Часть 9: Спи внутри этой машины

      Всё болит.       Бёдра. Висок. Челюсть. Гордость.       Снаружи ещё не рассвело, серо-голубой свет пробивается сквозь окно. Ты поднимаешься с пола и морщишься: стекло впивается в ладони. К горлу подступает тошнота от липкого, чуть подсохшего ощущения открытой плоти, зияющей и пульсирующей поверх мышц. Глубокие порезы вновь сочатся кровью, и она стекает по ногам, когда ты встаёшь; мелкие в основном уже запеклись. Каждая рана горит. Ты даже не пытаешься натянуть штаны.       Стена пачкается кровью, пока ты, прихрамывая, добираешься до ванной. Нижняя половина тела выглядит так, будто её пропустили через шредер; лицо выглядит не лучше. Мелкие порезы, словно царапины от крошечных когтей, тянутся от виска к линии челюсти — там, где бутылка разбилась на тысячу осколков. Ты стягиваешь рубашку и становишься под душ, выковыривая крошечные осколки из всех уголков тела, к которым хватает смелости прикоснуться. Вода закручивается в сливе алой спиралью. Ты опускаешься вниз.       Горячий пар и металлический запах крови густо заполняют лёгкие, оседая на языке. Может, ты всего лишь очнулась ото сна — такого, что вытягивает со дна старые воспоминания, выкручивает сердце, а к завтраку превращается в мутную бессмыслицу. А может, ты, наоборот, находишься во сне — отсюда тяжесть в конечностях и беззвучный крик, застрявший в горле.       Ты представляешь себя точкой на заснеженном пейзаже перед чёрной водой; границы этих твоих отношений со Стрейдом — как полузамёрзшее озеро. Лёд, крепкий как скала, и лёд, что треснет от одного шага, выглядят одинаково: не узнаешь наверняка, пока не ступишь и не провалишься. Территории секса и насилия привычны и устойчивы под ногами — но вот ты делаешь уверенный шаг в близость и падаешь в ледяную тьму. Ты вдыхаешь стыд, словно набираешь полные лёгкие воды — и это кажется правильным, удушающим, но не приносит такого облегчения, как погружение в смоляную бездну сущности Стрейда. Всё, чего ты хочешь — снова кануть туда. В него.       Потрахаться — это одно дело. Но целоваться? Конечно, с чего бы ему хотеть тебя целовать? Стоило ему дать тебе то, о чём ты мечтала, как тебе тут же оказалось мало… и кто знает, вернётся ли он теперь.       От этой мысли хочется плакать. Разочарование, стыд и унижение питают друг друга, пока ты сворачиваешься клубком на дне ванны под обжигающими струями воды. Ты лежишь так какое-то время, жалея себя, пока жгучая боль не охватывает всё тело.       Отстранённо, будто наблюдая себя со стороны, с берега озера, ты понимаешь, что нужно ехать в больницу. Ты вылезаешь из ванны и идёшь в спальню, оставляя на полу следы бледно-розовой воды.       Ты не в состоянии сесть за руль, а автобусы не ходят в такую рань, поэтому перебираешь коробки под кроватью — порезы болезненно натягиваются, когда ты опускаешься на колени. Ты находишь старый телефон, который так и не выбросила, и ковыляешь с ним обратно в гостиную, засохшая на полу кровь и разбитая бутылка напоминают о том, как близко ты была ко всему, чего желала. Унижение снова заполняет лёгкие, и ты его впускаешь.       Ты перебираешь обломки телефона, пока не находишь сим-карту. Остаётся лишь вставить её в старый телефон и вызвать такси до больницы. Где-то на дне шкафа ты находишь длинную юбку. Её внутренняя подкладка липнет к исполосованным бёдрам, когда ты устраиваешься на заднем сиденье машины. Водитель косится на твой сдавленный стон, но ничего не говорит, и та крупица гордости, что у тебя осталась, благодарна за это молчание.       Звуки приёмного покоя будто доносятся издалека, пока тебя направляют. Присядьте, заполните бумаги, ждите своей очереди, измерим давление, обработаем порезы, выпейте сок, распишитесь вот здесь. Врачи и медсёстры смотрят на тебя то с жалостью, то с сочувствием, то с холодным равнодушием, и каждый раз, когда они спрашивают об обстоятельствах твоих ран, ты подавляешь желание закричать. Нет никого, кому можно рассказать — никто не увидит в этом истинной красоты.       Нет, я не пыталась покончить с собой; нет, я не пьяна, хотя лучше бы была; да, я знаю, кто это сделал; да, я знаю, что мне нужны швы; нет, заявление писать не собираюсь.       Докторша в конце концов сдаётся, устав от твоего непробиваемого упрямства. На выходе она суёт тебе в руку брошюру о домашнем насилии. Ты едва сдерживаешься, чтобы не схватить её за пальцы и не переломать их.       — Понимаю, сейчас вы не готовы подавать заявление. Но если вдруг передумаете или почувствуете себя в опасности… вы не одна. Многие через это проходят. Есть службы, которые могут помочь.       Она кивает тебе с профессиональной сдержанностью и уходит. Наконец ты снова одна.       Ты швыряешь брошюру в мусорку — сильнее, чем следовало бы.       Медсестра заходит вскоре после того, как ты натягиваешь одежду — бумажный халат скомканной тряпкой валяется на полу. Тебя отправляют на выписку. Нет смысла тратить ресурсы на палату, когда тебя более-менее подлатали. Ты уверена: на эту койку положат какого-нибудь бедолагу раньше, чем остынет простынь. Ничтожные, пустые, ущербные твари, единственная ценность которых — в том, сколько из них можно выжать на полу в подвале Стрейда. Интересно, простил бы он тебя, если бы ты подарила ему тело? Ты стараешься не думать о том, как унизительно выглядит твоё желание ему угодить.       Дома ты не убираешься. Беспорядок — доказательство его существования, куда реальнее, чем хрупкая эфемерность сообщений и стримов. Ты сползаешь по стене на то самое место, где он тебя оставил, и сидишь так какое-то время. Солнце медленно тянет тени по полу, как стрелки по циферблату.       Звонит телефон, но это не Стрейд. Это Мэри. Такая обыденная ситуация почти тебя смешит. Ты до последней секунды не поднимаешь трубку.       — Алло?       — Привет, малышка. Сможешь выйти сегодня? Лиам смену не дотянет, он неважно себя чувствует. Нужна ты на закрытие, — говорит она.       Позади неё слышится привычный гомон бара: звяканье посуды, шипение с кухни, кто-то орёт на кого-то за косяк. Ты молчишь, вслушиваясь. Всё звучит так фальшиво, слишком шаблонно, как фоновый шум в кино.       — Алло? Ты тут?       — Я буду.       — Хорошо, уви—       Голос Мэри обрывается на полуслове, когда ты нажимаешь «отбой».       Люди думают, что главное качество бармена — это умение общаться с людьми. Отчасти так и есть. Хороший бармен принимает заказы, смешивает напитки и одновременно поддерживает разговор — быстро и без суеты. А отличный бармен предугадывает желания гостя раньше, чем он сам их осознаёт: с ходу определяет, кто закроет счёт сразу, а кто сэкономит на чаевых; кого можно раскрутить на премиум, а кто будет клянчить бесплатный двойной, если не налить с горкой. Умение читать людей, а не убалтывать — вот что делает тебя профи.       Ты холодная и замкнутая, не созданная для бессмысленной болтовни, даже когда бар почти пуст. Зато чертовски хорошо читаешь людей. Наверное, побочный эффект того, что они сами тебя не замечают. А может, это просто что-то врождённое, как умение выгибать большой палец или дотягиваться языком до носа.       Это явно не магия. Иногда ты просто ошибаешься в людях: парни, которым жалко потратиться на приличный алкоголь на свидании; функциональные алкоголики, которые закрывают каждый счёт, но умудряются осилить тринадцать порций за ночь; неприметные, то ли скрытно богатые, то ли скрытно суицидальные, оставляющие сотни долларов чаевых. Или Стрейд — бог свидетель, сколько лет его правда ускользала от тебя. Но в целом ты попадаешь в точку. Именно поэтому Мэри тебя и наняла.       Твоя наблюдательность и способность читать людей теперь подсказывают, что что-то не так, когда ты видишь Лиама за барной стойкой с шейкером в руках. Он вяло тебе машет, и в его языке тела мелькает неловкость, никак не связанная с твоей разбитой физиономией.       — Не знал, что ты сегодня работаешь, — говорит он, и как раз в этот момент в зал заходит Мэри. Она нервно покусывает щёку.       — Вот ты где, — говорит она. — Можно тебя на пару слов?       Ты идёшь за ней в офис. Она закрывает за вами дверь.       — А Лиаму разве не плохо?       — Я соврала. Хотела поговорить с тобой вот… — она раздражённо указывает на твоё тело. — об этом. Ну, не совсем об этом, я не знала… просто тот жуткий порез на прошлой неделе… твою ж мать, что у тебя с лицом?       — Ничего такого. Перебрала и упала на днях с лестницы.       — Что-то не похоже. Выглядит так, будто кто-то постарался.       — Никто меня не трогал.       Она тяжело вздыхает.       — Может, просто скажешь мне правду?       Ты ничего не отвечаешь.       — И как, по-твоему, люди должны реагировать, когда ты заявляешься в таком виде? Повязка на шее, вся в синяках и царапинах, ходишь еле-еле. Думаешь, я не заметила, как ты хромаешь? И что мне прикажешь думать?       — Лучше вам заняться своим делом.       — Это и есть моё дело, когда мои сотрудники приходят на работу так, будто их избили до полусмерти!       — В следующий раз замажу тоналкой, если вас это так напрягает.       — Господи, дитя, да плевать мне, как ты выглядишь. Твой парень тебя обижает? Это он замешан в истории с животным в туалете? Он тебя на это подговорил?       Жужжание падальных мух и запах меди обволакивают тебя. Ты вскакиваешь с места, стул с грохотом отъезжает назад.       — Не говорите о нём.       — Я прямо сейчас вызову полицию, скажи только слово. Здесь он тебя не тронет. Лиам может проводить тебя до машины, если боишься—       — А если это была я? Что, если никто меня не заставлял?       — Я не верю… — она замолкает, тяжело вздыхая. Видно, что устала. — Если это правда, дай мне хоть одну причину закрыть на это глаза. Любую. Даже плохую.       На краткий, постыдный миг тебе кажется, что ты слышишь её пульс прямо под кожей. Он зовёт тебя. «Легко», — первое, что приходит на ум. Легко было бы раздавить её за то, что унизила тебя этим «шансом сохранить лицо» — её глаза полны жалости, тошнотворной и незаслуженной.       — Мне ваши подачки не нужны, — огрызаешься ты и уходишь. А у неё, блять, хватает наглости выглядеть несчастной.

***

      Существует ещё одно представление о барменах: будто их умение видеть людей насквозь — сродни почти мистическому, глубоко эмпатичному человеческому опыту. Да, это интимно. Но счастья здесь мало — с первого взгляда понимать, кто перед тобой, когда все они одинаково серые и похожие друг на друга: пустые, ничтожные твари, слишком эгоцентричные, чтобы оценить сам факт, что их видят. Шум их невысказанных жизней утомляет и перегружает. Тебе нет никакого дела до мужчины в разводе, снова и снова переворачивающего телефон в надежде на сообщения; до женщины с содовой, нервно барабанящей пальцами по стойке всякий раз, когда кто-то делает заказ; или до того человека, который постоянно оборачивается на звон дверного колокольчика, затем снова поникает и спустя пару часов уходит, так и не заказав больше одного напитка.       Хуже всего — когда тебе отводят роль «понимающего бармена». Видать, фильмов насмотрелись: вот сейчас камера наведётся на неудачливого главного героя, а бармен выдаст ему расплывчатый, но жизненно важный совет. За все годы ни один из них не отплатил тебе тем же — они смотрят сквозь тебя, как на второстепенного персонажа, пивной кран или объект для подката.       Долгое время ты задавалась вопросом: не потому ли это, что внутри тебя действительно ничего нет? Совсем ничего, даже когда они смотрят тебе в глаза и ощущают твою руку, принимающую наличку или пододвигающую стакан. Такое чувство, будто ты могла бы признаться, что хочешь душить их, пока глаза не посинеют от лопнувших сосудов, а желчная слюна не зальёт барную стойку — и они бы только посмеялись, приняв это за забавную шутку ради щедрых чаевых.       И вот появляется Стрейд, который, вопреки твоим стараниям это подавить, увидел ту яростную жажду, пульсирующую в подушечках твоих пальцев. Быть замеченной прежде, чем замечаешь это сама, напоминает о роли добычи. Но сам факт, что тебя вообще увидели, становится якорем твоего существования, доказательством того, что ты больше, чем просто живое привидение. Это не просто эго — это необходимость. Спустя недели после ссоры с Мэри ты осознаёшь это сильнее, чем когда-либо.       Твоё существование едва ли можно было назвать жизнью даже до увольнения: «Braying Mule» служил лишь предлогом выйти на улицу, не больше. Как печально, что такая серая, никчёмная работа за стойкой оказалась последним, что у тебя осталось. Впервые за пять лет нет ни единой причины покидать квартиру: ни графика, ни распорядка, ни друзей. Даже Стрейда со своими жестокими приказами. Последнее ранит больше всего.       Без работы, а главное — без Стрейда, ты будто дрейфуешь в пустоте. Если раньше ты стояла на окраине общества, то сейчас окончательно выпала за его пределы. И самое постыдное во всём этом: будь у тебя Стрейд, тебе было бы плевать на потерю работы. Его отсутствие разъедает тебя, словно инфицированная рана, и чем дольше ты её игнорируешь, тем сильнее гниющие края вгрызаются в твоё нутро. Она воспаляется, жжёт и сводит с ума, вгоняя тебя в лихорадочный бред.       Ещё месяц назад ты могла быть одной из тех, кто умирает в одиночестве в своей квартире, разлагаясь там днями, пока соседи не пожалуются на запах. С тех пор как ты бросила учёбу, жизнь превратилась в существование на автопилоте. Не совсем в ожидании смерти, но и не совсем против неё. Стрейд всё изменил.       Он видел тебя. Он точно знал, что именно затмевает твою душу; на мгновение распахнул перед тобой то, о чём ты не смела мечтать — и сама же всё разрушила. Променяла вечность жестокого блаженства, на миг поддавшись унизительной жажде близости — будто он вообще мог её дать, будто ты её заслужила. Ты должна была быть благодарной. Должна была понимать, что нельзя просить больше, чем он готов дать.       Со Стрейдом было так легко поддаться. Позволить своему «я» быть раздавленным под всей его тяжестью — этой доминирующей, всепоглощающей сущностью. Задохнуться в нём, утонуть в этой чёрной, вязкой субстанции — вот, что было бы счастьем. Больше, чем заслуживают такие, как ты. Но тебе было мало, слишком мало. Ты нарушила хрупкий баланс ваших… ну, «отношений», другого слова нет. Симбиоз, может быть.       Ты скучаешь по нему. Ненавидишь этот факт, но ещё больше ненавидишь себя.       Недели тянутся таким образом: ты одна, поглощённая насильственными фантазиями в четырёх стенах своей квартиры; засохшая кровь и осколки стекла с той ночи всё ещё разбросаны по полу. То лежишь неподвижно часами, уставившись на этот беспорядок, то ходишь туда-сюда по комнате, как зверь в тесной клетке. Однажды тебя охватывает такой приступ ярости, что ты выбрасываешь все кроличьи вещи из окна третьего этажа. Даже не кричишь, просто делаешь это в молчаливом бешенстве, наблюдая, как клетка разлетается об асфальт. Но это не приносит ни капли удовольствия. По завершению точно не становится легче — керамическая миска рассыпается на куски в паре дюймов от чьей-то машины — но сам процесс каким-то образом возвращает тебя в чувство. Ты взяла контроль над этим хаосом, хоть и ненадолго.       Вечно страдать нельзя. Да, ты перегнула, но Стрейд не может отрицать, что вас тянет друг к другу, также, как и тебя. Перепугался, вот и всё. Скоро успокоится.       Как всегда, за последние недели мысли о Стрейде вызывают у тебя вину. Но теперь ещё и гнев — два языка пламени обжигают твои внутренности. Как он смеет нарушать слово из-за такой ерунды? Он обещал, что ты принадлежишь ему. Обещал сломать тебя всеми способами, которых ты желала. И только теми, которых не желала, если бы отвергла насилие, отравляющее вас обоих. Ты правда переступила черту, но выкинуть тебя как мусор после всего того, что ты делала правильно? Возмущение прорывается сквозь стыд, требуя расплаты. Да как он смеет? Как смеет пробудить в тебе это желание, чтобы потом бросить на полпути к его осуществлению?       Обратить на него те импульсы, которые он разжёг, успокоило бы твой разум так же, как вышвырнуть из окна всё барахло. Своего рода предохранительный клапан. Способ сохранить контроль.       Кожа содрана заживо и пришпилена к полу ржавыми гвоздями; его прекрасные розовые мышцы открыты взгляду, стоит лишь срезать нежные слои жёлтого жира. Ножом легко нарезать тонкие кусочки мяса с его груди и прибить их к полу тем же образом. Потом вырвать сердце прямо из грудной клетки и впиться зубами в скользкую плоть. Наверняка на вкус как железо. Как прекрасно он бы выглядел в пароксизме агонии. Ты разрежешь его от горла до живота, выпотрошишь, заберёшься в распахнутую полость его торса — и останешься там жить.       Ты ласкаешь себя, погружаясь в эти грёзы. Видишь, как вскрываешь его, хватаешь за рёбра и ломаешь их изнутри; как сжимаешь его отвратительно человеческое сердце, пробивая ногтями артерию, желудочек или аорту. Возможно, ты его выпорешь, исполосуешь его спину в клочья. Или чугункой по лицу, пока не ослепнет на оба глаза, пока зубы во рту не раскрошатся, а он будет глотать их как пилюли. Всё это время ты насилуешь его и целуешь после.       Эти мысли раз за разом доводят тебя до оргазма — бесстрастного, как разрушение вещей кролика. В темноте комнаты ты вздрагиваешь в немом удовольствии и безразлично убираешь руку, наслаждаясь тем, как мозг замолкает на несколько блаженных мгновений. Каждая такая разрядка снимает часть напряжения, накопленного в твоей черепной коробке.       С момента увольнения проходит полтора месяца, и ты замечаешь, что извращённые фантазии больше не работают так, как раньше. Грёзы о насилии лишь частично заглушают тягость социопатии. Нарастающее в голове давление требует всё более девиантных способов разрядки; оно ищет выхода, грозит вырваться без спроса. Ты боишься выходить на улицу без крайней необходимости: вдруг набросишься на кого-нибудь средь бела дня, просто ради нескольких минут тишины.       Хрупкий контроль, за который ты так боролась, однажды ночью даёт трещину. Ты оказываешься в баре: уже после закрытия, по ту сторону стойки. Ранее тем же вечером ты стащила ключи у менеджера, притворившись, будто случайно врезалась после пары лишних бокалов. Когда тебе сказали идти домой, ты сделала вид, что согласилась, и вместо этого спряталась за мусорными баками в заднем переулке, дожидаясь, пока последний сотрудник не покинет здание. Где-то внутри теплилась надежда, что кто-нибудь тебя заметит — появился бы повод размозжить ему голову о металлическую стену. Но этого не произошло. Ты спокойно проскальзываешь внутрь.       Ты здесь не ради острых ощущений. Это возвращение к исходной точке. Сердцебиение ровное, разум спокоен, ты больше не на грани. Мысли о Стрейде сейчас не душат. Вопрос, что делать, когда даже взлом и проникновение не утолят твои порывы, остаётся открытым — и тебя это не волнует. Решим проблему по мере поступления. А пока достаточно просто находиться там, где находиться не положено.       Ты наливаешь себе выпить, обходишь бар и садишься с другой стороны. Вокруг темно и тихо; стекло приятно холодит ладонь. Вечером шёл дождь, мокрый асфальт блестит, а уличные фонари в его отражении похожи на звёздные вспышки.

***

      Проходит всего две недели, и желание возвращается снова — на этот раз ему мало мелкого хулиганства. Оно хочет Стрейда. Ты тоже хочешь, но боишься. Боишься его, боишься себя, боишься оступиться. Но больше всего боишься нового отказа. Поэтому решаешь практиковаться.       Его зовут Рори, и когда-то вы считали себя близкими. Планка тут невысокая — ты ведь почти никому не открываешься — но он был сносной компанией. Не лез с расспросами, говорил достаточно за вас двоих.       Раньше ты питала к нему интерес, похожий на тот, что испытывала к Стрейду, до того как узнала о нём правду. Не любовь, точно нет — скорее желание обладать. Ты хотела, чтобы он нуждался в тебе. Хотела причинить ему боль. Но не так, как сейчас — это пробудилось со Стрейдом и всё ещё принадлежит только ему.       Из всех знакомых, кого ты знала до ухода из колледжа, он дольше всех оставался на связи, пока расстояние не разорвало и эту последнюю ниточку. Тогда ты понимала, что в дружбе многое решает простая близость, и не принимала это близко к сердцу — просто с головой ушла в работу. В конце концов, ты к этому привыкла. И когда втянулась в новую рутину, даже не скучала по нему.       За это время ты позволила каждой мелкой обиде разрастись и загноиться, поэтому, когда потребность причинить боль снова указывает на Рори, связаться с ним и предложить выпить оказывается удивительно просто. Конкретного плана нет, следующие дни ты просто играешься с ножом и блистером таблеток, которые в даркнете выдавали за флунитразепам. Таблетки, заключаешь ты, вызывают меньше подозрений, чем хлороформ. Поймать такси и усадить его на заднее сиденье под видом заботливого друга — проще некуда.       Интересно, нашёл бы Стрейд забавным то, что заимствуешь его приёмы? Мысль о нём оставляет в животе тяжёлую, провальную пустоту, которую ты стараешься заглушить. Решить вопрос со Стрейдом будет легче после того, как разберёшься с Рори, когда голова прояснится. А пока ты тренируешься незаметно бросать зёрна риса в стакан воды.       Рори отвечает спустя несколько дней. Поздним субботним утром приходит сообщение: очень жаль, но он уехал из города сразу после выпуска; какая досада, он надеется, что у тебя всё хорошо, и, может быть, тебе стоит связаться с кем-нибудь из школьных знакомых — вдруг захотят встретиться. Вежливо. Чуждо. Будто он старается отказать так аккуратно, лишь бы ты слилась и больше никогда ему не писала.       Что-то на задворках сознания начинает зудеть. Весь день ты проводишь на тех же сайтах, что когда-то привели тебя к дому Стрейда, выслеживая новый адрес Рори, сверяя данные с разных источников, пока не убеждаешься окончательно. Тот же адрес, что и раньше, недалеко от главного корпуса университета. Он тебе врёт. Перед глазами вспыхивает разрушительный импульс.       Он общительный. Молодой. Сейчас вечер субботы. Ты ни о чём больше не думаешь, когда садишься в машину с таблетками и ножом и направляешься в его район. Паркуешься через дорогу, чуть выше его дома, и поправляешь солнцезащитный козырёк, чтобы скрыть лицо. Закат окрашивает улицу низкими оранжевыми лучами, в машине душно, но ты этого не замечаешь. Всё, что сейчас важно — его входная дверь и перочинный нож в руке: щёлк-щёлк, снова и снова.       Часы идут, и к тому моменту, как Рори выходит на тротуар, уже стемнело. Он оглядывается по сторонам с телефоном в руке — видать, ждёт машину до бара. Он не замечает тебя среди других припаркованных напротив. Через пару минут подъезжает водитель, и он садится. Ты выжидаешь тридцать секунд, пока они отъедут и свернут налево на длинную дорогу, ведущую к центру. Только после этого выруливаешь следом. На первом же светофоре их авто всё ещё в поле зрения — всего на пару машин впереди, а их задние огни мерцают в унисон с твоим волнением.       Ночной клуб пульсирует жизнью. Люди текут туда и обратно, как эритроциты по замкнутому кругу. Ты наблюдаешь, как Рори высаживается. Он оборачивается вслед уезжающей машине, и неоновая вывеска подчёркивает черты его лица. На секунду он смотрит прямо в твою сторону, будто пытается вспомнить, почему машина выглядит так знакомо, но затем отворачивается и заходит внутрь. После нескольких кругов вокруг квартала ты всё-таки находишь парковку и возвращаешься к заведению — перед клубом уже выстроилась очередь. Почти все одеты по случаю, в коже и обтягивающих костюмах. Никому нет дела до твоей футболки и джинсов. Рори выбрал что-то среднее: светло-голубую рубашку и узкие тёмные штаны. Вышибала окидывает тебя скучающим взглядом, но всё равно пропускает, и ты радуешься, что он так отвлёкся на твои драные кроссовки, что забыл проверить содержимое сумки.       Бас гудит прямо в лёгких. Свет пульсирует в такт музыке, оставляя на полу рваные тени с каждым вторым морганием; тела вокруг движутся словно в стоп-кадре. Цвета не различить: огни сменяются каждые пару секунд, пока ты ищешь голубую рубашку Рори. Ты щуришься, вглядываясь в столпотворение людей; кто-то проливает на тебя напиток. Лёгким ударом плеча ты заставляешь её споткнуться и протискиваешься дальше в толпу.       Рори слишком общительный, чтобы долго оставаться один: нужно действовать, пока никто не заметит его пропажу. Поиски приобретают отчаянную спешку, а танцпол буквально затягивает тебя в свой поток. Извивающиеся фигуры согревают ароматный воздух, двигаясь под музыку так, что толпа кажется единым живым организмом, то сжимающимся, то расслабляющимся в ритме баса, бьющего прямо по вискам. Над головами вьются клубы сигаретного дыма, смешиваясь с запахом духов, алкоголя и пота, погружая твои чувства в состояние опьянения.       Охваченная лёгкой эйфорией, ты лезешь в сумку, достаёшь нож и начинаешь им щёлкать — туда-сюда, наслаждаясь каждым, едва уловимым касанием острия о кожу ничего не подозревающих танцующих. Так близко, почти как поцелуй бабочки, а эти животные слишком глупы, чтобы заметить угрозу. Какая-то девушка, слишком пьяная и рассеянная, отмахивается от ножа, когда тот её задевает, будто это лишь царапинка от пайетки, а не орудие преображения.       Небольшой акт насилия возвращает тебя к цели: теперь без малейших усилий — будто чувства вознаграждают тебя за подчинение кровожадному дурману — ты видишь Рори у бара. Он чуть покачивается на ногах, проверяя телефон в ожидании напитка, а ты легко проскальзываешь к нему через толпу.       Ты держишься боком, подбираясь к бару, и, когда барменша проносит мимо его джин-тоник, ты окликаешь её — и в тот же миг маленькая белая таблетка соскальзывает с твоей ладони прямо в его стакан. Он забирает напиток и возвращается на танцпол. Ты наблюдаешь за ним, пока ждёшь свою «Стеллу». Теперь за ним легко уследить. Та же кристальная ясность, что и тогда, когда ты разрушила зоотовары, вломилась в бар и трогала себя, думая об убийстве. Что-то первобытное, что-то хищное. Ты с холодным отвращением следишь за тем, как он трётся о незнакомок.       Рори пьёт медленно, к тому же умудряется пролить треть напитка, но через пятнадцать минут ты замечаешь, что его движения становятся неуклюжими, а ноги дрожат. Он несколько раз трёт лицо и качает головой, будто пытается прийти в себя. Даже отсюда, с другого конца зала, ты видишь его рассеянный взгляд, хотя никто другой, похоже, этого не замечает. Ты оплачиваешь пиво и отходишь от барной стойки, готовясь схватить его за руку и сыграть роль заботливого друга.       Кто-то опережает тебя. Вспышка белого света — и, проморгавшись, ты видишь Стрейда: его большую руку, сжимающую плечо Рори, широкую улыбку и его цепкий взгляд. Ты столбенеешь на мгновение, пока пульс колотится в ушах, и просто смотришь, как Стрейд тащит его к заднему выходу клуба. Он держит руку на его пояснице, низко наклоняясь, чтобы шепнуть ему что-то на ухо. Тебя захлёстывает ярость. Он совсем охуел, если думает, что может просто заявиться и отобрать твою добычу, после всей твоей кропотливой работы. Ты несёшься за ними, расталкивая всех, кто встаёт на пути, лишь бы не потерять их из виду. Они выходят на улицу, и ты успеваешь поймать дверь прежде, чем она захлопывается.       Лицо обдаёт прохладный ночной воздух. Переулок тусклый, но света хватает, чтобы видеть, и достаточно тихо, чтобы услышать твои быстрые шаги. Стрейд оборачивается с непринуждённой улыбкой, удерживая большую часть веса Рори на себе. Придуманная на ходу ложь почти срывается с его губ — он узнаёт тебя, и улыбка мгновенно исчезает. Вы смотрите друг на друга, и ты на секунду забываешь, зачем пришла, вспоминая вашу последнюю встречу. Струпья на бёдрах отзываются лёгким покалыванием.       Ты моргаешь, и чары спадают.       — Это моё, — ты киваешь в сторону Рори.       Он не сводит с тебя глаз. Смотрит в самую суть, прямо в череп. При виде него кровь вскипает в жилах, сердце колотится где-то в горле, несмотря на злость. Его дыхание учащается. Стрейд прижимает Рори крепче, переступая с ноги на ногу.       — Хорошо. Иди, забирай.       Ты кидаешься на него с ножом, но он быстро уворачивается — твой удар приходится на Рори. Ты всем весом врезаешься в них обоих, вгоняя нож глубоко в его плечо. Рори вскрикивает, слабо и невнятно, его выражение растерянное и пустое. Ты резко втягиваешь воздух, когда ваши тела сталкиваются. Выдёргиваешь нож, и в тот же момент Стрейд обвивает тебя свободной рукой, зажимая Рори между вами. Почти как объятие. Он тихо что-то бормочет, слова не разобрать.       — Что?       Он не повторяет, вместо этого наклоняет голову Рори так, чтобы посмотреть на тебя через его плечо. Ты замираешь под его напряжённым взглядом. На секунду вы трое просто покачиваетесь в аллее, застыв в моменте, не в силах ни довести дело до конца, ни отступить. Он так сосредоточенно держит твой взгляд, что укол иглы ощущается почти как поцелуй, и ты проваливаешься в чёрный, беспробудный сон.