Часть 7: Бит и порождаемое им влечение

      Через два дня он просит — точнее, приказывает — принести тело кролика на работу.       Холод остановил процесс разложения, но не сохранил форму: внутренности скользят между пальцами сквозь тонкий пластик, пока ты сгребаешь всё в другой мусорный пакет. Ты с трудом подавляешь рвотные позывы. Даже после трёх слоёв упаковки класть такое в рабочую сумку очень стрёмно и мерзко. Ты боишься потерять работу, если тебя поймают. Но всё равно это делаешь — и вот ты уже сидишь в тесном кабинете Мэри, судя по всему, раньше служившем кладовкой, с сумкой у ног, из которой, кажется, вот-вот просочится кровь. Пока что этого не произошло, и она ни о чём не подозревает. Пока что.       Несмотря на то что именно она велела идти в офис сразу, как только отметишься, Мэри неспешно дописывает электронное письмо, пожёвывая кончик карандаша. Ты сидишь, сложив руки на коленях, и ждёшь, пытаясь сохранять невозмутимый вид и не стошнить. Ты уверяешь себя, что чувствуешь запах крови, и всё время поглядываешь на сумку, хотя она выглядит такой, как прежде. Через несколько мучительных минут Мэри закрывает ноутбук и откидывается на спинку кресла. Она оценивающе сверлит тебя взглядом, карандаш всё ещё зажат между зубами.       — Лиам сказал, что у тебя на прошлой неделе был семейный форс-мажор?       — Да… моя кузина… она умерла. Всё произошло так внезапно. Мне пришлось срочно вылететь.       Она смотрит на свои ногти. Можно было бы подумать, что ей скучно, если бы ты не знала её привычек после многих лет совместной работы. Мэри раздражена и пытается это скрыть.       — Без обид, детка, но ты правда думаешь, что я поверю, будто ты можешь с бухты-барахты позволить себе билет на самолёт в тот же день? — говорит она. — Могла бы дождаться конца смены. Похороны в день смерти не устраивают.       — Родители оплатили, — слабо оправдываешься ты.       — Чушь. Пять лет здесь работаешь, и ни разу за них не заикалась.       Ты вертишь торчащую нитку на штанах, не поднимая глаз. Это правда: каждый раз, когда кто-то спрашивает за них, ты либо меняешь тему, либо уходишь от ответа.       — Что происходит, малышка? Вы со своим парнем поругались, что ли? Это из-за него у тебя пластырь на шее?       На этих словах ты наконец встречаешься с ней взглядом, и заготовленная за неделю ложь тут же вылетает из головы.       — Нет! Это вообще с ним не связано. Меня, ну… ограбили. На днях. Поэтому и повязка.       Ты заливаешься краской и смотришь в пол, на поцарапанную плитку между кроссовками. Нитка, которую ты машинально теребишь, обрывается между пальцев.       — На днях? Это когда ты через всю страну была на похоронах?       — Да-да, всё так! Я не привыкла к большим городам и не особо смотрела по сторонам. Наверное, выглядела как туристка.       Мэри молча смотрит на тебя.       Ты играешь с краем повязки, пытаясь чем-то занять руки, и смотришь на потёртый мотивационный плакат с котёнком на ветке, приколотый к пробковой доске позади Мэри. «Держись» — гласит надпись под котёнком. На секунду возвращается фантомный запах крови.       — Простите, что я внезапно убежала. Больше так не повторится. Я работаю здесь достаточно долго, чтобы разок облажаться, правда?       Мэри вздыхает, её стальное выражение смягчается жалостью.       — Тебе нужно кому-то рассказать, если этот твой парень снова что-то провернёт, — говорит она, убирая карандаш за ухо и протягивая тебе форму.       — Он не мой… что это такое?       — Политика магазина. Подпиши, что мы обсудили твой внезапный уход. Давай быстрее. Скоро вечерний наплыв, а ты у меня лучший бармен.       Ты слегка улыбаешься на комплимент, берёшь у неё лист, подписываешь, ставишь инициалы и дату, где требуется. Возвращаешь бумагу обратно через пластиковый стол и встаёшь, забирая сумку. Какое же тебя наполняет облегчение, когда на полу не остаётся красного пятна.       — Спасибо за понимание, — немного смущённо говоришь ты.       — Да-да. Теперь выметайся из моего кабинета, — она вернулась к ноутбуку, оставив ситуацию позади, теперь, когда достаточно тебя отчиталa.       Тревога грызёт тебя изнутри, когда ты спускаешься по подвальной лестнице, чтобы повесить сумку. Тебе не нравится, что Мэри в курсе: в твоей жизни появился кто-то новый, даже если она неверно понимает природу ваших отношений. Стрейд и раньше был частым гостем в «Braying Mule», но мысль о том, что он — тот самый, каким ты его теперь знаешь, — вторгается в твою обычную жизнь, заставляет тебя напрячься. Ты не уверена, что сможешь долго притворяться, будто вы незнакомы, после всего того, что произошло между вами за последние недели. Как скоро он объявится снова? Как скоро эта ложь рассыпется?       К слову о том, как твоя обычная жизнь переплетается со Стрейдом: это просто угрызения совести, или сумка на крючке и правда стала тяжелее, с подозрительно округлым дном? Не заметит ли кто-нибудь, как странно она сегодня выглядит? Не захочет ли заглянуть внутрь? Хочется просто взять этот пакет и вынести его в мусорку — слишком страшно, что кто-нибудь раскроет вашу больную игру. Но он попросил принести его, и ты уверена, что на этом задание не закончится. Ты так нервничаешь, что почти готова рискнуть и нарваться на его наказание… почти. Последний раз посмотрев на сумку и убедив себя, что она выглядит как обычно, ты наконец идёшь в бар.       Сегодня ты работаешь за стойкой с новичком — аспирантом из соседнего университета. Они милые, хоть и немногословные, и, в отличие от других сотрудников, тебе нравится, что им не нужны пустые разговоры. Даже без учёта разлагающегося тела в сумке, ты не из тех, кто заводит друзей на работе. Или где-либо ещё, хотя коллегам об этом не расскажешь. Тебе хочется, чтобы они видели в тебе высокомерного сноба, слишком важного для общения с коллегами, а не социального изгоя, которым ты и являешься. Но эта роль не кажется убедительной, особенно если судить по тому, как симпатичные молодые хостес и официантки переглядываются между собой с усмешкой, когда смотрят на тебя. Или по их неловкости, когда ты расспрашивала за Стрейда, ещё не зная, кто он такой. Или по тому, что они никогда не приглашают тебя на послерабочие тусовки, делая вид, будто их не существует—       — Алё, космический кадет!       — А?       — Ради всего святого… ты просто будешь стоять или поможешь мне с этими заказами? — коллега кивает на переполненный бар, который, как тебе показалось, ещё пять минут назад был почти пуст.       — Чёрт, извини… Я сейчас займусь, — бормочешь ты, чувствуя, как горят щёки. Если уж тебе суждено быть неловким изгоем, так хотя бы будь хороша в своей работе. Быстро соберись. Ты берёшься за дело.

***

      Толпа начинает редеть через пару часов, и ты ловишь момент, чтобы проверить телефон. В суматохе с заказами ты почти забыла о кролике, но висящее сверху уведомление возвращает его в центр твоего внимания. infamous_butcher: ну что, готова ко второму раунду?       Сообщение пришло всего несколько минут назад, и ты с облегчением понимаешь, что не заставила его ждать. fresh_eyes: да infamous_butcher: отлично! хватай нашего маленького друга и неси его в уборную       Во рту сухо. Ты одной рукой опираешься на стойку, другой сжимаешь телефон, словно какое-то оружие.       — Эй, ты в порядке? — спрашивает коллега. — Выглядишь не очень.       Ты качаешь головой.       — Можно мне уйти на перерыв? Голова что-то кружится, — отвечаешь ты.       Они отмахиваются.       — Я справлюсь. Иди.       Ты не ждёшь, пока они передумают, и почти бегом спускаешься в подвал. На секунду мелькает мысль: а вдруг Стрейд хочет, чтобы ты несла только пакет с потрохами — это было бы вполне в его стиле. Но ты решаешь, что не собираешься угождать ему настолько, чтобы быть пойманной с этим по дороге в уборную. Ты закидываешь сумку через плечо и возвращаешься наверх, запираясь в семейном туалете. Сердце выпрыгивает из груди, ты опускаешь пеленальный столик и аккуратно ставишь на него сумку. Сознание плывёт. fresh_eyes: всё. я готова       Ага. Готова. Ты и понятия не имеешь, что он сейчас вынудит делать.       Ты подпрыгиваешь на месте, когда раздаётся телефонный звонок.       — Алло?       — Привет! Ну что, не терпится начать?       Ты издаёшь тихий, нервный смешок:       — Не могу сказать, что я в восторге, когда я даже не знаю, чего ты от меня хочешь.       — Что ж, поднимаем занавес! Открывай сумку и доставай тело, — говорит он, и ты слышишь ухмылку сквозь динамики телефона, отчётливо, как и его акцент.       — Ладно… дай мне секунду. Нужно положить телефон, так что я не смогу тебя слышать, — руки дрожат, пока ты говоришь.       — Что, стесняешься поставить меня на громкую связь? Боишься, что подслушают?       — Типа того, — пробормотала ты.       Он смеётся.       — Ничего, Liebling. Ты такая стеснительная. Это мило. Ненадолго, правда… но всё равно мило!       От комплимента у тебя вспыхивают щёки, вдоль позвоночника пробегает дрожь.       — Я сейчас, — говоришь ты и откладываешь телефон рядом с раковиной.       На то, чтобы распаковать всё это, уходит немало времени. Ты долго снимаешь пакет за пакетом, и с каждым снятым слоем напряжение только нарастает. Запах бьёт в ноздри, когда ты доходишь до последнего слоя. Хоть тело в холодильнике и не начало разлагаться, запах крови всё равно сильный и отчётливый. Тесное помещение быстро пропитывается тяжёлым, медным смрадом. Он чувствуется прямо на языке.       Ты снова берёшь телефон.       — Всё. Оно… лежит.       — Хорошо, — произносит Стрейд. Его голос тёплый, низкий, полный одобрения, от него внизу живота разливается тепло. — А теперь… потрогай себя.       Лицо и шея вспыхивают жаром.       — Что?       — Потрогай себя. Я хочу, чтобы ты не сводила глаз с тела и кончила, осознавая, что истязала это невинное животное ради моего, и своего, удовольствия, — говорит он. — Будь для меня умницей. Я знаю, ты сможешь.       — Стрейд, я—       Он шипит, почти на выдохе.       — Ты хоть понимаешь, как у меня встаёт, когда ты произносишь моё имя? Никогда не устану его слышать. Хочу вырывать его из тебя снова и снова.       Вот блять.       Ты садишься на пол и прислоняешься спиной к шкафчику под раковиной, спуская штаны ровно настолько, чтобы получить доступ. Руки дрожат, когда одна из них скользит под пояс.       — Я слышу, как у тебя меняется дыхание. Тебе нравится, когда я говорю грязно, я прав, Schatz? Нравится, когда я говорю тебе ласкать свою маленькую киску среди всего этого кровавого месива?       — Да, — шепчешь ты, чувствуя, как вина разъедает твоё нутро.       — Знаю, что нравится. Вперёд. Потрогай себя, вдохни запах крови. Приятно, правда? Это естественно. Ты должна чувствовать себя хорошо после того, как полностью что-то подчинила.       Сердце бешено стучит, из губ вырывается тихий, дрожащий всхлип. Стрейд протяжно стонет в ответ, с его стороны звонко доносятся мягкие шлепки кожи о кожу. Мысленный образ того, как он себя ублажает, заставляет твою киску трепетать. Ты скользишь пальцами вниз, по внешней стороне, слегка себя дразня. Взгляд всё ещё прикован к куче мяса, сухожилий и внутренностей, лежащей перед тобой, на глаза наворачиваются виноватые слёзы. Смесь удовольствия, стыда и власти — это просто невероятно. Ты представляешь себя на коленях перед Стрейдом, смотришь, как он себя гладит, и хочется прижаться лицом к его паху, провести языком по твёрдому бугру в его штанах. Ты думаешь о том, как слизываешь с его члена кровь и целуешь его после, о том, как он обсасывает кровь с твоих пальцев.       — Блять, — шепчешь ты, хотя скорее хнычешь, обводя пальцами клитор.       — Я знаю, знаю… всё хорошо, милая. Ты отлично справляешься. Расскажи, что ты видишь, о чём думаешь, — наставляет Стрейд. — Хочу услышать, как сильно тебе это нравится… насколько ты больная.       — Внутренности блестят на свету, — выдыхаешь ты. — Теперь это больше мясо, чем животное — оно изменилось. Я его изменила.       Возбуждение пронизывает тебя насквозь. Ты вводишь два пальца и большим пальцем ласкаешь клитор.       — Ммнх… Стрейд, оно мучилось, — по щекам катятся слёзы, несмотря на это ты продолжаешь себя трогать.       — Блять, да, — задыхаясь, говорит Стрейд. — Ты плачешь?       — Да, — отвечаешь ты, и дрожь вины сотрясает тело. Ты вводишь пальцы глубже и подгибаешь их, извиваясь бёдрами.       — Ты конченая маленькая шлюха, плачешь из-за того, что сделала добровольно. Как же меня это заводит. Ты заставила его страдать — значит, имеешь полное право наслаждаться жизнью после того, как её отняла.       Ты всхлипываешь в ответ, и его движения становятся быстрее.       — Думаешь, это уже предел? Так вот, я сделаю хуже. Гораздо хуже, — запыхавшись, продолжает он. — Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я вёл твой нож в чей-то живот и трахал тебя прямо на кишках? Чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, пока жизнь гаснет в их глазах?       Раскаяние, желание, стыд. Его слова заставляют тебя содрогаться от наслаждения, ты сдерживаешься, чтобы не разрыдаться.       — Н-нет, — ты хнычешь. — Пожалуйста. Я не могу.       Стрейд рычит на другом конце линии.       — Да, можешь, — шипит он. — Не отказывай себе. Ты можешь сделать это сама, или я тебя заставлю. Мы оба знаем, что ты выберешь. Разве ты не хочешь чувствовать это постоянно? Это только начало, — дыхание сбивается; он уже на грани. — Ну же. Скажи, чего ты хочешь.       Из губ срывается надломленный, скулящий плач.       — Я хочу этого, я хочу, Стрейд… — ты двигаешь пальцами всё быстрее и быстрее, внизу живота нарастает жар, — Хочу, чтобы т-ты… причинил мне боль. Хочу, чтобы ты заставил меня кого‑то убить и вылизать кровь… даже если я скажу «нет», даже… хочу, чтобы ты изнасиловал меня прямо на трупе, блять—       Он стонет       — Мерзость… боже… блять, это идеально—       Перед глазами рассыпаются искры, и ты сжимаешься вокруг пальцев, слушая, как Стрейд на другом конце бормочет непристойности и угрозы, кончая вместе с тобой. На минуту наступает тишина — вы оба ловите дыхание по разные стороны телефона.       Ты проверяешь время: до конца перерыва остаётся несколько минут — слава богу. Хватит, чтобы вымыть руки, плеснуть воды в лицо и расправить складки на брюках.       — Стрейд, мне пора. Они скоро заметят, что меня нет, — говоришь ты тихо, с опаской.       — Хм? Конечно. Не хотелось бы, чтобы они узнали, какая ты больная, правда? Тогда последнее задание на сегодня. Оставь тело там.       — Что? Нет, я не могу—       В его голосе проскальзывает раздражение.       — Что я только что говорил тебе про слово «нет»? Мне напомнить, что ты сама этого хотела?       Ты молчишь долю секунды.       — Есть и другой вариант. Сдайся и признай, что это не для тебя. Возможно, я даже прикончу тебя быстро — ты была довольно забавной. А может, и нет. Или… просто делай, что я говорю. Что ты хочешь сделать.       — А если кто-нибудь поймает?       — Ты правда думаешь, мне есть хоть какое-то дело? Это животное, Liebling. За покалеченного кролика в тюрьму не сажают.       — Но я могу потерять работу—       Он резко тебя обрывает.       — Ещё хоть слово — и я приму это как отказ.       Тебя накрывает паника. Не только из-за его угрозы, но и из-за ужаса перед мыслью упустить такую жизнь. Где-то далеко в голове мелькает вопрос: сколько раз ты ещё сделаешь этот выбор, прежде чем он обернётся против тебя.       — Ладно. Ладно, я сделаю.       — Вот и славно. Смотри, не подведи. Я узнаю, если ты соврёшь, — он отключается.       Ты остаёшься в уборной одна с изуродованными остатками мёртвого животного и собственной слизью на пальцах. По спине пробирает отвращение, переплетаясь с лёгкой пульсацией удовольствия, всё ещё отзывающейся в нервных окончаниях. Ты поднимаешься с пола, заправляешь штаны, моешь руки и приглаживаешь выбившиеся пряди волос. Выглядишь нормально, кажется — ну, примерно так же, как когда сюда вошла. Трудно понять наверняка из-за вины. Мысли путаются, как всегда бывает после встречи со Стрейдом. Ты смотришь вниз. Ещё нужно разобраться с кроликом.       Стрейд не говорил, что нужно оставлять тело на виду и неприкрытым — просто оставить здесь. Это небольшой акт неповиновения: следовать инструкции, а не её смыслу, но не хочется терять работу или выглядеть страннее, чем ты уже есть. Ты заново заворачиваешь останки и открываешь шкаф под раковиной. Тут всякая бытовая химия, запас туалетной бумаги и коробка прокладок. Ты выдвигаешь всё вперёд и прячешь пакет за ними, у задней стенки.       В темноте, втиснутый в самый дальний угол, чёрный мусорный пакет почти не бросается в глаза. Только запах разложения выдаст это место. Хочется верить, что к тому времени тебя здесь уже не будет.