Глава 9

      Кто-то звал.       Чужой голос нащупывал её сознание сквозь плотную пелену. Глубокая темнота медленно размывалась, и вместе с тем голос приобретал чёткость.       — Мисс Грейнджер?       Мужской.       Он становился громче.        Яснее.       Твёрже.        — Мисс Грейнджер? Вы нас слышите?       Глаза, увязшие в собственной тяжести, медленно-медленно разлепились. В зрачки плеснул ядовито-белый свет.       Гермиона зажмурилась, но мутным зрением успела ухватить нависающий над ней чёрный силуэт. Всполошенный, разум прояснился. Веки тут же распахнулись обратно. Она дёрнулась, натолкнувшись взглядом на грубые черты мужского лица.       — Мисс Грейнджер, это мы, целители, — колдомедик крадучись отступил, указывая себе за спину и смягчая голос до обволакивающего.       Плохо соображая, что всё это значит, Гермиона суетливо приподнялась на подушке, шныряя взглядом по нескольким незнакомым лицам позади колдомедика.        Раз. Два. Три.        Ещё три целителя.        Она вжалась в изголовье койки, ватными губами выпалив:        — Что происходит? Где Драко?        — Не волнуйтесь, мисс. Он здесь, скоро будет, — заботливый тон колдомедика подкрепился успокаивающем жестом раскрытых ладоней. — Мистер Малфой доставил вас в Мунго, когда вы потеряли сознание от сильного нервного потрясения. Вы в палате.       — Потеряла? — не веря, повторила она и кинула взгляд на руку. Тонкая струйка, спускавшаяся откуда-то сверху, без спроса уходила прямо ей в вену. Гермиона заметалась, не зная, что с этим делать. — Отведите меня к нему… Я… Я хочу его увидеть…       — Мисс Грейнджер, пожалуйста, — взывающе попросил колдомедик, не решаясь подойти. — В вашем положении нельзя волноваться. Мы чудом спасли…       — Положении? — перебила она, и пальцы застыли, не успев схватиться за катетер. — О чём вы?..       Гермиона впилась взглядом в колдомедика, затем медленно перевела его на остальных целителей, выискивая в застывших лицах хоть какое-то объяснение. Фарфоровые, пугающе шаблонные выражения наконец-то зашевелились, и на их лицах стала проступать эмоция. Вразнобой. У каждого — по-своему.        Но… Она видела: краешки губ робко тянулись вверх, отправляя ей немое послание.       Главный целитель держался дольше остальных, маринуя её выжидательной паузой. В конце концов, поддавшись общей атмосфере палаты, улыбнулся и приподнято сообщил:       — Поздравляем, мисс Грейнджер, впереди у вас прекрасное время — вы ждёте ребёнка.       Пространство выжгла тишина.        И лишь спустя мгновение — рваный, бугристый выдох.        Кожа на руках пошла крупными мурашками.       — Это невозможно… — выскользнуло на одном дыхании. — Вы же сами говорили, что… что чары ничего не показали. Я проходила обследование, и тоже… ничего.       Колдомедик обыденно сложил ладони на уровне живота, с улыбкой поясняя:       — Вы когда-нибудь слышали о таком клиническом явлении, как скрытая беременность? На ранних сроках чары и тесты дают ложные отрицания и нет очевидных признаков. Это не норма, но подобные случаи — не редкость.       Потеряв всякое ощущение реальности, Гермиона скользнула взглядом по шеренге молчаливых целителей, жадно пытаясь выловить подтверждение. Но те стояли бесцельно, как декоративная массовка, не издавая ни шороха.        Её взгляд загнанно запрыгал по койке: смятая простынь, скомканное одеяло, прозрачная трубка, вживлённая в руку. Паника накрыла с новой силой. Мерлин, какой ужас… Что это? Что ей вводят?        Рука рванулась к коже, стремясь освободиться от иглы, стряхнуть с себя всё это лишнее.       — Мне нужно к Драко… Извините… Я хочу к нему…        Заметив, что её волнение лишь разгорается, колдомедик подступил к койке на два осторожных шага.        — Мисс, настоятельно прошу вас не нервничать.        Когда он приблизился, плавно протягивая к ней руки, чтобы успокоить, она ринулась спускаться с койки, так и не вытянув катетер, но уже скидывая с себя одеяло.        — Мне… Мне нужен Драко…       — Мисс, пожалуйста…       Колдомедик — ближе. Позади него — движение.        Пальцы вцепились в трубки, дёрнули, но капельницу не вытащили. Не получилось. Спаяли намертво.       — Мисс Грейнджер… — не унимался мужчина, осторожно подбираясь к ней, как к душевнобольной, нуждающейся в усмирении.        Тройка целителей — тоже, армией надвигались к ней.        В ужасе не выпуская их из поля зрения, Гермиона со всей силы дёрнула за катетер ещё раз. Пальцы соскользнули, трубки остались на месте. Четыре фигуры осторожной поступью приближались, собирая её в кольцо, как в загон.       Она рванула трубки ещё раз, и ещё, но рука — как парализованная. А тени — ближе, чужие ладони — к ней, как к источнику жизни.        Она попыталась вскочить — не вышло. Тело отказалось, срослось с постелью, как будто её вдавили в койку силой. Дыхание сорвалось, и в ушах загудел заискивающий шёпот. Гермиона не могла от него скрыться. Он везде: накрывал и плавил.        Крючковатые пальцы окружили со всех сторон, охотясь за добычей, которая уже не может уйти. Гермиона попыталась отползти на постели. Тщетно. Мышцы одеревенели. Один из целителей вытянул руку дальше остальных. Почти коснулся. И в этот момент пробил резкий, животный страх. Закрывая голову руками, она согнулась пополам и закричала, пронзительно и остро.        Темнота сомкнулась и рухнула.       Гермиона распахнула глаза, схватив жадный вдох.        Кап-кап.       По подоконнику.       Знакомый потолок ловил мягкий отблеск оранжевого света от включённого светильника. Вместо истязающей белизны — тёплый полумрак. Постель пахла домом, чем-то родным и спокойным. Стояла тишина.       Кап, кап…       Глухой стук капель по стеклу.       Никаких целителей.       Никаких теней.       Лишь собственное, сдавленное дыхание, и эхо того крика из сна, звоном отдающееся в ушах, уже кажущееся чем-то далёким.        Гермиона укрыла лицо ладонями и сомкнула глаза.       Эта реальность невыносима…       Тихий перестук капель перебился протяжным выдохом через рот. Опустошить лёгкие — это всё, что она смогла сделать. Даже слёз не набралось оплакать увиденное — на губах ещё горчило от успокоительного зелья, которым Драко поил её несколько раз за вечер.       Драко…       Эта тяга к нему зудила между рёбер. Во сне или наяву — всё нутро нескончаемо тянулось только к нему, и Гермиона повернула голову к его стороне кровати в надежде увидеть его рядом.        Он спал. Полусидя, головой на изголовье, слегка склоняя её к плечу, полностью одетый, будто этой ночью совсем не планировал закрывать глаза и покидать свой пост, но усталость оказалась сильнее.        Откинув от себя одеяло, Гермиона выбралась из-под душного покрова и подлезла к Малфою. Зная его крепкий сон, она не надеялась, что он пробудится от её голоса, но всё равно попробовала позвать — еле слышно, кладя руку на его грудь.        — Драко…        Невесомое по силе, но сильное по значимости касание его разбудило. Веки зашлись лёгким движением, и он приоткрыл глаза, подняв голову. Сначала мало что понял, скользнув по Гермионе несобранным взглядом, но в ту же секунду накрыл её руку своей ладонью в инстинктивном порыве узнать, что происходит.       — Грейнджер? Почему ты…        — Пожалуйста, послушай… — поспешно оборвала она, боясь не успеть сказать важное. — Мне снился сон. Драко, этого не может быть… Всего этого кошмара…       Её вторая ладонь легла на живот бережно, как на что-то невообразимо священное. И Малфой увидел, с каким больным трепетом она себя коснулась.       — Это не могло случиться со мной… — продолжила она, покачав головой. — Я не делала ничего плохого… Никому зла не желала… — голос содрогнулся, и она ощутила, как Малфой сжал её ладонь, не давая распадаться. — Это точно ошибка. Врач ошибся, да. Мы были только в одной клинике. Надо сходить в другие, проверить… Ты говорил, что в Мунго у тебя есть знакомые специалисты. Пожалуйста, давай сходим вместе и всё узнаем…       Малфой не отрывал взгляд, пока она упорствовала донести главное, делая это быстро и сбивчиво. Он слушал всё, слушал внимательно, обострённо наблюдал за тем, как за мгновения меняются её черты и выражение лица. В какой-то момент, заметив то, как он пристально смотрит, Гермионе показалось, что она сказала что-то не то. Или выразилась не так. Или… не понимает чего-то очевидного, а он медлит, чтобы не ранить её глубже.        А Малфой ведь и правда медлил. Он крался взором по её лицу, в затяжном молчании о чём-то думая. Гермиона бы спросила, верит ли он в ошибку так же, как и она, и что чувствует, но растеряла слова, когда он осторожно коснулся её виска и убрал прядь, зацепившуюся за кончики ресниц. И пока внутри у неё билась надежда, он позволил себе сказать одно:       — Я обо всём договорюсь.        Это прозвучало достаточно уверенно, чтобы поверить, но Гермиона, лишённая покоя, не отпускала его взгляд. Ей хотелось, чтобы он настойчиво повторил, что не оставит, будто второй раз — это не случайность и не попытка утешения, а самое что ни на есть обещание.       И Малфой повторил.       — Завтра же свяжусь с главным целителем. Везде буду рядом с тобой, услышала?        Сжав губы, словно что-то прикусывая в себе, она закивала, едва двигая головой.        Услышала.       Но напряжение не ушло. Оно осталось в воздухе, под её кожей и во взгляде, не давая ей передохнуть. Малфой чутко это видел. И вместо того, чтобы словесно её успокаивать, раскрыл руку.        — Иди ко мне.       Не колеблясь, Гермиона к нему прильнула, только и ждав, когда сможет прижаться, раствориться в нём, уменьшиться настолько, что ни одна беда не найдёт её за широкой спиной.       Выключатель клацнул.        Светильник на тумбе погас.       На бедро легла его ладонь, и Малфой стал медленно поглаживать её до изгиба талии и обратно, слушая тихий стук капель по стеклу.       Уютная теплота его тела склеила ей глаза, и Гермиона снова ощутила лёгкую, помутнённую сонливость.       Мир за окном продолжал гудеть, но ей было всё равно. Её мир сейчас дышал ровно и спокойно — у неё под щекой.       И всё наконец перестало падать.       Хотя бы на эту ночь.

***

      Широкая, двустворчатая дверь распахнулась одной половинкой, и в проёме мелькнула Гермиона.        — Спасибо, я поняла, — по инерции бросила она уже на выходе, не столько отвечая, сколько обрывая разговор и закрывая его вместе с дверью.       Щелчок.        Наконец-то.        Больше никакого фонового шума.        В руке — один лист. На него она даже не посмотрела. Держала просто потому, что оставить было нельзя.       Суетливо оглянувшись, Гермиона ретировалась, как только вспомнила, с какой стороны коридора пришла. Воздух не успел зафиксировать её присутствие, отпустил навсегда.        Деревянная дверь с магнитным ключом не скрипнула — спокойно выпустила её в коридор.        — До свидания, — украдкой добавила Гермиона, на автомате пересекая порог кабинета.        Щелчок.        Она задержалась у двери, прислушиваясь к своим ощущениям, которые на этот раз не проигнорировала.       В руке — два документа. Нет, опять не посмотрела. Забыла. Или не смогла.       Смахнув глубокую задумчивость, она обернулась на закрытую дверь с ноющим чувством незавершённости. Ей хотелось переспросить, но нечто, оберегающее её, остановило, не дав нажать на ручку прокажённой двери.       Гермиона помедлила всего мгновение, беззвучно что-то взвешивая, и ушла в одну из двух сторон. Какую — уже неважно. Обе всё равно выводили наружу.       Стеклянная дверь подалась, неспешно открывшись внутрь…        Гермиона вышла, волоча за собой неожиданно тяжёлые ноги, забыв попрощаться. Врач что-то сказал ей вслед, но слова рассыпались, так и не дойдя до слуха.       Щелчок.        Она остановилась у двери.       Взгляд — вниз, на три листа в пальцах. Посмотрела, чтобы убедиться — она бьётся, ногти ломает, но карабкается обратно, туда, где когда-то была жизнь.       — Девушка, можно пройти? — вмешался нетерпеливый женский голос сбоку, и Гермиона, опомнившись, подняла глаза.       Уши не соврали — к ней обращались, и не очень-то уважительным тоном.       Ничего не ответив, она отступила от двери, освобождая проход, как марионетка, за ниточку которой дёрнули слишком резко. А потом — и вовсе ушла в сторону, выбранную даже не интуитивно, а по ситуации.        Холодно-голубая дверь притворилась за спиной, тихим щелчком поставив точку.       Вдохнув непривычно пустой воздух, Гермиона сжала пальцы на матовой папке, невольно вдавив кожу в пластик. Материал отозвался тугим, неприятным скрипом, напомнив о заключении, хранившемся внутри.       Ну вот…       И ногти поломаны, и костяшки стёрты, а жизни как не было, так и нет.       Она не задержалась у двери, не остановилась, как в прошлые разы, чтобы перевести дыхание и собраться. Гермиона свернула в сторону и медленно опустилась на скамью. Непосильно грузная голова прислонилась к стеночке, к единственной сейчас опоре. Глаза сомкнулись. В этом коридоре больше не было ни направления, ни смысла.       Мёртвое место. 

***

      Скромная до бесцветности, она стояла в стороне, чуть дальше, чем остальные, и с удивительным спокойствием созерцала, как Малфой…       …был на грани выхода из себя.       Он медленно расхаживал перед главным целителем и что-то рьяно оспаривал. Гермиона не прислушивалась, наблюдая за ним, как через телевизор с выключенным звуком. Шли только картинки. Вот он останавливается, смеряет врача несогласным взглядом и заставляет себя слушать, как тот что-то терпеливо ему объясняет, жестикулируя. Затем он ещё мгновение стоит, осмысливая доводы целителя, напряжённо смотрит, будто знает больше него, но неизбежно приходит момент, когда он проигрывает в этом немом столкновении и с обречённым вздохом уводит глаза.       Идеальный.        Во всех своих неидеальных проявлениях, противоречивом характере, изломах и тяжёлой интонации. От мысков лакированной обуви до полупрозрачных кончиков ресниц.        Им только восхищаться.       Цепляться взором за линию широких плеч, за глубокую тень от скулы, за то, как правильно свет падает на его волосы. За резкость его профиля. За то, как красиво он злится.        Она смотрела и не могла перестать. Всё внимание, все остатки нервов по рельсам стекали только к нему. И каждый его шаг, каждый поворот головы складывался внутри неё в странную, пугающую мысль: если он перестанет двигаться, всё остановится.       Он.       Единственный, кто был чем-то настоящим, пока весь остальной мир трещал. Единственный тёплый оттенок в выцветшей реальности. Последний уцелевший фрагмент её мечты, который спасся из пожара и теперь стоит среди пепла, обугленный, злой, но живой.       Остался только он.       И вдруг, ощутив, что сознание провалилось, Гермиона легонько тряхнула головой, приводя себя в чувства. Вокруг — кабинет, стеллажи с фолиантами, сферы и целитель, а сложилось впечатление, что её заперли в тёмном подвале, в котором яркие лучи подсвечивали только Драко.       С ясностью ума вернулись и звуки.       — Я заплачу́, — устало выдохнул Малфой, выкладывая последний аргумент. — Назовите сумму. Я дам в два раза больше.        — При всём уважении к вам и вашей семье…— целитель устал спорить и пропустил в голос оттенок сожаления, который до этого себе не позволял. — Дело не в галлеонах. Поймите, нельзя купить то, чего в природе больше нет.        — Что значит нет? Она здесь, стоит перед вами, живая и настоящая, — когда он, не глядя, указал себе за спину, целитель лишь мельком скользнул взглядом по Гермионе, а потом вернул его на Малфоя. — Существуют тысячи заклинаний, трав и артефактов. По вашему, я должен поверить, что это огромное достояние магического мира бессильно?        — Магия и артефакты — не чудесная пилюля, мистер Малфой. Они не могут вмешаться в фундаментальную материю тела.        — Значит, кости заново выращивать фельдшеры научились, а магистр целительства убеждает меня, что ничем не может помочь?        — Взгляните, — целитель указал на сферу. Она парила в воздухе над рабочим столом, переливаясь магическими всполохами. — Мы применили четыре вида диагностики: чары Сельвина, зелье Брокхерста, маг-интерференцию и проверку магического импульса. Ничего. Ни одна методика не дала отклика.       Оставив за собой небольшую паузу, целитель посмотрел на Малфоя, несколько мгновений собираясь с мыслями.       — Это не травма, которую лечат. Это исчезновение функции. Я очень сожалею.       Кончики её пальцев нервно дёрнулись, отзываясь на сказанное.       Малфой снова решительно вступил в дискуссию, но Гермиона уже не слышала голосов. Тело оттаяло и обособлено от разума направилось к двери. Она потянула ручку и просто вышла в коридор. Чёрно-белый фильм резко перестал быть интересным. 

***

      Малфой подозревал, что их тандем в Мунго соберёт повышенное внимание, но не подозревал, что это внимание выльется в неуправляемое бедствие.        Как только он толкнул дверь на выход из здания, полчище интенсивных вспышек ослепило глаза.        Блядство.       И ведь не постыдились центра Лондона.        Со всех сторон загудели голоса, хаотично выкрикивая их имена, и чаще всего — Грейнджер. Выкрики слились в одну массу неразборчивого шума, накрывая их каким-то сумасшедшим куполом, в котором не вздохнуть.       Мгновенно среагировав, Малфой закрыл Гермиону собой, будто в толпе раздался выстрел. Он загородил её от объективов, прижимая за талию к себе, и выставил ладонь, чтобы самому не торговать лицом и не потерять зрение от яркости вспышек. А она опустила голову, заслоняя лицо волосами, и позволила Малфою себя вести.        — Мисс Грейнджер, вы находитесь в токсичных отношениях? — выкрикнул первый громче остальных. — Он вас унижает?       Будто запнувшись о вложенный смысл, она сбавила шаг, но Малфой не дал ей остановиться полностью. До предела собранный, он вёл её за собой по ступенькам к недалеко припаркованной машине и абсолютно не реагировал на выпады прессы.       — Не слушай, — попросил он, пригнувшись к ней. — Они специально провоцируют.        Колдокамеры загорелись ярче, успевая подловить этот громкий ракурс.       — А правда, что вы воспитываете его сына? — ещё один выкрик прорвался сквозь жужжание.        Один из репортёров вспышкой поймал миг, когда губы Гермионы предательски смялись, против её воли откликнувшись на провокацию. Малфой повёл её быстрее по узкому тротуару и намеренно грубо задел плечом чей-то аппарат. Репортёр обозлился, едва удержав колдокамеру в руках, и с ехидцой в отместку выпалил, зная, что коллеги подхватят:       — Мистер Малфой, как на это смотрит ваша бывшая жена? Не запрещает?       Драко крепко сцепил челюсти, ладонью заграждая воинственно непроницаемое лицо от усилившегося потока вспышек. Сгусток репортёров почти целым кругом следовал за ними: кто-то опережал, преграждая им путь вперёд, а кто-то оставался сзади, запечатлевая их спины. Его ладонь, лежащая ниже, чем допустимо, — на её пояснице — тоже, видимо, вселенская сенсация.        — Мисс Грейнджер, вас устраивает второстепенная роль? — выстрелил вопрос, и Малфой ощутил, как Гермиона из-за него болезненно сжалась. — Вы же его сыну никто! Посторонняя!       Секунда — хлопок.        Ударом ладони Малфой сбил колдокамеру с линии прицела. Аппарат провалился вниз и врезался репортёру в живот. С угрожающей медлительностью Драко приблизил лицо к его лицу, перекошенному неожиданностью, и ледяным, убедительным тоном вспорол остаток его смелости:       — Заткнись, если не хочешь сдохнуть от Авады.       Репортёр непроизвольно сглотнул, оцепенев камнем.       Остальные вняли опасно спокойному голосу и неуверенно медленно опустили колдокамеры.        Щелчки больше не раздавались.        Замерли все — ровно так, как за секунду до удара.       Никто не решился задать вопрос.       Никто.       Наоборот — осмотрительно расступились.       Наконец-то запятнанная репутация хоть где-то пригодилась.

***

      Квартира встретила их тишиной. Очень обычной. Будто мир нагло притворился, что всё в порядке.       Гермиона переступила порог вслед за Малфоем, и дверь за её спиной мягко качнулась, но не закрылась — осталась тонкой, дразнящей щелью.       Она на ощупь нашла ручку и потянула её на себя. Металлическая защёлка ударилась о механизм, и дверь упруго вернулась в то же самое положение, словно отказываясь подчиняться чужим рукам.        Не придав этому значение, Гермиона попыталась ещё раз, приложив чуть больше силы. Но снова безрезультатно. Дверь отскочила назад, будто не пролазила в проём. Будто стала неподходящей. Инородной в этом цельном механизме.        Гермиона попробовала аккуратнее, с меньшим давлением потянув ручку на себя. Защёлка врезалась в дверную коробку и застряла. Вперёд — никак. Не шло.       Гермиона нахмурилась в непонимании.        Дверь же всегда закрывалась.       Всегда подходила по размерам этой единой конструкции.        А теперь в механизме будто что-то поменяли за время её отсутствия, и дверь больше не соответствует этому дому, не попадая ни в пазы, ни в привычные положения. Посторонний элемент.       Тёплая ладонь, вдруг опустившаяся на её руку, вытащила Гермиону из провала. Сморгнув задумчивость, она подняла взгляд.        Драко.        Одно лёгкое движение. Щелчок. Дверь мягко встала на место и закрылась.       Гермиону передёрнуло — то ли от звука, то ли от того, как легко это получилось у него. Слишком легко.        Как и должно быть.        Как делают все, но почему-то не она.       Малфой спокойно убрал руку, не задав ни одного вопроса. Лишь медленно прошёлся взглядом по её лицу, выцепляя беспокойство, которое она не успела спрятать, и тихо позвал:        — Пойдём. 

***

      Малфой верил, что это поможет.       Иначе быть не могло.       Иначе на его памяти ещё ни разу не было.       — Папа, а я не опоздал? — зашептал Скорпиус. — Гермиона не ушла домой?       Будто секретничая, он потянулся ближе, невольно помешав Малфою ровным движением расстегнуть курточку. Драко же, терпеливо расправляясь с заевшим замком молнии, ответил:        — Нет, Скорп, теперь её дом там, где мы.       — Ура!        В радостном прыжке он взмыл вверх и, приземлившись, дал дёру из коридора, сгорая от нетерпения увидеться с Гермионой. Пальцы Малфоя соскользнули с ползунка, так и не управившись с застёжкой.        Драко смиренно выдохнул, провожая взглядом белёсую чёлку, скачущую в воздухе всё дальше от него, и поднялся с колена на ноги.       Разве можно оставаться равнодушным рядом с этим неугомонным комком энергии?        Кажется, что это невозможно.        Поэтому Малфой забрал Скорпиуса от Гринграсс раньше, чем планировал. Драко надеялся, что с его возвращением квартира если не оживёт, то хотя бы наполнится воздухом, который так нужен Грейнджер. Один он больше не справлялся. С каждым днём её терял. И оттого, как незаметно и тихо, без истерик и слёз, это происходило, ему самому становилось трудно дышать, точно воздух уходил вместе с ней.       Малфой шагнул в гостиную ровно в тот момент, когда Скорпиус в шелестящей куртке пронёсся мимо дивана, обрадованно раскинув руки.       — Гермиона! — он затормозил около неё, вскинув лицо с широкой улыбкой. — Я приехал!        Она стояла у стеллажа и с зафиксировано ровной скоростью переставляла книги на полке, заполняя именно пустые участки с одной стороны. И, кажется, в расстановке была некая логика: по цвету и алфавиту. Но, присмотревшись, Малфой про себя отметил, что этот порядок всё-таки не соблюдался. С появлением Скорпиуса она примерила книгу в двух разных местах, не определившись, куда лучше подходит фолиант. А когда он задорно позвал её ещё раз, Грейнджер совсем сбилась, застряла на одном моменте и не сразу посмотрела на Скорпиуса.       — Гермиона!        Будто со скрипом костей, она опустила к нему голову. Улыбнулась так натянуто, что от этой ровной неестественности в груди Малфоя оборвался последний живой нерв.       — Привет, малыш, — бесцветно отозвалась она и вернулась к своему занятию, аккуратно задвинув книгу.        Когда привычных объятий после долгой разлуки не последовало, Скорпиус растерялся. Его взгляд на секунду потускнел.        Они так долго не виделись…       Растерянность на его лице только начала набирать силу, но не успела оформиться — в следующий миг уже рассыпалась. Не придав значения маленькой странности, он и сам не заметил, как снова загорелся энтузиазмом и коснулся её.       — А мы будем играть?        Грейнджер замерла.       Заострённым зрением Малфой уловил то мизерное расстояние, на которое корпус её тела неосознанно отклонился в бок от внезапного прикосновения.       — Обязательно поиграем, — выдавила она, глядя в корешки книг. — Немного позже…       — Ура! — на губах Скорпиуса снова вспыхнула улыбка, и изо рта хлынул поток слов. — Мы с мамой тоже играли! Она рассказывала сказку! Там была она, я и папа! Они спасли меня от злой ведьмы!       Внезапно — хлопок.       Книга ударилась о паркет, вывалившись из её рук.       Блять.       Малфой едва не выругался вслух.       Подозрительные совпадения сошлись в одну правду, и он в ту же секунду понял, какую мерзкую игру ведёт Гринграсс.       — Прости… — торопясь, Грейнджер подняла книгу и сунула её на первую попавшуюся полку. — Наверно, мне стоит отдохнуть.        Искренне не понимая, почему она уходит в спальню, Скорпиус мял ползунок молнии и растерянно смотрел ей вслед. Малфой за ней не пошёл. Более того, он сделал вид, что не распознал в детской фразе очевидный голос Гринграсс. Если и говорить об этом, то только со Скорпиусом.        И тогда Драко подошёл к нему. Встав на колено, буднично заговорил с ним под видом большой помощи с застрявшим замком:       — Ты попросил маму рассказать сказку?        Скорпиус отрицательно мотнул головой.        — Нет! Я долго играл и не хотел ложиться спать! Мама сказала, что плохих мальчиков забирает злая ведьма!        Малфой взглянул на него придирчивее.        — Только по этой причине забирает?        — Нет, хороших тоже забирает! Если мальчик ей понравится! Злая ведьма может прийти домой! Поэтому надо играть только с мамой и папой…        Ползунок поддался умелым рукам и выскочил из механизма. Малфой неглубоко вздохнул, подводя итог:        — Это всё выдумки, Скорп. У мамы безграничное воображение. Она припугнула тебя, чтобы ты слушался.       — Правда? — он вскинул бровки. — Злой ведьмы не бывает?        — Не бывает. Поэтому в следующий раз будет лучше, если ты умолчишь о маме и её сказках при Гермионе. Всем будет спокойнее.        Высовывая руку из рукава куртки, Скорпиус натурально удивился, не заподозрив ничего плохого.        — Не рассказывать про маму? Почему?.. Она же у меня одна! Я обещал рассказывать всем!        Перестав ему помогать, Малфой медленно втянул воздух носом, остужая своё растущее раздражение. Скорпиуса словно подменили. Он увозил одного сына, а Гринграсс за недели тесного общения вылепила другого и вернула выгодную ей версию. Какие цели она преследовала, Малфой наверняка не знал, но догадывался: она ревновала Скорпиуса к Грейнджер и осторожно, исподволь старалась укрепить собственные позиции матери.       Разговаривать с ней бесполезно.        И, что главное, — опасно.        Стоит ей почувствовать угрозу своему положению, и она перейдёт к открытому столкновению, превратит осторожное напряжение в прямую войну за Скорпиуса, где врагами станут и Грейнджер, и он сам. Однажды он уже вступал в этот бой и слишком хорошо знал цену этой ошибки.        И если иного пути нет, Малфой ответит тем же: без давления постарается вернуть непредубеждённого Скорпиуса обратно, развеяв его навязанные сказки. И всё же сама эта необходимость вызывала у него глухое отвращение.       Драко забрал куртку из его рук и устало вздохнул.       — Мне можешь говорить всё — Гермионе не нужно. Сейчас ей будет приятно, если ты просто будешь рядом, как делал раньше.        — А почему она ушла? — он на секунду посмотрел на дверь и тут же перевёл приунывшие глаза обратно на Малфоя. — Я её обидел?        Драко отвёл взгляд, на мгновение задержавшись в размышлениях, и тут же отмахнулся от неприятных мыслей, не желая верить в собственные догадки.       — Не обидел. Видимо, ей правда нужно отдохнуть.        Скорпиус рассеянно кивнул, приняв ответ, но не удержал внимание — взгляд вдруг перескочил ему за плечо, и он, оживившись, пронзительно воскликнул, тыкнув пальцем:       — Папа, смотри! Птички!        Малфой автоматически обернулся вслед за его восторгом. На улице, ровно на высоте окон, порхали маленькие существа с длинными, голубиными крыльями — так показалось в первое мгновение.        Но потом он присмотрелся.       Миниатюрная коробка, линзы объектива, лёгкие вспышки, а не блик от солнца.       Моментально посчитал.       Три штуки.       Блять.        — Это не птички, Скорпиус.       Он поднялся и двинулся к окну, мельком прикинув, как славно было бы этих птичек подстрелить. Скорпиус верно побежал за ним.       — А кто это? Пап?       Рывок — и свет исчез. Портьера сомкнулась и отделила комнату от дня. Полумрак заполнил гостиную, и в нём ярко блеснули испуганные, широко раскрытые глаза.       — Пап, кто? 

***

      Кто это вообще?        Откуда взялась полоска синеватой вены в углублении века? Она всегда там была?        А складочка от носа до угла губ? Разве она была такой отчётливой?        Гермиона не решилась пригнуться к зеркалу и рассмотреть изъян ближе. В отражении — чужой, незнакомый ей человек. Глаза у него пустые, не моргающие, и чем больше смотрели на неё, тем сильнее Гермиона проваливалась в этот неподвижный образ. Всё, что маячило сзади или по бокам, расплывалось мутью. Ванная комната сузилась до размера глаз напротив, и сознание поплыло от ощущения чуждости тела.        Эта мутная воронка засосала её настолько глубоко, что Гермиона не выдержала, сорвала взгляд с глаз.        Увиделось другое.       Прядь.        Почему она так небрежно лежит на виске?        Почему оторвалась от общей линии волос?        Медленно приблизив руку к лицу, Гермиона не сразу коснулась пряди. Тонкий пучок волос ниспадал на слишком ввалившуюся скулу. Почему природа наделила её этой особенностью? Почему истощённая впадинка, а не лёгкая пухлость, присущая молодой, здоровой коже?        С хирургической аккуратностью Гермиона заправила сползшую прядь в волосы, но та не легла. Слишком прилизано. Слишком несуразно. Слишком… не так.        Почти сразу взгляд съехал вниз, чтоб не видеть лицо.        Там, где объёмный свитер немного спустился по груди, заметились выступающие ключицы. До неловкости костлявые. Они выглядели не хрупкими, а выставленными напоказ.       Никакой женской красоты в этом нет. Аморальный эротизм. Её смутило само допущение, что это тело может кому-то понравиться.       Как обожжённая, Гермиона натянула рукава свитера до костяшек пальцев и подтянула свитер на себя, чтобы скрыть тело. В этой коже жить не хотелось. Но ещё меньше — быть в ней чьим-то страстным желанием.       Гермиона моргнула. По её ощущениям пронеслась доля секунды, но ладонь поймала чьё-то бережное касание — показалось, что будто бы из ниоткуда. В беспомощном непонимании она вскинула взгляд.        Мутная плёнка, всё это время застилавшая глаза, расползлась, и ей явились чёткие черты любимого лица. Внутренние прожекторы её зрения из всей массы размытого подсветили его.       Драко.       Всё расплывчатое пространство вытолкнуло его на первый план.       Когда он зашёл?..       Малфой ничего не сказал, хотя точно мог бы. Он держал её ладонь в своей руке, бдительно осматривая тыльную сторону. Потом — не делая резких движений, осторожно взял вторую, что-то проверяя. А Гермиона… Она смотрела только на него, пленённо изучая ровную линию его бровей, длину опущенных ресниц и веки без единой полоски вен. Она вбирала его образ в себя, ничего не замечая вокруг, но он вдруг недовольно свёл брови и рассеял её наваждение.        Что-то не так с руками?        Взгляд вынуждено опустился туда, куда смотрел и Малфой. И Гермиона наконец увидела, что случилось с её ладонями. Кожа на них огрубела и иссохла, как после долгой зимы, стянувшись шероховатой плёнкой.       Он видел то же, что и она, но Гермиона не отняла от него руки, усиленно вспоминая, отчего пересохла кожа.       Малфой снова ничего не сказал, не допытывался, чем она тут занималась. Он всего лишь протянул руку к крану раковины и выключил беспрерывно льющуюся воду. И только тогда, когда Гермиона увидела поток, постепенно угасающий, шум воды включился в её ушах.        Как давно работал кран?        — Пора спать, Грейнджер.

***

      Омлет подлетел в воздух и шлёпнулся на раскалённую поверхность сковороды, идеально вписавшись по размеру.        Притаившись на столешнице, Скорпиус в немом восторге разинул рот.        — А кто тебя так научил?        Малфой вернул сковороду на плиту, неприкрыто усмехнувшись.        — Обстоятельства. Это единственное, что я безупречно умею на кухне.        И это факт.       Если бы когда-то ему сказали, что он обзаведётся фирменным блюдом, да ещё оттачивать его будет на магловской плите — он бы этому недоумку за шкирку притащил фамильного домовика. Мол, посмотри, кретин, кто в его семье готовит. Но собственного домовика у него нет уже давно, а он, как и бывает по всем законам непредсказуемой жизни, впридачу научился ещё и омлет в воздухе переворачивать. Этот простейший рецепт стал его коронным — после развода и переезда Малфой давился им чуть ли не каждый день, изощряясь только ради Скорпиуса и его эксклюзивных запросов по типу сладких гренок, каш и пудингов с корицей. Это единственный случай, когда он пожалел, что из ненадобности не изучал кулинарные заклинания в Хогвартсе.        Но надо признать, что даже без магии омлет получался довольно сносным. Особенно, если не забывать об ароматном базилике и тёртом сыре сверху. А если помнить, что рецепт прост настолько, что даже Скорпиус приложил руку к приготовлению, то омлет точно заслуживал считаться лучшим блюдом на завтрак.       — А можно я? — Скорпиус неуверенно указал на сковороду, желая повторить увиденный трюк.       Малфой насмехнулся.       — А чем кормить Гермиону, когда завтрак окажется на полу?        Он почти сразу отвлёкся, периферийным зрением заметив движение со стороны наглухо зашторенного окна. Сквозь ткань виднелись размытые силуэты, и Малфой, подозрительно присмотревшись к ним, добавил:        — Лучше проследи, чтобы не подгорело.        Он отошёл, оставив Скорпиуса с этой колоссально ответственной задачей. Тот остался сидеть на столешнице, неуверенно бегая глазками, не зная, что именно надо делать, чтобы этот золотистый круг не покинул его раньше, чем вернётся папа. Но около его бедра удачно нашлась тарелка с горкой тёртого сыра, и решение пришло само собой.        — Я его украшу! — заявил он, хватая щедрую жменю.        Ведь тогда никто не заметит угольки под толстым слоем сыра.        Однако Малфой его уже не слышал. Двумя пальцами брезгливо отведя край занавеси, он с убийственным прищуром оценил обстановку за окном. Мелкие твари парили в воздухе, наблюдая за их жизнью, как дементоры в Азкабане. В своё время он навещал отца и никогда не забудет их патологичную слежку даже в камере. Оставалось уповать на защитные чары по периметру квартиры и их способность создавать на стекле иллюзию, которая предотвращала какое-либо вмешательство извне.       На всякий случай завесив окно плотнее, чем было до этого, Малфой вернулся к Скорпиусу. Тот не обрадовался его приходу: не рассчитав количество сыра и вывалив всю тарелку в одну порцию, он не хотел признаваться, что им сегодня ничего не достанется.       Даже не бросив на него укоризненного взгляда, Малфой в быстрые сроки исправил густое сырное море в сковороде, отлеветировал завтрак по порциям и попросил Скорпиуса отнести тарелки на стол. К своей второй задаче он подошёл с ещё большей ответственностью и заранее продумал, кто где будет сидеть. Сначала он поставил тарелку папе, потом — себе, а рядом — Гермионе. Её он посадил около себя, питая особенный трепет от совместного завтрака.       К тому времени, когда он вспоминал, с какой стороны по столовому этикету лежит вилочка, а с какой — нож, дверь на кухню открылась.        — Доброе утро, — заученное приветствие, лишённое эмоций, ознаменовало появление Гермионы.        Увидев её столь рано и, как ему показалось, совсем не вовремя, Скорпиус спохватился.       — Ой, забыл!        Шквальным ветерком он метнулся к столешнице, вспомнив о заключительном аккорде своего творения — базилике поверх сырной лавины.       А вот Малфоя её появление сбило с движения. Он не стал до краёв доливать полюбившейся Скорпиусу тыквенный сок, а переключился на Гермиону и цепким взглядом быстро считал её сегодняшнее состояние. Язык не повернулся назвать утром добрым.       — Выспалась? — начал он с чего-то отвлечённого.       Его голос крючком подцепил её внимание, и Гермиона рефлекторно посмотрела ему в глаза, как заколдованная на его энергию. Обхватив себя руками и слегка замявшись в неуверенности, она неглубоко кивнула, ответив без слов. Малфой оборвал этот недолгий зрительный контакт и спустился взглядом ниже. Туда, где растянутые рукава свитера уже полностью скрывали её пальцы, оставляя видимыми лишь короткие ногти.        — Присаживайся, — что-то проглатывая внутри себя, он взял стакан с соком и отправился к столу, создавая полное ощущение прежнего, непринуждённого завтрака.       Вняв его приглашению, Гермиона опустила взгляд и осмотрела накрытую поверхность стола. Притихший, Скорпиус уже сидел на своём стуле, запретив себе быть заметным — с того дня, как Гермиона от него ушла, он подавил в себе избыточную эмоциональность и аккуратно наблюдал, как она на него реагирует. Малфой поставил стакан с соком к его тарелке и тоже присел, но краем глаза не выпускал Гермиону из виду.       Она догадалась, где её порция. Драко так и не понял — по сердечку из базилика или по свободному стулу.        Она подошла, но не присела. Пальцы коснулись окантовки тарелки и задержались. Кухня, втянутая в тишину, замерла вместе с ней.       Стараясь делать вид, что всё идёт вполне обыденно, Малфой вилкой отрезал край омлета, но кусок в глотку не полез, как бы он ни настраивался затолкнуть его в рот. Скорпиус тоже усердствовал вести себя привычно, но в конечном счёте не смог обуздать своё тревожное неравнодушие. В отличие от бесстрастного папы, он в открытую поглядывал на Гермиону и с бурным нетерпением ждал, когда она заметит его нежное послание.        Их молчаливое ожидание накалялось ещё мгновение, но уже в следующее — она взяла тарелку, обогнула стол и присела рядом с Малфоем.        Вилка в его руке скрипнула по тарелке.        И он заставил себя запихнуть ублюдский омлет в рот.       Пустой стул остался стоять как открытая ладонь. Скорпиус косился на него, не понимая, почему место рядом с ним отвергли. Малфой видел это боковым зрением. Видел, как он тянулся не телом, а вниманием. Невыносимо долгий момент после случившегося наполнялся невысказанным, непрожёванным, тем, что застряло в горле и пока не имело слов.       Её необъяснимое молчание врезалось в самое сердце Скорпиуса, и он, набрав воздух в лёгкие, отчаянно выпустил:       — Это я готовил тебе, — но звонкость голоса покатилась вниз. — Сам…       Он потух.       Осунулся на стуле, едва выглядывая из-за высокого стола.       Малфой покосился на Гермиону.       Пристроив взгляд к тарелке, она буднично отковыривала омлет, до того рутинно отделяя вилкой кончик сердца, будто в упор его не замечала. Будто вставила в уши затычки.        — Грейнджер?       И голос дёрнул её из пустоты.       Она взмахнула взглядом, выглядя растерянно, словно правда не расслышала.        — Да?        Выпустив внутренний пар, Малфой ослабил хватку на вилке и обыденным тоном повторил:       — Скорпиус сказал, что он сам готовил тебе завтрак.        На её лице пробежала вспышка искреннего удивления. Похоже, она не поверила и посмотрела в тарелку, чтобы убедиться. Сердечко из базилика безвозвратно расползлось, но ведь оно там было… Губы подёрнулись, тужась улыбнуться, но мышцам так и не хватило сил.        Она сказала вполголоса:       — Спасибо.        Но аппетит уже пропал у всех.

***

      Пар поднимался ровно… медленно… как будто кто-то настроил его под чью-то нервную систему. Интересно, если смотреть на него неотрывно, дыхание выровняется? Или тоже начнёт клубиться, как эти завитки?        Гермиона провела пальцем по краю кружки, задевая маленький изъян — глазурь в том месте легла неравномерно.        Странно. Тепло кружки вроде бы должно приятно прогревать ладони, а оно не ощущается под пальцами, словно кожа и нервы перестали совпадать по показаниям.        Гермиона заинтересованно наклонила голову вбок, и поверхность чая зашлась лёгкой рябью, поймав её движение.       Почему вода такая податливая? Она принимает вкус, запах, форму кружки, даже настроение руки, которая её держит. И цвет. Чай был странного цвета: не совсем янтарный, но и не золотой. Это именно тот оттенок, который получается, если на свет посмотреть через полуприкрытые глаза. Или заварить всего пару листиков улуна вместо пяти.       Гермиона смотрела в кружку так долго, что казалось — если наклониться глубже, можно нырнуть и исчезнуть в этом тёплом тумане.       И это почему-то было приятно.       — Скорпиус, почему ещё не в кровати?       Всё внимание переключилось и запульсировало в этом голосе, внезапно зазвучавшем. Гермиона вспорхнула взгляд и заметила Малфоя, только что вошедшего в гостиную. Совсем ничего не поняла.       Скорпиус? Разве он здесь?        В лёгком замешательстве она посмотрела в сторону и увидела его… Он сидел на диване в светлой пижамке. Весь беленький, тихий, до трепета нежный. Свет лампы цеплялся за его лилейные волосы, превращая их в пушистый ореол, и от этого Скорпиус казался почти нереальным. Он сидел тихо, словно учился занимать в мире как можно меньше места, и только грустные глаза, слишком внимательные для детского лица, выдавали, что он всё слышит, всё чувствует и начинает понимать.       Наконец-то словив её взгляд, он не улыбнулся. Напротив, поник сильнее, опустив плечи и уныло скрепив пальчики между собой. Он посмотрел на Малфоя, и Гермиона заметила: ему было трудно решиться пустить слова изо рта.        — Я… — начал он тихо, и голос практически растаял в комнате. — Я пришёл пожелать Гермионе спокойной ночи…       Она обомлела, оценивающе прищурившись.       Что? Он с ней разговаривал? 

***

      Малфой старался держаться.        Правда старался.        Иногда, например, как сегодня, занимал и руки, и голову медитативным занятием.       Карандаш мерно прокручивался в точилке, оставляя болтаться в воздухе наполовину красный завиток. Абсолютная рутина — помочь Скорпиусу, — зато как успокаивало. С виду у Малфоя всё в порядке: сидит на диване и следит, чтобы грифель случайно не хрустнул. И только он сам знал, что всё его тело было наготове.        Наготове к чему-то.        Это ощущалось так, будто он не находил себе места в собственном пространстве. Куда ни пойди — тянуло в другой угол, что-то проверить, что-то проконтролировать. На автомате. За столом не сиделось. В кровати не спалось. Весь на иглах, везде не к месту.        Он хотел что-то сделать, но не знал что. Кожа зудила от напряжения.       С одной стороны — вмешаться, вытащить её на поверхность, с другой — исчезнуть полностью, чтобы невидимым помощником облегчать её жизнь: подать еду, налить воду, открыть-закрыть окно, подставить плечо, на которое она по инерции опустит голову. Держать её, когда она сама себя не держит, до тех пор, пока что-то не наладится.        Он старался.       Правда.        Но опасался, что не грифель случайно хрустнет, а он сам.        Скорпиус сидел перед его глазами. Сидел на полу, прижимая картонку к груди. Сидел у дверного проёма в коридор. Ждал её. Преданно, молчаливо, с огромной надеждой, что как только она выйдет из ванной комнаты, он покажет ей некогда отреставрированный рисунок — её с крыльями.        И от этого у Малфоя внутри гремело, как перед надломом.        Он хотел что-то сделать, но пока ещё не знал что.        Наверно, присесть рядом и тоже чего-то ждать.        Маломальского просвета.        Наконец тень от её фигуры поплыла по паркету. Услышав приближающиеся, едва различимые шаги, Скорпиус вскочил на ноги, готовый подловить её, как только она войдёт в гостиную. Но как только она возникла из глубины коридора, её взгляд первым зацепился за Малфоя.        В этот момент он тоже на неё посмотрел — по привычке её проверять, — но не ожидал, что их взгляды сойдутся. Они встретились глазами мимолётно, всего на секунду, но Малфой снова почувствовал себя центром её вселенной. Тем, на ком замыкалось её восприятие. Единственным ориентиром. И не было в этом неземного удовольствия или очарования. Один вопрос — почему?        Он — как каркас, на котором всё держалось. Дай слабину — и они все повалятся.       Эта неутешительная правда не позволяла ему морально ослабнуть. Страшно лишить её опоры. Страшно от всего, что происходило. В особо тихие моменты, когда он мог слышать сам себя, он не понимал, как до сих пор носит в себе столько противоположных чувств: и злость на обстоятельства, и щемящий страх потерять её окончательно, и мучительное терзание за Скорпиуса.         Что-то должно было измениться. И это что-то, видимо, должно было начаться с него.       Малфой бегло оглядел её всю. Она опять прикрывала себя одеждой, не оставляя даже полоски открытой кожи, будто стыдилась перед ним не только своего тела, но и намёков на силуэт.       — Гермиона, посмотри! — Скорпиус перекрыл ей всё собой, вытягивая впереди себя рисунок на картонной подложке. — Посмотри…       Она видела этот рисунок не раз, но Скорпиус всё равно рвался ей его показать, выстраивая к ней последний хлипенький мостик — через тёплые воспоминания.        И она заметила.        Взяла рисунок в руки, потому что Скорпиус уж очень настаивал, и рассмотрела.        — Это ты! — ткнул он пальчиком в самый центр, напоминая. — Я положил рисунок под подушку, но он там порвался. Мы с папой его склеили. Это он мне помог! Он научил меня!        Указывая на склеенный край бумаги, Скорпиус поглядывал не на рисунок, а на Гермиону. Он искал хоть малость реакции, выпрашивая её чистейшей искренностью и своим открытым сердцем.       — Папа сделал эту рамку! — добавил он, ведь что-то должно было её растопить.        Уже скоро.       Ещё чуть-чуть…        И…       На её лице обозначилась тень улыбки. Но губы улыбнулись отдельно от неё самой.        — У тебя… самый лучший папа, — она о чём-то задумалась, будто и не разглядывала изображение, а вкушала произнесённые слова. — Вы хорошо постарались. Держи.        Грейнджер осторожно протянула рисунок Скорпиусу.       С той осторожностью, с которой боятся коснуться чужой кожи.        Наблюдая за ними, Малфой даже замедлил дыхание. Их обоюдная неуверенность откидывала его ощущениями на полгода назад, когда они только познакомились и осторожничали в общении. Но он уже видел, какой удивительно сильной была их связь, и оттого тяжелее, когда теперь она рушилась у него на глазах.       Скорпиус робко забрал рисунок из её рук, навязчиво прямо испытывая её взглядом. Зрительный контакт она не осилила, практически сразу, не объясняясь, пошла дальше, и Скорпиус растерялся. Он запоздало кинулся вслед, точно что-то внутри толкнуло.        — А ты расскажешь ещё одну сказку про драконов? — он стремился поймать её взгляд и на полпути споткнулся о край ковра, не заметив преграды.        Не упал.       Гермиона импульсивно выставила руки, откликнувшись на сохранившийся рефлекс защищать его. Но, когда Скорпиус справился сам, она с той же скоростью опомнилась и вернула руки к себе. Несгоревшая надежда в его взгляде подстёгивала её дать хоть какой-нибудь ответ. Сказать хоть что-то… Потягивая время для обдумывания, она крайне медленно присела на корточки. Их лица оказались на одном уровне, глаза — в глаза. Скорпиус молчал, потому что всем нутром ждал её согласия. А Гермиона молчала, потому что уже знала, что сказать, но не решалась.       Держа руки строго на коленях, она ещё раз улыбнулась — с оттенком вежливости и без привычного тепла. Заученно. Как если бы её попросили не расстраивать чувствительного ребёнка, а она подготовилась.       — К сожалению, та сказка про драконов была единственной. Я больше не знаю, — мягко вымолвила она, и что-то в её голосе тоже сожалело о сказанном.        — Я отдам тебе… — выскользнуло из него, и Скорпиус протянул руку, чтобы коснуться Гермионы, но не успел. Не заметив его порыва и посчитав, что разговор окончен, она поднялась и устремилась дальше, промелькнув перед ним недосягаемой тенью. Словно бабочка, которую он когда-то также упустил. — …своё одеялко…        Угасающее эхо его слов, несясь за ней, влетело в притворившуюся дверь. От удара оно посыпалось осколками несбывшейся надежды. Пригвоздённый к месту, Скорпиус в первое мгновение не выдал эмоций, но совсем скоро Малфой увидел, как он стал бороться с собственной ранимостью и не позволял подступать слезам, усилиями поджимая задрожавшие губы.       — Скорпиус, подойди ко мне, присядь, — позвал он, мягко похлопав по обивке дивана около себя.        Безоглядно повинуясь, Скорпиус поволокся к дивану, прижимая дорогой рисунок к сердцу. Чем ближе он становился, тем явственнее отражались застывшие в углах глаз прозрачные слезинки. Как что-то позорное и неудобное, он их прятал, понурив голову. Не шмыгал носом, не тёр глаза — просто шёл, делая вид, что он в порядке.        Вскарабкавшись на диван, он скромно присел рядом. Малфой успокаивающе погладил его по спине и уже собирался заговорить, как Скорпиус вдруг брезгливо к своей слабости кулаком смахнул слёзы и взглянул на него.        — Папа, я больше не нужен Гермионе? — он спросил с такой беззащитностью, что это было физически тяжело слушать.       На секунды Драко утратил нужные слова, и вопрос застрял между ними невыносимым грузом. Это не обида или нехватка внимания — Скорпиус боялся потерять её, и это страшнее.        Тылом пальцев Малфой стёр влагу с его щеки, выдерживая его незащищённый взгляд, от которого у самого вот-вот что-то сломается. Быть отцом — колоссальная работа, требующая в первую очередь постоянного выбора: не слить проблему пустым утешением и не спрятаться за молчанием, а объяснить сложную истину простыми словами.       — Помнишь день, когда вы впервые встретились? — спросил он спокойно, и в этой ровности было слишком много смысла.       Скорпиус еле видно свёл брови в ответ на возникшее воспоминание.        — Да... Она заплакала, когда меня увидела.       — Вот именно, — губы потянулись в мягкой, слабой полуулыбке. — Тогда я подумал, что совершил ошибку и опрометчиво пропустил её к тебе. Я никогда раньше не видел, чтобы на незнакомого ребёнка смотрели с такой глубокой нежностью. Мне это было настолько непонятно, что я всерьёз задумывался прекратить ваше общение. Но, как видишь, не сделал этого.        — Почему? — прошептал Скорпиус, опасаясь ненароком оборвать рассказ.        — Она не притворялась, — ответил он спустя паузу. — В ней было столько настоящего, что я сдался. Она пропускала работу, оставалась на ночь, сидела у твоей кровати, потому что не могла иначе. То, что она испытывала, подделать невозможно. И это не проходит бесследно, поверь мне.        Когда слова стали постепенно закрепляться в его голове, Скорпиус задумался. Помолчав некоторое время, он сложил ладони на коленях в один большой кулачок и тихо спросил:       — Но почему Гермиона уходит от меня?        Малфой накрыл его сцепленные ладони своей рукой, стараясь передать то, что словами ему всегда давалось труднее всего.        — Ты не виноват. Есть причины, по которым ей сейчас тяжело, и она не может быть рядом так, как раньше.        — Но от тебя она не уходит… — вдогонку прошептал Скорпиус.        Всего на миг Малфой остановился на этой неудобной мысли, но затем, не позволяя тишине закрепиться, сразу пояснил:        — Это не значит, что она не хочет тебя видеть. В непростые периоды между взрослыми возникает особое понимание.        Скорпиус промолчал. Его взгляд медленно ушёл в сторону, будто мысль сначала нужно было пережить. Он больше не задавал вопросы, быть может, потому что действительно уяснил что-то важное. Напряжение постепенно отпускало, и только слипшиеся ресницы напоминали, что слёзы всё-таки были.       Малфой обнял его. Просто привлёк к себе, давая устроиться боком так, как Скорпиусу было удобнее. Его ладонь легла ему на спину и осталась там, тёплая и надёжная. Большой палец машинально провёл по складкам пижамы, успокаивая.       — Ты всегда нам нужен, — негромко сказал Драко и склонил голову к его макушке, задержавшись там дольше, чем требовалось. — Пойдём, я расскажу тебе сказку про драконов.

***

      Она вошла неслышно.       Под взглядом усталости в спальне всё показалось не на своих местах, сбившимся и непривычным.        И только он был на месте.       Свет настольной лампы мерцал приглушённо, и потому она сначала увидела не лицо, а движение рук. Полулёжа на кровати Малфой читал какой-то свиток, тихо шурша бумагой, и этот живой звук её уши не пропустили. Всё, что находилось поблизости к нему, почему-то было и ярче, и громче. Гермиона давно заметила, что вокруг него всё продолжало жить.        И ей хотелось. Очень.       Негромко притворив за собой дверь, она пошла к кровати, ведомая незримой нитью, тянущейся прямо от него. Услышав посторонний шум, Малфой посмотрел через верхушку свитка и заметил её в комнате. Когда она промяла матрас коленом, забираясь на кровать, он в привычной молчаливости не нагрузил лишними словами, а просто раскрыл руку, без уточнений чувствуя, чего она хочет в этот момент.        Гермиона очень ценила выстроенную им вакуумную тишину. Её мозг не выдерживал много слов, много эмоций и людей. А Малфой поместил её в герметичную коробку, в которой она добровольно отпустила связь с внешним миром. В любой другой отрезок жизни она бы возмутилась, что это нечеловечно. Но сейчас… сама согласилась и просит не выпускать. Живя в её беззвучном ритме, Малфой не беспокоил расспросами, не надоедал плоским: «Как ты? Голодная? Чай будешь?» — он делал и, поразительно, всегда то, что ей было нужно.       Точно также, как и сейчас.       По привычке пристроившись под боком, Гермиона уложила голову ему на грудь, как маленькое создание, которое слишком долго выживало в холодном доме и наконец нашло тёплое и безопасное место. Его ладонь с большой осторожностью улеглась на изгиб талии — обыденное, тоже до оскомины привычное ему касание, — но её тело рефлекторно подобралось, не принимая прикосновение именно там.        Малфой почувствовал напряжение под пальцами и сразу убрал ладонь, задержав её в воздухе всего на мгновение. И потом, когда убедился, что Гермиона расслабилась, вновь опустил руку на её тело, но уже повыше — на плечо.        Она сипло выдохнула, с острым чувством стыда перед ним — за то, какой стала. Но даже сейчас Гермиона не услышала ни вопроса, ни насильственного доказательства, что с ней всё хорошо — и от его простого, человеческого принятия положения вещей она снова находила утешение в его объятиях.        Они лежали в абсолютной тишине, и в этом было что-то свято надёжное. Гермиона больше не прислушивалась к себе — в этом не было нужды. Всё важное происходило вне её, под щекой, в ровном подъёме и спаде его груди. Мысль об отстранении даже не оформлялась как выбор. Гермиона знала, что если отпрянет, если исчезнет его ритм, ей придётся дышать самой.        Она поймала его дыхание ненарочно, просто в какой-то момент заметила, что дышит так же.       Один вдох.       Второй.       Третий.       Мир стал меньше. Проще. Терпимее. Ей не нужно было удерживать собственный ритм — он уже был задан.       — Драко? — вкралось в тишину.        — Что, котёнок?        Она закусила губу и легонько покачала головой с глухим самообвинением за то, что ей нечего сказать.        — Я просто хотела услышать твой голос.        Он начал гладить её плечо тихими, повторяющимися движениями, сигналами тела расслабляя её вновь.       — Я могу говорить всю ночь: о погоде, мелочах, ценах на книги — о чём угодно.       — Нет, — еле различимо перебила она. — Скажи, что всё будет хорошо. Я тебе верю.       Гермиона не до конца понимала, что именно это «всё», но хотела надеяться на освобождение.       После её просьбы молчание затянулось.       Долгое, неприятно вязкое, но не пустое.        Малфой не позволял словам быть поспешными, понимая их вес, и в этом крылась его истинная сила: он говорил лишь тогда, когда точно знал — это будет. Для Гермионы это станет не обещанием, а фактом, который остаётся лишь дождаться.       И тогда она услышала:        — Всё будет хорошо, — ответил он, не смутившись тишины. — Мы вместе со всем справимся.