользнул между слов. — Ты и твой отец…        Между ними оставалась пара шагов, и Малфой сорвался к ней, поймав момент, когда она опустила глаза. Гермиона опомнилась слишком поздно, попыталась оттолкнуть, вырваться, но он загребал её к себе.        — Не трогай! — крикнула она, отпихивая его от себя. — Отпусти! Хватит! — била в грудь, била по плечам, но он лишь сильнее подавлял её волю. — Ты и твой отец! — брыкалась, когда проигрывала его силе. — Ваша кровь останется чистой! Он доволен? Да? Доволен? Этого хотел?       Блокируя её руки, Малфой обхватил крепко, пальцы намертво вонзились в кожу, но Гермиона продолжала дёргаться и нагибалась, чтобы разорвать кольцо его рук.       — Ненавижу вас всех! — срывалось в хриплом полукрике. — Ненавижу тебя! Ты во всём виноват! Ты!        Малфой прижал её к себе так сильно, как мог, чтобы не перекрыть ей дыхание. Его тело содрогалось от переизбытка собственных подавленных эмоций, от потраченной силы и её непрекращающихся попыток вырваться. Он медленно потянул их вниз, к полу, через её силу и сопротивление, и вдруг её ноги подкосились, а голос оборвался, словно кто-то обрубил жизнь.        — Ты… — остаток звуков.       Руки перестали отбиваться, дыхание стало тяжёлым и сбивчивым. Гермиона осела на Малфоя, плечи обмякли, и подбородок коснулся его груди. Губы шептали одно:       — Ты… Ты всё разрушил… Ты…        Он опустился с ней на пол, уперев колени в холодный паркет, но отчаянная хватка не ослабевала, даже когда Гермиона выдохлась полностью.        Он слышал тихое, почти обморочное отчаяние, перебитое обрывками пауз:        — Я… Я верила, что у нас получится… Я каждый день мечтала… Я дышала тобой, Драко… Хотела семью… Настоящую… Детей… — едва рождаясь на губах, звуки ломались. — От тебя… А ты… ты даже не дал мне шанса…  Забрал всё… Развалил…       Каждое её движение, каждое непроизвольное вздрагивание, каждый тонкий шум заставлял его пальцы вминаться в её кожу и остервенело прижимать к груди. Он удерживал её в этом судорожном, болезненном равновесии, и это делало его почти зверски сосредоточенным: защищать, укрощать, быть опорой, пока она не придёт в себя. Но сам он… Одичал. Как однажды она сказала. В его глазах билась смесь боли, злости и обречённой тревоги.        Он наклонил голову, носом утыкаясь в её шею, и сквозь плотно сцепленные зубы, сквозь одуревшую выдержку, процедил:       — Бей в грудь, царапай лицо, но не говори так. Слышишь? Замолчи!       Втянул воздух. Резко. Выжигая им внутри тот хаос, который её слова подняли. Низко, маниакально честно:       — Ты даже не представляешь, как я стараюсь не развалить то, что держу в руках. Как каждый блядский день боюсь тебя потерять, а за ошибки готов перегрызть себе глотку, — он прижал её сильнее, почти до боли, дышал в шею, сдерживаясь, чтобы не вцепиться зубами. — Ты думаешь, я не хотел? Семью? Детей? Дочь, похожую на тебя? — он судорожно выдохнул. — Я, блять, впервые хотел слишком много. Всего, чего у меня не было. Но я не обещал тебе мечты, пока не был уверен в завтрашнем дне. Я разбирался с настоящим, чтобы строить с тобой будущее. С тобой, Грейнджер! И всегда, слышишь? Всегда говорил об этом честно. А ты дурочка, если специально затыкала уши.       Это было хрипение в лёгких, а не голос.       Скальпелем по коже, а не признание.       Вырвал сердце — вручил.        Тоже выдохся.        Гермиона обмякла в его руках, позволяя убаюкивать себя в лёгком, неосознанном покачивании. Его хватка на коже постепенно ослабевала. Наверно, завтра в том месте проступят синяки.        — Тебе не нужна испорченная женщина, — прошептала она с чудовищным спокойствием, оставив все силы там, в борьбе. — Не выбирай меня, пожалуйста, — вяло покачала головой. — Не надо. Я больше не смогу дать тебе то, что ты хочешь.        — Назло тебе — буду. Каждый день буду выбирать тебя, — она никогда не слышала, чтобы голос его звучал так сдавленно.        Расползлась тишина, в которой не было даже времени. Только слабый скрип пола от их переплетённых тел да хриплое, обрывистое соприкосновение двух дыханий.       И в этой пустоте прорезался её выдох.       — Кажется, это любовь.        Одно мгновение тишины — и следом его неслышное:        — Похоже на то.       Смысл ещё не успел закрепиться в воздухе, а дыхания не выровнялись, когда Гермиона неожиданно рывком поднялась на коленях. Она подалась к Малфою ближе, впилась в него ладонями, прижимая их к его груди, и взмолилась:       — Драко, прошу тебя… Давай попробуем… Давай сделаем это сейчас…       — Грейнджер…       Подрагивающая ладонь сумбурно скользнула к шее, затем — к щеке, стараясь сторговаться с его телом. Одержимый взгляд скакал по глазам, губам и подбородку. Он так близко. Её спасение. Её надежда.        — Вдруг это ошибка? — шепнула, большим пальцем сокровенно поглаживая уголок его губ. — Драко… Я умоляю… Давай проверим… Прямо сейчас…       В попытке обмануть судьбу она порабощённо суетилась перед ним, пока не заметила, что он даже не шелохнулся. Пока не увидела, как бесконечно напряжены его скулы. Пока не наскочила на его прямой, встревоженный взгляд, в котором сквозило одно, удушливое: тебя надо спасать.       Она оцепенела. Пальцы, ещё секунду назад тревожно ищущие его лицо, опустились к его рубашке, а затем и вовсе… отпустили его.        Без единого вздоха Гермиона осела на полу. Остыла. Тело сразу стало ватным, не своим.        Малфой осторожно взял её слабую руку, укрывая двумя ладонями. Чуть сжал и опустил на тыл молчаливые, но такие громкие губы — не потянул к себе, а потянулся сам.        Он остался так, с её рукой у своих губ, а Гермиона смотрела.       Смотрела и чувствовала, как впервые по её щеке сорвалась слеза.       Единственная.