Глава 3: Кислород

Выход нашёлся, как это часто бывает, дерьмовый и временный. Майк не ушёл. И не нашёл ей замену. Вместо этого они заключили молчаливое, негласное перемирие на грани самоуничтожения. Правила были просты. На репетициях они общались только по делу. Сухо, технично, без лишних взглядов. Макс щедро сыпала язвительными комментариями, Майк огрызался или игнорировал. Для Лиама и Дэйва всё вернулось в привычную колею: Макс — стерва, Майк — невротик. Ничего нового. Но после. После, когда группа разбредалась, один из них всегда задерживался. Иногда это была она, делая вид, что архивирует файлы. Иногда — он, «забывая» куртку. Дверь в диспетчерскую закрывалась. И начиналось другое. Это не были свидания. Это были короткие, беспощадные перемирия плоти против разума. На столе, на стуле, прижавшись к стене. Быстро, тихо, почти без поцелуев. Как будто они боялись, что нежность откроет шлюзы для чего-то более опасного, чем ненависть или похоть. Он зажимал ей рот ладонью, когда её стоны становились слишком громкими. Она впивалась ногтями ему в спину, чтобы не произнести его имя. Они приходили в себя молча, поправляя одежду, избегая глаз, и расходились, как два метеора, столкнувшиеся и разлетевшиеся в темноте. Однажды, после особенно безжалостной сессии, где она вновь и вновь заставляла его перепевать один и тот же куплет, он вошёл в диспетчерскую, и в его глазах стояла не злость, а усталость. Глубокая, вселенская усталость. — Довольна? — хрипло спросил он, не двигаясь с места. — Я сегодня достаточно дерьмовый, чтобы заслужить награду? Макс, стоя у стеллажа, почувствовала, как привычная колючая броня дала трещину. Вместо яда в голосе прозвучала странная опустошённость: — Ты не дерьмовый. Ты… испуганный. Он фыркнул, но это звучало жалко. — Очередной диагноз от доктора Мейфилд? — Не прикидывайся дураком, Уилер. Ты боишься, что у тебя нет этого. Что-то внутри. То, что должно вырываться наружу в музыке. Он замолчал. Потом медленно подошёл, но не с привычной агрессией. Он подошёл, как человек, идущий к краю обрыва. — А у тебя есть? — спросил он тихо. — Это «что-то внутри»? Макс не ответила. Она позволила ему подойти так близко, что их груди почти касались. Он не стал её хватать. Он просто поднял руку и кончиками пальцев, едва касаясь, провёл по её щеке, сдвинул прядь рыжих волос за ухо. Этот простой, почти нежный жест обжёг её сильнее, чем все предыдущие грубости. — Иногда мне кажется, что это «что-то» — единственное, что у меня осталось, — прошептала она, и её собственный голос прозвучал для неё чужой, сломанным. Он наклонился. На этот раз его поцелуй был не яростным. Он был медленным, исследующим, горько-сладким от сигарет и отчаяния. Она ответила ему с той же тихой, обречённой нежностью. Он снял с неё кожаную куртку, затем её футболку, с благоговением, которого раньше не было. Она раздела его, не торопясь, следя, как мурашки пробегают по его коже под её пальцами. На полу, на сброшенной куртке, всё было иначе. Он входил в неё медленно, давая привыкнуть, глядя ей в глаза. А она смотрела в ответ, не отводя взгляда, позволяя ему видеть всё: боль, страх, опустошение. Его движения были глубокими, настойчивыми, но уже не карающими. Это было похоже на попытку докопаться до истины, спрятанной под слоями сарказма и злости. Когда волна накатила на неё, это было не взрывное высвобождение, а долгая, тёплая разрядка, вымывающая всё ненужное. Слёзы, которые она даже не заметила, потекли из уголков её глаз. Он поймал их губами, шепча что-то бессвязное, и кончил, спрятав лицо у неё на шее, сдавленно выдохнув: «Макс…» Они лежали, сплетённые, в тишине, нарушаемой только их выравнивающимся дыханием. Его рука лежала у неё на груди, ладонь над бьющимся сердцем. — Мы сошли с ума, — тихо сказала она в потолок. — Да, — согласился он, не выпуская её из объятий. — Но, кажется, сойти с ума — это единственное разумное, что мы сделали за последнее время. Она повернула голову, посмотрела на него. Он уже смотрел на неё. И в этот раз в его глазах не было ни голода, ни ненависти. Была просто странная, хрупкая ясность. Как у человека, который после долгого шторма наконец увидел берег, даже если этот берег — всего лишь крошечный, необитаемый остров. — Что будем делать, Майк? — спросила она, не уточняя. Он понял. — Не знаю, — ответил он честно. Потом притянул её ближе, его губы коснулись её виска. — Но давай не будем решать это сегодня. Пусть сегодня будет просто… тишина. Они так и лежали, пока за окном не начало светать, слушая редкие машины и собственные сердца, которые, наконец, бились в одном, спокойном ритме. Это было страшнее, чем любая ссора. Потому что это было начало чего-то настоящего. А настоящее, как знала Макс, болит куда сильнее.