Часть 8: Прикоснись к богу — и всё сгорит

      Ты возвращаешься с перерыва вся на нервах. Каждый раз, когда открывается дверь уборной, раз за разом думаешь: вот и всё, конец, сейчас найдут, сейчас поймут — привет, безработица. Но ничего не происходит. Похоже, некие высшие силы желают сохранить твоё достоинство. По крайней мере, пока. Проходит несколько часов, и тревога понемногу отпускает. Если бы этому было суждено всплыть сегодня, кто-нибудь уже заметил бы.       Ближе к закрытию, протирая бар, ты краем уха улавливаешь разговор, от которого внутри всё сжимается. Официантка с тёмным макияжем крутится у стойки хостес, прикрыв рот рукой; мягкие шипящие звуки их речи тянутся через весь зал. Ты прислушиваешься. Если разговор о тебе — ты обязана знать.       Официантка тихо хихикает и оглядывается по сторонам. Ты успеваешь опустить глаза прежде, чем её взгляд скользит по тебе, и усердно оттираешь несуществующее пятно на стойке. Видимо, решив, что никто не слушает, она наклоняется ближе к собеседнице.       — Ты сегодня заходила в туалет? Не подвальный, а наверху?       Ты заставляешь руки продолжать тереть, лишь бы никто не заметил, как сильно тебя трясёт. Пальцы ледяные. От мокрой тряпки? От чувства вины? Возможно, возможно.       Сквозь гул падальных мух в голове долетают ключевые моменты их разговора: нет, сегодня она не заходила в верхний туалет — клиенты отвратительные; «воняет кровью», — говорит официантка; хостес брезгливо морщится; они перебирают возможные причины; разговор переходит к более насущным делам, например, ответит ли повар на сообщения хостес и что там идёт в кино на выходных. Обыденность. Облегчение. Мухи замолкают. Напряжение немного спадает.       Кролика не найдут до конца смены, и это хоть немного утешает. Но через пару дней ты вернёшься, и кто его знает, что может случиться за это время? Как тут не переживать? Ты не мыслишь ясно с тех самых пор, как увидела тот стрим, становишься небрежной. Нет, ты была небрежной с самого начала, и даже толком не начала заметать следы. Ебучий Стрейд просто обязан был принести свою игру, или что бы это ни было, прямо на твоё рабочее место. Легко ему командовать. Не он же здесь рискует жопой.       И всё-таки душа ликует. Та часть тебя, которая существует рядом с ним, и та, что живёт вне него, сходятся в одной точке — и это опьяняюще. Граница между твоими «я» размывается. Несмотря на отвращение к собственным поступкам, ты не помнишь, когда в последний раз чувствовала себя такой живой — ни на работе, ни где-либо ещё. Долгое время тебя видели лишь как пару надёжных рук за стойкой или удобную замену на смене. Люди вроде тех коллег, чей разговор ты только что подслушала, просто смотрят сквозь тебя. Бывшие друзья ведут себя так же, когда случайно пересекаются с тобой в городе, словно вас никогда ничего не связывало. Это унижение больно жалит.       Даже родители, годами пытавшиеся обуздать твои «мрачные интересы», в конце концов махнули на тебя рукой. Поначалу это казалось подарком судьбы. Они наконец перестали лезть с расспросами, когда ты по ночам ускользала в лес наблюдать за разложением мёртвых животных. Они неугомонно требовали, чтобы ты обратилась за помощью, всё из-за какого-то безобидного хобби: смотреть, как в трупах копошатся опарыши и распадается гнилая плоть. После семнадцатого дня рождения уговоры внезапно прекратились, будто кто-то щёлкнул выключателем. Ещё вчера упрашивали сказать хоть слово за обеденным столом, вытягивая разговор, как зубы без анестезии, а на следующий день им уже всё равно, даже если ты всю ночь не возвращалась домой. Из всех людей, оказаться незамеченной собственной семьёй… вот что сделало тебя особенно одинокой.       Ты так и не поняла, что стало последней каплей — знаешь лишь то, что они опустили руки. В день своего совершеннолетия ты съехала и больше никогда не оглядывалась.       Ты так долго жила невидимкой. Все эти люди, их взгляды, скользящие мимо тебя, словно вода по камню — они изматывали тебя, стачивали слой за слоем. Разве удивительно, что ты стала такой, какая есть? И что больше всего бесит, они делают это даже не задумываясь, будто игнорировать твоё существование столь же естественно, как дышать. Их равнодушие напоминает то, как прохожие обходят стороной бездомных на городских улицах, не удостоив их даже взглядом. Унижение, оставленное тлеть на долгое время, со временем превращается в горький осадок.       И всё же, каким-то образом, Стрейд заметил тебя с первой же ночи на трансляции. Быть увиденной… это похоже на первое пробуждение. Долгие годы в твоей жизни не было ни людей, ни событий, которые отделяли бы один день от другого: рутина стирала границы между днями, неделями, месяцами. Рядом со Стрейдом всё кажется новым. Становится новым.

***

      — Ты сказал, что поможешь мне ранить других. В чём смысл направлять нож на себя?       Ты возмущена. День только начался, до первой смены после истории с кроликом остаётся несколько часов, как вдруг звонит Стрейд и велит себя порезать. Любые тёплые чувства, оставшиеся к нему с прошлой ночи, испаряются, стоит ему открыть свой рот и озвучить просьбу.       Стрейд кажется удивлён твоим вопросом. Он молчит, обдумывая ответ, в его глазах крутятся шестерёнки. Хочется подойти ближе, настолько, чтобы увидеть в этих зрачках своё отражение.       — Хочу посмотреть, как ты отреагируешь, — говорит он, улыбаясь так, что глаза светятся. — Докажи, что можешь выполнять мои указания. Следующие будут только хуже, а с предыдущим заданием ты, похоже, справилась с трудом.       Интересно, он специально тебя провоцирует, раз за разом намекая, что тебе это не по зубам? У него отлично получается.       — Я справилась с трудом не потому, что слабая. У меня есть чувство самосохранения, — огрызаешься ты.       Стрейд снова улыбается, на этот раз кратко, с долей раздражения. Кожа на руках покрывается мурашками.       — Самосохранения? Да ну? Видимо, твои инстинкты тебя подводят.       Он говорит свысока, как с невыдрессированной псиной. Это выводит тебя из себя. Он действительно думает, что ты слабовольная, покладистая, созданная для его забавы? Или это какой-то тест, чтобы подтолкнуть тебя к действию? Ты чувствуешь биение пульса под плоским лезвием кухонного ножа. Может, он вовсе тебя не видит, если считает, что ты так просто согласишься себя калечить. Может, всё это время он просто подыгрывал, вылепляя из тебя идеальную жертву. Если так — ты заставишь его об этом пожалеть.       — А может, я просто вижу, когда человек горазд только пиздеть и ничего не делать? Может, мне нужно нечто большее, чем мёртвые животные и самобичевание? Может, мне становится скучно?       Его губа едва заметно дёргается, когда ты упрекаешь его в бездействии.       — В тебе этого нет, — говорит он. — Не без меня. Пока ещё нет.       Даже через экран его глаза пронзают тебя насквозь. В них мелькает что‑то тёмное.       — А теперь, — он делает резкий кивок подбородком, — режь себя.       — Нет.       — Нет?       Он зол, это понятно сразу. Таким ты его ещё не видела: весь напряжён и натянут, как тетива перед выстрелом. Дело не только в ярости, ты не можешь подобрать этому название; оно пульсирует наружу, и ты чувствуешь это в кончиках пальцев и даже в зубах.       — Нет. Перезвони, когда найдётся что-то стоящее.       И вешаешь трубку.       Рациональная часть мозга бьёт тревогу. Тело реагирует так, будто ты чуть не влетела на встречную полосу: сердце колотится, пульс отдаётся в горле, ты почти чувствуешь его вкус во рту. Руки ледяные и покрыты липким потом.       Стрейд не оставит это просто так, ты это знаешь. И тебе почти плевать. Ты хочешь увидеть его настоящую жестокость, а не то, как он тянет время своими мелкими психопатскими выходками, пока отчаянная жажда его одобрения не вынудит тебя себя резать. Если это единственный способ добиться от него того, о чём ты просила, значит, так тому и быть. Придётся принять последствия.       Последствия. К ним нужно быть готовой — сомнений нет, они придут. И мысль об этом так заводит. Наверное, на работе безопасно, пока ты стоишь за баром, на виду у свидетелей. Но это не мешает ему напасть по дороге к машине, загнать за угол у мусорных баков или найти десятки других способов добраться до тебя.       Ты почти решаешь позвонить в полицию. Простой побег назад, к нормальной жизни. Конец игре, конец превращению. Занавес опускается, актёры сходят со сцены, Стрейд предан, но никогда не забыт.       Именно эта мысль занозой впилась в твою голову: всё то безумие, в которое он тебя втянул, уже нельзя обратить вспять, даже если захочешь сейчас остановиться. Ты можешь уйти, но никогда не забудешь, чем это могло бы стать. Никакое искупление не вытравит это до конца из твоей психики. Ты не до конца понимаешь, что это вообще такое, но точно знаешь — ты не готова вовлекать в это других. Нет. Что бы ни случилось, это только между вами двумя.       Сколько ещё раз ты упустишь возможность порвать раз и навсегда? Поймёшь ли точку невозврата, когда она настигнет? Тебя вообще это волнует?       Когда ты впервые пробралась в дом Стрейда, ты корила себя за то, что не подготовила инструментов получше. В промежутке между той ночью и возвращением на работу ты заказала небольшой пружинный складной нож, вместе с парой других штуковин на одном из сайтов Tor. Несмотря на запрет, вчера он каким‑то чудом дошёл до твоего почтового ящика, проскользнув нетронутым через таможню. Теперь ты сидишь на полу в гостиной, машинально открываешь и закрываешь его: щёлк-щёлк. Инкрустированная оленьим рогом рукоять крепкая и красивая. Нож хорошо лежит в руке, не слишком большой и не слишком маленький.       Ты целый час тренируешься выхватывать его из кармана. Когда Стрейд велел по телефону взять нож, ты намеренно выбрала другой, надеясь сохранить иллюзию, будто у тебя нет серьёзного оружия. Застать его врасплох чем‑то неприметным и неожиданным может оказаться преимуществом. Ты ловишь себя на мысли, что если бы кто‑то увидел, как ты бродишь по квартире и вертишь в руках этот нож, наверняка принял бы тебя за психопатку. Но ты не чувствовала такой ясности уже много месяцев, а может, и лет. К моменту выхода на работу ты уже легко открываешь лезвие, выводя его вперёд одним плавным движением. Против Стрейда этого всё ещё недостаточно, но, покидая квартиру, ты хоть немного чувствуешь себя увереннее.       Каждый раз, когда над дверью бара звенит колокольчик, тебе кажется, что это он. Нож в кармане джинсов тяжёлый, как камень. Ты думаешь, не замечают ли коллеги, какая ты сегодня дёрганная, но, как обычно, им нет до тебя дела. В любой другой вечер это бы задело, но сегодня ты почти радуешься, предвкушая то, что ждёт впереди.       Другая барменша болтает ни о чём с официанткой с макияжем «под енота». Для наплыва посетителей пока рановато. В зале всего пара клиентов: приклеенный к телевизору постоянник с пивом и компания студентов, делящих заказ крылышек в одной из кабинок.       Работы не осталось, бар вылизан до блеска, а тебе на удивление хорошо — ожидание расплаты со стороны Стрейда странным образом поднимает настроение. Поэтому, когда вторая барменша вдруг решает с тобой заговорить, ты неожиданно включаешься в разговор.       — Слушай, ты вчера работала?       — Нет, а что?       — Вчера ночью в туалете нашли мёртвое животное, — говорит она, вытаращив глаза.       Её следующие слова доходят до тебя расплывчато, голос доносится где-то из-под толщи воды. Снова мухи. Снова смердит медью. Ты часто моргаешь, пытаешься сосредоточиться. Достаточно ли шока на лице? Сколько брезгливости нужно показать? Ты слишком остро себя осознаёшь, нож в кармане жжёт, как раскалённый прут.       — Я тоже не работала, но Нэт сказала, что его нашла Мэри. И это было не типа «белка в стене сдохла», нет. Его прям изувечили и всё такое.       Она кивает официантке.       Во рту сухо, ты сглатываешь комок, с трудом сдерживая кашель. Сознание плывёт. Логика подсказывает: если бы они тебя подозревали, разве обсуждали бы это так спокойно? Ведь так?       — Да, там пару дней воняло странно, а когда она открыла шкаф, чтобы что-то достать, вонь стала просто адской, — Нэт качает головой. — Она вернулась за перчатками и прочим, и мы все почувствовали запах прямо отсюда, когда дверь была открыта. Кстати, хорошо, что она это сделала: пакет порвался, когда она несла его к мусорке. Показать фотку?       — Фу, блять, ты серьёзно? — говорит барменша. — Никто не хочет это видеть.       Нэт пожимает плечами и смотрит на тебя. Ты пытаешься прочесть её лицо, уловить скрытый мотив, но ничего не находишь. Похоже, ей вообще всё равно, что ты ответишь.       — А вообще, давай. Покажи, — говоришь ты, пытаясь звучать равнодушно, но с извращённым любопытством. В ушах пульсирует кровь.       Она смеётся и достаёт телефон.       — А я знала, что ты больная! Смотри, прямо как обложка Cannibal Corpse, — говорит она и подносит к тебе экран.       На фото — пакет и его содержимое, рассыпанное на асфальте у мусорного контейнера. В нижней части кадра виднеются рабочие туфли Мэри, на приличном расстоянии от всей этой кровавой каши. Тело выглядит иначе, чем в прошлый раз: серо-зелёные тона смешались с ярко-красной мясной тканью. Ты и подумать не могла, что увиденное так тебя порадует — тепло разливается по телу, как глоток крепкого алкоголя. Почему ты не додумалась сделать фото? Здесь всё кричит о Стрейде, и хоть он тебя раздражает, приятно об этом вспоминать. Нэт смотрит на тебя, ожидая реакции.       Ты выдавливаешь смущённый смех, но выходит натянуто и режет уши.       — Вот это да, — говоришь ты, облизывая губы. — Она, эм, просто оставила это там?       Хоть тебе и приятно, сердце всё ещё колотится от тревоги. Пока все не забудут эту историю, расслабляться рано. Осторожность на первом месте.       — Конечно, нет! Это же биологическая угроза. Она вызвала отлов животных или что-то вроде того, чтобы они его забрали. Сказала, что и пальцем не притронется, когда оно вывалилось из пакета. Понятное дело, в общем-то, — говорит она.       — Ага, понятное дело, — повторяешь ты.       Барменша выглядит так, будто её вот-вот вырвет.       — Можно обсудить что‑нибудь другое, а? Мне реально сейчас плохо станет, — жалуется она.       — Эй, ты сама за это заговорила, — улыбается Нэт. — Но да, кстати о безумной фигне. Вы слышали про девушку, которая пропала пару недель назад? Та аспирантка?       Зубы с остатками дёсен, клочья скальпа и волос, окровавленные и аккуратно сложенные в коробки. Блеск пассатижей. Нормальный человек в такой ситуации выразил бы сочувствие.       — О, да, как ужасно, что он с ней сделал, — говоришь ты, почти не осознавая своих слов. Зубы, пассатижи, дёсны. А плач… боже милостивый, этот плач. Сучка не затыкалась, пока не начала давиться собственной кровью.       Нэт и барменша смотрят на тебя со странными выражениями. Ты что-то не так сказала? Ты ломаешь голову и пытаешься вспомнить, какой социальный сигнал упустила.       — Эээ… Что? Какой «он»?       Пиздец. Лажа, полная лажа — но ещё не поздно выкрутиться.       — Ой, я наверное спутала с другим делом, — улыбаешься ты. — Разве в новостях не говорили о чём-то таком?       — О нет, у нас здесь такого вообще не бывает. Копы думают, что первокурсники, ворующие дорожные конусы, — это уже событие, а про двух пропавших студентов я бы точно услышала, — говорит Нэт. — Она ходит в мою школу. Я за этим приглядываю, знаешь, вдруг это не единичный случай. Выяснили, кто это сделал? Я с начала смены не проверяла новости.       Пальцы чешутся — так и хочется взять металлическую коктейльную шпажку и воткнуть ей прямо в глаз. Вот к чему приводит общение с людьми, когда они вдруг решают обратить на тебя внимание: они выбивают из колеи, и голова идёт кругом. Так было и с бывшими друзьями, и с родителями. Ты усвоила урок. А ещё ты слишком долго молчишь, по их лицам всё понятно: неловкость, дискомфорт, растерянность. Нэт переминается с ноги на ногу.       — Нет, наверное, я ошиблась. — голос звучит жёстко, даже для тебя самой. Ты снова улыбаешься.       — Ооо-кей. Пойду проверю 23-й столик, гляну, не нужны ли им добавки, — говорит Нэт и идёт к студентам. С другого конца зала ты наблюдаешь, как она вертит одно из множества своих колец, пока говорит с ними. Стаканы студентов всё ещё полные.       Слева другая барменша суетится с какой-то бессмысленной подготовкой: сначала шинкует кучу лимонов, потом бормочет что-то про пополнение запасов оливок и бумажных зонтиков, прежде чем убежать в подвал. Твои руки уверенно и спокойно выполняют работу. Все спишут твоё странное поведение на характер, а не что-то подозрительное. За последние годы ты неплохо отточила отталкивающий образ на работе — с удачей он прикроет тебя и сейчас.       Больше никаких неловких вопросов за всю смену. Всё, что остаётся, — держать лицо и выглядеть нормальной. Непростая задача, когда другая барменша весь вечер тебя избегает, а время тянется мучительно долго. Когда вечер, наконец, заканчивается, ты осознаёшь, что компрометирующая беседа выбила из головы весь этот цирк со Стрейдом.       Ты спохватилась за мгновение до того, как открыть дверь подвала и выйти к машине. Рука зависает над дверной ручкой. Ты резко отходишь в сторону, пропуская коллегу вперёд, и инстинктивно нащупываешь нож в заднем кармане. Конечно, он всё ещё здесь. Ты оглядываешься и, убедившись, что вокруг никого, перекладываешь нож из джинсов в рукав рубашки. Ведущей рукой сжимаешь рукоять, а другой — ключи. На улице темно. Одинокий фонарь мерцает каждые несколько секунд, его желтоватая лампочка тихо потрескивает. Луну почти не видно, а звёзды спрятаны за городским сиянием — стоянка в свете фонаря кажется нереальной, словно из другого мира.

***

      Стрейд внутри. Ты знаешь это ещё до того, как переступаешь порог квартиры. Это не конкретное ощущение его присутствия, скорее взаимное понимание, идущее из самой глубины животной части твоего мозга. Доверившись этому чувству, ты заранее сжимаешь в руке нож и открываешь дверь.       Вы ненадолго встречаетесь глазами, достаточно, чтобы узнать друг друга. Это больше не игра, как в прошлый раз, когда ты вломилась к нему домой. На его лице нет ни тени юмора. Ты рвёшься в сторону кухни, скрывая телом нож — Стрейд моментально на тебя бросается. Ты быстрая, но недостаточно, чтобы увернуться, когда он зажимает тебя у стены. Сумка с глухим стуком падает на пол; его левая рука сжимает тебе горло. Ты едва не стонешь от удовольствия. Именно этого ты хочешь. Именно это тебе нужно. То, что Стрейд слишком долго в себе подавлял.       Ты замахиваешься локтём ему в живот, как раньше, но он предугадывает и ловко заламывает твою руку за спину. Больно, пиздец, но терпимо — вроде не вывихнута. Невольно вспоминаются школьные игры в «дядю», в них ты всегда побеждала.       Стрейд наваливается на твою руку всем весом, освобождая другую. Кажется, он роется в карманах. На секунду тебя прошибает паника: инстинкты вопят, что лучше не знать, за чем именно он тянется. Ногти впиваются в едва затянувшийся порез на шее. Ты вскрикиваешь от боли и вслепую отмахиваешься ножом назад, в надежде, что ударишь как можно глубже.       Лезвие во что-то врезается: Стрейд рычит и на миг теряет хватку. Звуки его боли приятно тебя согревают. Не выпуская нож, ты вырываешься из его рук и отходишь от стены, разминая плечо и стряхивая онемение с прижатой руки. Он снова хрипло стонет, когда ты выдёргиваешь нож из его плоти, мягкий плеск крови раздаётся по паркету. Вы застываете на долю секунды, полусогнутые, с жаждой крови в глазах. Твой взгляд падает вниз, к вываленному содержимому сумки — телефон лежит между вами на полу.       Стрейд не успевает среагировать: ты кидаешься на него ровно в тот момент, когда он крошит ботинком твой мобильный. Осколки разлетаются по комнате, стоит тебе выбить его из равновесия и повалить на пол. Ты оказываешься сверху и быстро приставляешь нож к его горлу, раздвигая колени по обе стороны его туловища. Он замирает, мышцы напряжены. Сбросить тебя означает перерезать себе горло.       Гнев — не то чувство, которое ты привыкла видеть на лице Стрейда. Он всегда будто наслаждается происходящим, даже в тот раз, когда ты воткнула в него тесак. Но сейчас под тобой он кипит, лицо искажено злобой. Ты наклоняешься ближе, всматриваясь в него в полумраке. Тёмные ресницы обрамляют белки глаз, и всё, что ты слышишь, — это его тяжёлое дыхание. Зрачки впиваются в твои с силой загнанного зверя. В них — порок. Жажда крови. Ярость. Ближе… ещё ближе… ты почти различаешь в них своё отражение—       Зубы щёлкают в каких-то сантиметрах от твоего лица, и ты инстинктивно отшатываешься, взмахивая ножом. Алый всплеск распускается на его груди, и ты вдруг понимаешь, как сильно просчиталась. Стрейд бросается на тебя, нож больше не угрожает его сонной артерии — позиции меняются в мгновение ока. Ты успеваешь вонзить лезвие в его предплечье, прежде чем он прижимает обе твои руки к полу. Остальной вес давит на грудину и торс, перекрывая дыхание. Сердце колотится как бешеное, ты скалишь зубы. Ты чувствуешь себя живой.       Стрейд хмурится и подтягивает колени выше к твоим плечам, вставая так, чтобы намертво удержать на месте. Грудь медленно вздымается и опускается, пока он на тебя смотрит. Ты сглатываешь, язык липнет к нёбу. Взгляд скользит между его лицом и пахом.       Его дыхание меняется, становится глубже, и внутри тебя что-то откликается.       Он вырывает нож из предплечья и дёргает твою рубашку вниз, проводя остриём по шее и груди. Ты издаёшь дрожащий стон и прячешь разгоревшиеся щёки, волна предвкушения сжимает тебя изнутри. Он облизывает губы.       — Чёрт возьми, — наконец говорит он, голос хриплый, грубый.       Что-то в его тоне, в этой спешке, делает тебя смелее. Руки всё ещё скованы, но ты цепляешься за его штанину, сжимая ткань в кулак.       — Стрейд... — выдыхаешь ты, и это становится последней каплей: он садится на колени по обе стороны твоего туловища, тянет твои штаны вниз; нож всё ещё в руке, взгляд прикован к тебе. Лицо горит. Ты видишь, как он твердеет под брюками. Внутри всё трепещет от тянущего ощущения пустоты.       — Ты не можешь сказать мне «нет», — говорит он. — Не порежешь себя сама — я сделаю это за тебя.       Приходится собрать всю волю, чтобы просто кивнуть. Хочется снова дать отпор — спонтанная боль приятнее рассчитанной. Но его касания для тебя важнее собственной целостности, и если так надо — ты выдержишь всё. Он чуть отодвигается, позволяя тебе сесть спиной к стене. Ты разводишь колени, и он устраивается между ними. Влажное пятно на твоём белье кажется холодным и уязвимым под его взглядом. Стрейд нависает над тобой и делает глубокий дрожащий вдох, поигрывая с ножом. Воздух между вами пахнет потом и машинным маслом.       — Тебя это заводит, — говорит он, сжимая твоё бедро, и ты снова киваешь. — Не двигайся.       Он наносит ровные горизонтальные порезы по твоему бедру. Как счётные отметки, зарубки на стене, незаконченные крестики. Ужасно жжётся.       — Ах…       Металлический запах заполняет нос — кровь, твоя и его, сливаются воедино. Ты теряешь счёт где‑то между двенадцатым и пятнадцатым порезом. Ты рассеянно замечаешь открытое окно. Ещё один порез, на внутренней стороне бедра. Это двадцатый? Тридцатый? Кровь струится на пол с мягким, влажным звуком, как дождь по стеклу. Окно… наверное, через него он и пробрался, думаешь ты откуда‑то издалека. Тёплый летний воздух проникает внутрь, влажная ночь пропитана запахом крови и раскаляется теплом ваших тел. Это дурманит. Сквозь туман ты смотришь на Стрейда и снова хватаешься за его ногу. Он подаётся бёдрами навстречу с глухим стоном.       Рука скользит выше, к паху. Уже твёрдый, как камень. Ты чувствуешь влажный след предсемени на кончике и водишь по нему большим пальцем. Стрейд шипит сквозь зубы, толкаясь бёдрами в твою ладонь. Даже сквозь одежду его тело пылает жаром.       — Ммм…       Он возится с пряжкой ремня одной рукой, а другой машинально наносит неглубокие порезы. Ты убираешь руку, давая ему больше пространства, и скользишь под его рубашку, вверх по животу, пальцы широко расправлены. Липкая, остывающая кровь покрывает ладонь — ты проводишь ею по тому месту, куда впервые ударила его ножом сегодня. Он такой тёплый, боже, такой крепкий, неподвластный…       Стрейд трётся членом о твои порезы и стонет. Бедро горит адским пламенем, веки дрожат от смеси наслаждения и агонии. Капля предэякулята стекает в одну из ран. Он размазывает её вместе с твоей кровью, толкаясь о твою ногу, а затем резко прижимает пальцы к твоим губам — так сильно, что зубы клацают. Ты без колебаний берёшь их в рот. Кровь и предэякулят солёные на языке, его пальцы грубые, шершавые.       — Блять… ха, Стрейд…       В сумеречном свете его зрачки расширены, почти бездонные. В ответ на твой вскрик он загоняет нож глубоко в одну из первых ран, минуя слой жира и входя в мышцу. В темноте кровь, хлещущая вокруг рукояти, кажется чёрной, как вязкий дёготь; твои бёдра скользкие от неё, от Стрейда. Ла-Брея: лютоволки, саблезубые — и ты. Стрейд окутывает, душит, утягивает вниз, в чёрную трясину. Ты выгибаешься в агонии, и он зажимает тебе рот ладонью, заглушая крик. Глаза наполняются горячими слезами. Его губы приоткрыты и блестят от слюны.       Когда спустя недели ты будешь вспоминать этот момент, ты отметишь его как точку невозврата — ту самую, с которой всё пошло под откос. Возможно, дело в твоих движениях, голосе или отчаянии. Но теперь бессмысленно сожалеть, потому что дальше ты просто наклоняешься и целуешь его.       Стрейд резко отстраняется и грубо отталкивает тебя назад. Он смотрит на тебя, как на дуру, сводя брови. На секунду непонятно, он хочет убить тебя или поцеловать в ответ. Похоже, он сам пока не определился.       А потом он смеётся. Не насмешливо и не жестоко — скорее растерянно, немного безумно. Он поднимается и смотрит на тебя, глаза дикие, грудь тяжело вздымается. Ты не знаешь, почему, но чувствуешь себя глупо, будто тебя только что отчитали. Стыдно, даже.       — Стрейд?       — Нет. Нет! — рычит он. — Заткнись. Просто заткнись, блять.       Он снова смеётся, протирая глаза, пальцы вцепляются в волосы. Ты сидишь неподвижно, затаив дыхание от страха. Он расхаживает по маленькой гостиной, бормоча себе что-то под нос. Разобрать тяжело, но тон пугает.       Через пару минут он снова смотрит на тебя, взгляд по-прежнему дикий:       — Где ты держишь спиртное?       — Э-э… В верхнем шкафчике, слева от раковины, — отвечаешь ты, ошарашенная. Он идёт к шкафу, распахивает дверцу и хватает первую попавшуюся бутылку, швырнув крышку на пол. Раз, два, три быстрых глотка. Он вытирает рот тыльной стороной руки и смотрит куда-то вдаль, кивая про себя. Ставит бутылку на стойку с громким звоном. Ты вздрагиваешь — и его внимание снова на тебе.       Стрейд снова подбирает бутылку и стремительно сокращает дистанцию в три быстрых шага. Прежде чем ты успеваешь среагировать, бутылка поднимается в воздух и с размаху обрушивается на твоё лицо. Она разлетается на куски — водка и осколки сверкают, разрезая кожу, и ты падаешь в сторону в состоянии шока.       С пола ты видишь, как ботинки направляются к подоконнику. По крайней мере, тебе так кажется. Чёрные пятна мешают разглядеть что-либо в тусклом свете. Кажется, ты слышишь звук защёлкивающегося окна. И теряешь сознание.