Часть 6: Молочные зубы

      Ты полумёртвая просыпаешься на диване ранним утром, мозг окутан тем самым туманом, привычным после долгого, спонтанного сна. Который вообще час? Прищурившись в темноте на крошечные цифры над духовкой, ты видишь — почти шесть. Почему ты не легла спать в кровать…?       В твоей руке телефон, разблокировав его всплывает тот самый чат в том самом приложении, и ты вспоминаешь — Стрейд. Стрейд, который называл тебя особенной, говорил, что ты ему нравишься, и который по какой-то причине решил бросить тебя вчера. Ради чего, интересно? Чтобы вдалбливать какую‑то избитую бимбо в холодный бетон подвала? Или загнать в угол пьяную кокетку в переулке и выпустить ей кишки — вместо тебя?       Ты делаешь глубокий вдох-выдох через нос, стараясь взять себя в руки. После вчерашнего эмоционального срыва слишком рано снова заводиться. Если хочешь выйти из этого победительницей — придётся держать эмоции в узде.       Вчера ты дала ему не самый радушный приём, главным образом потому, что была слишком занята мыслью не оказаться с перерезанным горлом на кухне Джен, прежде чем успеешь… трудно подобрать слово — погрузиться? насладиться? — в мир, в котором живёт Стрейд. Тебя разрывает между двумя нуждами. Больше всего на свете тебе хотелось сесть в машину и поехать к нему домой, с тряпкой, пропитанной хлороформом, и кухонным ножом в руке. И заставить его тебя увидеть. По-настоящему увидеть. Засунуть пальцы ему в глотку и наблюдать, как его корчит от рвотных позывов, одновременно трахая пальцами зияющую дыру в его животе. Это желание глубоко въелось в твой разум и не отпускало ни на секунду. Другая нужда — самосохранение. Она была лишь немного слабее, но давила почти с той же силой, что и потребность быть увиденной Стрейдом.       Сложно совместить эти два желания, когда объект твоих жестоких фантазий легко мог отплатить тем же, да ещё и стократно. И всё же, как бы сильно ты его ни боялась, отступить было невозможно. С того самого момента, когда его янтарные глаза впервые прожгли твои и заглянули сквозь череп. Когда через ебучую веб-камеру он увидел, кто ты есть на самом деле. Из этого всего нельзя было выпутаться. И из него — тоже. Оттого и злило ещё сильнее, что он позволял себе входить в твою жизнь и выходить из неё тогда, когда ему вздумается. Ты хотела всего или… нет. Не «ничего». Никогда не «ничего».       Как по команде, экран загорается уведомлением, и в один миг все тревоги и обиды со вчерашнего дня уходят куда-то далеко. infamous_butcher: у меня для тебя есть задание!       Сердце ёкает — предвкушение, страх. fresh_eyes: какое?       Проходит несколько минут. Экран загорается снова. infamous_butcher: у тебя рядом есть зоомагазин?       …Что? fresh_eyes: не знаю. наверное? а что? infamous_butcher: сходи и купи кролика. любого, какой понравится infamous_butcher: принесёшь домой — пришли мне фото       Ты кусаешь губу и открываешь карты. Зоомагазин всего в миле от квартиры. Можно сходить туда и вернуться за час. fresh_eyes: что это всё значит? infamous_butcher: хочешь, чтобы тебя увидели?       Не хочешь. Нуждаешься fresh_eyes: да infamous_butcher: так вот я смотрю. покажи мне что-то стоящее, или…       Ему не нужно вдаваться в подробности. fresh_eyes: а если я откажусь? infamous_butcher: я сдержу слово. я сломаю тебя независимо от твоего выбора infamous_butcher: но ты будешь мясом. никогда не мясником. и я думаю, ты способна на большее, чем быть просто мясом, не так ли?       Возможность манит с самого низа крутой лестницы. Разве тебя волнует, что ты можешь потерять, спускаясь вниз?       Нет. Ответ рвётся из груди, бешено и отчаянно. infamous_butcher: какой бы ни был твой выбор, назад дороги нет. ты этого хотела       Ты не можешь вернуться к прежней жизни. И не вернёшься. fresh_eyes: я это сделаю fresh_eyes: дай мне час fresh_eyes: пожалуйста infamous_butcher: отлично! не заставляй меня ждать infamous_butcher отключился

***

      Зоомагазин небольшой, но ты заранее проверила, есть ли у них кролики, прежде чем ехать. Мужчина за прилавком сообщает, что кролики находятся в задней части тёплого, пыльного помещения, и чем ближе ты подходишь, тем сильнее в нос бьёт запах опилок и мочи. Тихое бульканье аквариумов и гул ламп террариумов создают странную атмосферу — кажется, что вольер находится в конце очень длинного туннеля.       В голове пусто. Заглянув через край клетки, ты видишь четырёх кроликов — они беспокойно копошатся, шмыгают носами. Что более жестоко, выбрать наугад или осознанно? Кого бы ты ни забрала, он всё равно не поймёт, за что ему пришлось страдать. Во рту пересыхает.       Пожалуйста, пусть всё это закончится побыстрее. Что бы он ни задумал.       — Присматриваете питомца?       Внезапный голос тебя напугал: мужчина у входа только что вышел из подсобки, выкатывая тележку с запасами.       Пот выступает на затылке и ладонях.       — Могу я сначала с ними поиграть?       Тяжело смотреть ему в глаза, поэтому ты фокусируешь взгляд на его переносице. На его лице мелькает неприятная тень. Отвращение, возможно. Он пытается сделать вид, будто не замечает повязку на твоей шее, которая мало что скрывает от подсохшей, сочащейся раны.       Всё же он выдавливает вежливую улыбку и оставляет тележку с товаром.       — Да, эм… с кроликами особо не поиграешь. Они сами себе хозяева. Но если хотите, можете подержать одного.       Ты заглядываешь обратно в вольер. Один из зверьков чуть меньше других, с чёрными пятнами на белой шёрстке. Он поднимает на тебя глаза. Жужжание ламп террариума кажется громче, чем обычно.       — Вот этот, — горло будто слиплось, ты с трудом сдерживаешь кашель.       Он слушается и аккуратно достаёт кролика из вольера, слегка почесав за ушком, прежде чем протянуть тебе. Жест кажется осторожным, словно он отдернёт кролика при малейшем резком движении. Ты чувствуешь, как пульс отдается в кончиках пальцев, когда забираешь его. Кролик немного ёрзает, потом успокаивается, его маленькое сердечко бьётся у тебя в руках.       — Он боится?       — Э… нет? Всё нормально, — отвечает он. — Вы боитесь его напугать?       «Оно». Просто думай о нём как «оно».       — У него сердце быстро бьётся.       — Да, для них это нормально. У маленьких животных высокий пульс в состоянии покоя.       Он смотрит на тебя так, будто ты туго соображаешь.       Глядя на кролика, думаешь: «Неужели у тебя совсем нет чувства опасности?» В ответ он подёргивает носиком.       — Ну? Хотите забрать его домой?       — Да, пожалуйста.       К горлу подступает тошнота, пока он оформляет покупку. Ты позволяешь ему уговорить себя приобрести целый арсенал игрушек, качественную подстилку и красивую переноску. Ты понимаешь, что эти вещи тебе долго не понадобятся, но не думаешь, что он отпустил бы тебя с животным без всех необходимых принадлежностей. Лишь сидя в автобусе по дороге домой, с пакетами на триста долларов между коленями, до тебя вдруг доходит: можно было просто сказать «у меня всё есть дома».       Продавец сказал, что кролика зовут Латте, но добавил, что ты можешь переименовать его так, как сочтёшь нужным. В ответ у тебя вырвался нервный, почти маниакальный смешок. Он посмотрел на тебя с неловкой полуулыбкой — такой же, какой ты иногда одариваешь назойливых пьяниц в «Braying Mule», чтобы они поскорее отстали. Было неприятно, но ты не зацикливаешься, ведь когда ты наконец затаскиваешь всё в квартиру, в голову возвращается причина всей этой поездки.       Телефон в кармане кажется непривычно тяжёлым. Прошло чуть больше часа с момента, как Стрейд отключился после вашего сегодняшнего разговора. Не заставляй меня ждать. Как и во всех его словах и поступках, за этой фразой скрывается угроза.       Ты ставишь переноску в угол маленькой плиточной кухни. Кролик не издаёт ни звука, ни намёка на страх или протест, пока ты передвигаешь клетку. Это тревожит и одновременно приносит облегчение. Ты тянешься, чтобы сделать снимок, ладони липкие от пота, — останавливаешься, пинаешь сумки с игрушками и кормом за пределы кадра. Снимок готов. Отправляешь ему.       Проходит минута, потом ещё одна. Третья. Ты кладёшь телефон на столешницу и садишься напротив клетки, уставившись на неё без единой мысли. А кролик смотрит на тебя. Минут через десять телефон вибрирует, длинный сигнал вырывает тебя из транса. Он звонит. Ты вскакиваешь и хватаешь телефон со стола.       — Стрейд?       — Привет! Ты готова?       Ты чувствуешь, как пульс отдаётся в ушах.       — Да, — шепчешь ты.       — Хорошо. Не терпится начать. Встань на колени рядом с клеткой.       Ты делаешь так, как он сказал, и сообщаешь ему.       — Теперь просунь руку внутрь и возьми его за шерсть. Тяни его как можно ближе, вплотную к прутьям.       

***

      В первый раз, когда ты показала матери убитого тобой кролика, ты испытывала гордость. Тебе было шесть или семь, и ты сидела на корточках у края деревьев рядом с игровой площадкой, куда мама часто тебя водила. Кролик выскочил из-за кустов, когда ты протянула ему стебелёк одуванчика. Его шёрстка была серая с белыми и коричневыми пятнами, а носик подёргивался, пока он жевал. И ты за ним наблюдала. Неделей ранее один из твоих одноклассников пришёл в школу в слезах. Когда учительница осторожно поинтересовалась, в чём дело, он рассказал классу, что его домашнего кролика прошлой ночью усыпили.       — Если он уснул, разве нельзя его просто разбудить? — спросила ты, и мальчик заревел ещё громче.       — Боюсь, этот сон навсегда, — ласково ответила учительница. — Иногда, когда животное слишком сильно болеет и не может жить нормально, ветеринар помогает ему уснуть навсегда.       — То есть он его убил? Мой папа так делает, когда охотится.       Мальчик завопил во весь голос. Учительница растерялась, не зная, как справиться с ситуацией, и сказала:       — Слышать такие слова бывает больно, поэтому давайте постараемся говорить так, чтобы наши друзья чувствовали себя комфортно, хорошо? Джейсон, выйди на минутку в коридор. Медсестра даст тебе воды и поможет подышать.       — Но он не мой друг, — отвечаешь ты.       Учительница бросила на тебя суровый взгляд через плечо, уводя плачущего мальчика к медсестре. Итогом всей этой истории стало то, что после её возвращения из медпункта ты оказалась в кабинете директора, ожидая маму. По дороге домой тебе устроили лекцию о весомости слов и необходимости учитывать чувства других людей. Когда ты спросила, почему смерть кролика сделала его таким чувствительным к твоим словам, мама замялась и, наконец, ответила:       — Просто так устроено, милая. Все рано или поздно умирают, и обратно никто не возвращается. Люди так остро реагируют, потому что это неизменно.       — А каково это, быть мёртвым? Это как спать навсегда? Так мисс Бейли сказала. А животные, которых папа приносит домой, они тоже спят, когда ты их готовишь?       Она прикусила нижнюю губу и посмотрела на тебя через зеркало заднего вида.       — Не совсем так. Тело перестаёт работать и со временем исчезает.       — А как тело исчезает? Оно просто пропадает? Или их всех съедают?       Мама скривилась, глядя на дорогу, думая, что ты не видишь её отражения.       — О, нет, милая. Мы едим только животных. То, как исчезает человеческое тело, — это сложный и очень печальный процесс. Давай больше не будем говорить о грустном, ладно? Поедем домой и пообедаем.       Ты киваешь с заднего сиденья, ноги болтаются туда-сюда.       — М-м… хорошо.       Ты никогда раньше не видела, как умирает живое существо. Хотелось понять, что происходит с телом после смерти, если его не съедают. Эти мысли преследовали тебя всю неделю, пока в один момент кролик в кустах не начал лакомиться одуванчиками с твоей маленькой ладони. Ты ничего не знала о том, как лишить что-то жизни, кроме воспоминания о том дне, когда отец подвесил во дворе оленя и разрезал его ножом от горла до живота. Ты не знала, что олень к тому моменту уже был мёртв. В подвале отец хранил несколько охотничьих ножей, и однажды ночью ты на цыпочках спустилась вниз, взяла один и спрятала в рюкзак.       Рюкзак был при тебе. Пока кролик ел с одной руки, другой ты нащупала в сумке нож и вытащила его. Ты попыталась повторить то же, что делал отец: схватить зверька, перевернуть его на спину и разрезать кожу. Но кролик вывернулся, и ты промахнулась — нож вошёл ему в позвоночник.       Он рухнул на землю и забился в конвульсиях, без остановки. Ты некоторое время просто наблюдала за ним с любопытством. Было очевидно, что ему очень больно, но из открытой пасти не вырвалось ни единого звука, и ты предположила, что это агония. Спустя минуту ты вынула нож — кровь хлынула на его мех. Прижав кролика к земле одной рукой, ты медленно и уверенно вдавила лезвие в его шею. Он ещё несколько секунд яростно сопротивлялся, прежде чем окончательно обмякнуть. Ты отпустила его и опустилась на пятки, внимательно разглядывая красную прорезь, распустившуюся на пропитанной кровью шерсти. Запах резкий, но не невыносимый. Ты его подобрала и спрятала обратно под куст, рассчитывая, что он пролежит там до следующего твоего прихода на площадку.       В таком возрасте ты ещё не понимала, что возвращаться к матери с кровью на руках — это нехилый повод для беспокойства.       — Боже мой! Что случилось? Ты цела? Откуда вся эта кровь? — она схватила тебя за плечи и начала тщательно осматривать на предмет травм.       — Не переживай. Это не моя кровь, — сказала ты. — Это кровь зайчика.       Мать облегчённо вздохнула, но почти сразу на её лице возникло замешательство.       — Какого зайчика? Что с ним случилось?       Ты повела маму к кустам и вытащила кролика, не понимая, почему она зажала рот рукой, будто её вот-вот вырвет. Она спешно начала оглядываться по сторонам, нет ли поблизости других родителей или детей, прежде чем жёстко прошептать перестать его трогать.       — Господи, это ужасно. Отойди от него. Бедный кролик… — сказала она, таща тебя за руку обратно к машине.       Ты ничего не понимала.       У машины ты спросила:       — Почему это ужасно? Я сделала то, что делает папа.       Мама замерла, так и не закончив оттирать тебе руки салфеткой. Её лицо побледнело.       — В смысле…? Ты сделала это с зайчиком?       — Я хотела посмотреть, что происходит с телом, когда оно исчезает, как ты говорила. Ты сказала, что об этом грустно говорить, но смотреть можно и без слов.       Два дня спустя ты оказалась на приёме у психолога. Ты всё ещё не понимала, почему то, что ты сделала, считается плохим, и никто не собирался объяснять это иначе, кроме как сухого «это неправильно». Каким-то образом слухи о твоём поступке расползлись по школе. Друзей у тебя и так не было, а теперь их не осталось вовсе. Не то чтобы тебя это волновало, но постоянные оскорбления и толчки на площадке действовали на нервы. На следующий учебный год ты перевелась в другую школу.       Когда история настигла тебя и там, ты начала осознавать, что последствия убийства чего-либо имеют большее значение, чем сам акт. Если убийство — это плохо, то, как тебе казалось, не сам поступок делает его таковым, а именно реакция людей на него. С возрастом это осознание было зарыто глубоко внутри, настолько, что можно было притвориться, будто его и не было, списав на странный случай из сельского детства. Ты подавляла это понимание десятилетиями, обманывая себя, будто у тебя нет склонностей к насилию, и играла роль обычного человека в старшей школе и колледже — по крайней мере до тех пор, пока не бросила учёбу. Изоляция разрывала эти слои самоподавления, ведя тебя всё глубже по лестнице желаний. И именно тогда появился Стрейд.       С приходом Стрейда ты снова вспомнила этот урок. Смерть предстала как состояние, созданное для твоего удовольствия, как способ заявить о себе существу, которое ты убила. Это осознание было опьяняющим, захватывающим. И одновременно пугающим. В твоём воображении труп под кустом кишит личинками, а Стрейд стоит рядом, мягко нашёптывает слова, подталкивающие тебя его распороть. По щекам полились горячие слёзы.       — Ну что? Сделала?       Ты вздрагиваешь, вырываясь из воспоминаний. Загривок кролика стиснут в твоём кулаке, прижат вплотную к прутьям клетки. Ты сглатываешь невидимую слюну и другим рукавом вытираешь слёзы.       — Да, — выдыхаешь ты, — он у меня в руке.       — Отлично. А то я уж на секунду подумал, что ты струсила! Теперь я хочу, чтобы ты включила видеосвязь и двумя руками сорвала с него кожу, хорошо? Поставь телефон так, чтобы я всё видел.       — Л-ладно.       Ты ставишь телефон на столешницу рядом с подставкой для ножей и поворачиваешь его в сторону клетки.       — Разве не было бы проще сначала его выпустить?       — Успеем. Намного интереснее, когда он понимает, что не сможет убежать. — говорит он.       Ты вспоминаешь девушку со стрима, поражение, застывшее в её глазах. Спустя пару дней она наверняка уже понимала, что никогда не выберется из того подвала. По спине пробегают мурашки при мысли о том, чтобы держать над человеком такую власть.       — Ты нормально видишь?       Он смеётся.       — Да. Хватит тянуть время.       Ты подходишь к клетке с другой стороны. Когда ты отвернулась, чтобы поставить телефон, кролик заполз в угол как можно дальше от тебя. Он стоял неподвижно, будто мёртвый. Ты хватаешь его снова, и впервые слышишь писк. Сжимаешь складки кожи обеими руками и натягиваешь. Он бьётся, пытаясь вырваться, но ты держишь крепко и начинаешь тянуть кожу в противоположные стороны. Руки дрожат.       — Жёстче.       Ты поднимаешь взгляд на телефон. Лицо Стрейда почти вплотную к камере, щеки раскраснелись.       Глубокий вдох — и рывок. Сильный. Кожа кролика расходится, как шов под ногтями, с влажным рвущимся звуком. Ты никогда в жизни не слышала такой крик. Волосы встают дыбом. Он так яростно бьётся, что ты теряешь хватку правой рукой, и когда он бросается к другой стороне клетки, лоскут кожи, всё ещё зажатый в твоей левой руке, рвётся и тянется за ним словно какое-то знамя. Половина тела обнажённая и красная. Полоса кожи всё ещё болтается, куски подстилки прилипли к оголённой, сырой стороне. Подстилка под ним пропитывается кровью. Он сжимается в комок, дрожит, белки его глаз вспыхивают чистым животным страхом. У тебя кружится голова, во рту сухо. Такой знакомый запах.       Ты в оцепенении смотришь на Стрейда, а он смотрит прямо сквозь тебя. Капля пота блестит у его виска.       — Хорошо. Очень хорошо. Теперь можешь отпустить.       Ты подчиняешься не задумываясь.       — Теперь мне нужно, чтобы ты залезла в шкаф и достала что‑нибудь тяжёлое. Сможешь сделать это для меня, Liebling? Ты вся дрожишь.       Его голос не звучит недовольно. Скорее наоборот.       У тебя есть чугунная сковорода, которой ты ни разу не пользовалась. Ты приносишь её.       — Прекрасно. А теперь ты откроешь верх клетки и сломаешь ему одну лапу. После этого можешь его достать. Далеко он не убежит.       Он даже не пытается бежать. Он знает, что выхода нет. Ты удерживаешь его за шею, зажав между указательным и большим пальцем, по памяти, как когда-то делала в детстве. Горло у него хрупкое, уязвимое. Под кожей отчётливо чувствуется пульс крови. Свободной рукой ты заносишь сковороду и обрушиваешь её на заднюю лапку. Раздаётся хруст — тише, чем ты ожидала.       Кролик судорожно дёргается — до боли знакомое зрелище. Ты ставишь сковороду в сторону. Удар пришёлся на большую площадь, чем ты предполагала, кровь проступает не только из лапы, но и у основания позвоночника, в области бёдер. Задние лапы сводит спазмами. Не дожидаясь указаний Стрейда, ты вынимаешь кролика из вольера, бережно укладывая его на кухонный пол. Очевидно, что он парализован, по крайней мере частично.       Он отползает от тебя на несколько дюймов, отталкиваясь передними лапами, голова неестественно заваливается набок. Ты смотришь, не в силах отвести взгляд. Он тянет своё переломанное тело в сторону, пытаясь спастись от твоего прикосновения. Видимо, повреждена какая-то важная моторная функция: то, что он принимает за бегство, оборачивается судорожными, обессиленными кругами посреди пола. За ним тянется кровавый след — алый полумесяц на ослепительно белом фоне, как экспонат с выставки современного искусства. Транс, в который ты погрузилась, следуя указаниям Стрейда, частично рассеивается, пока ты смотришь на его ничтожные попытки спастись. Внезапная вспышка жалости. Он не понимает своей роли — ни в происходящем, ни в твоей трансформации. От этой мысли его страдание кажется менее сладким. Жалость оседает в желудке болезненной тошнотой. Ты с трудом сдерживаешь рвоту. Воздух пахнет медью.       — Что, нервы сдали? Может, ты вовсе не создана для этого, как сама себя уверяла.       Голос Стрейда возвращает тебе ясность, напоминает, ради чего всё это. Боже, как же тебе хотелось причинить ему боль — такую же, какую ты причинила этому животному. Какие звуки он бы издавал, если бы ты вбивала гвозди ему в ладони?       — Пошёл ты. Я могу. Я справлюсь. — отвечаешь ты и, пошатываясь, снова идёшь к кролику со сковородой. Он смотрит на тебя, будто больше не понимает, что именно ты — источник его боли. Кажется, Стрейд что-то говорит на заднем фоне, но ты его не слышишь. Ты смотришь кролику в глаза, поднимаешь сковороду над головой и с размаху обрушиваешь вниз ему на череп. Мозг расплёскивается по плитке, спинномозговая жидкость и кровь смешиваются в маленькой лужице. Ты убираешь сковороду, голова больше неразличима — сплошная масса костных обломков и мягких тканей. Вылетевший из орбиты глаз лежит в луже жидкости. Ты ставишь сковороду обратно и снова смотришь на телефон, тяжело дыша, с дрожащими руками.       — Я ещё не закончил, — хмуро говорит Стрейд. — Зачем ты это сделала? Ты только начала.       — Я не хочу делать это с кроликами, — отвечаешь ты ровно.       Стрейд смеётся.       — Не забегай вперёд, Hase. Спешить некуда.       Ты не отвечаешь, продолжая всматриваться в эту кучу мяса, которую потом придётся убирать.       Стрейд явно раздражён твоим молчанием.       — Когда я говорю тебе что‑то сделать, у меня есть на то причина. Если я скажу оставить что-то живым, пока оно не умрёт от голода — ты это сделаешь. Если скажу перерезать горло и покончить с этим — ты это сделаешь. Если скажу резать себя до потери сознания — ты и это сделаешь. В следующий раз я не буду таким снисходительным. Ты никогда не заканчиваешь сама, пока я тебе не скажу. Таков уговор. Если только ты не выберешь быть мясом. В таком случае, всё это было пустой тратой времени. Ты меня поняла?       Мясо… Нет. Ты не мясо. Ты вовсе не мясо.       Он усвоит это на собственной шкуре, ты об этом позаботишься.       — Поняла, — пауза. — Прости.       Стрейд вновь улыбается, его привычная бодрость возвращается.       — Вот это моя девочка. Извинения приняты! Больше так не делай.       — Не буду, — ложь. — Что мне делать с телом?       — Отличный вопрос. Засунь его в мусорный пакет и поставь в холодильник. Соскреби с пола сколько сможешь и сложи вовнутрь. Когда у тебя следующая смена?       Его обычный, бытовой вопрос выбивает тебя из колеи, и ты отвечаешь честно:       — Эм… через два дня, вроде. А что?       — Не волнуйся. Просто дай мне знать перед выходом на работу, хорошо?       — Хорошо.       — Ладно, мне пора бежать. Это был хороший старт. Не забудь написать мне, как будешь выходить.       Он бросает трубку раньше, чем ты успеваешь что‑то сказать. Его похвала согревает тебя, и ты краснеешь, соскребая мясо с плитки и складывая всё в мусорный пакет.