Глава 4: Тишина

«Тишина» продлилась три дня. Семьдесят два часа странного, зыбкого затишья, во время которого они оба вели себя как люди, пережившие землетрясение и теперь неуверенно ступающие по потрескавшейся, но всё же целой земле. Майк написал ей смс. Одно-единственное, сухое, деловое сообщение: «Завтра в 19:00, студия. У Лиама соляк, репетируем вдвоём с Дэйвом, нужно свести демку. Будь?» Она ответила через час: «Буду.» Они встретились в пустой студии. Дэйв, добродушный увалень, уже колотил по груве в своей будке, отбивая простой, но чёткий ритм. Майк кивнул ей, без улыбки, но и без привычной натянутости. Он был сосредоточен на своём басу, подключая педали. Работали они молча и эффективно. Макс давала короткие, точные указания через микрофон: «Дэйв, чуть тише тарелки. Майк, добавь дисторшна на припеве, вот на этом моменте». Он слушался. Поправки вносил быстро. Не спорил. Это было почти пугающе. Через два часа Дэйв, потный и довольный, собрал свои палочки. «Ну, ребят, я смываюсь. Девушка ждёт. Вы тут не засиживайтесь допоздна, а?» Он подмигнул, но в его подмигивании не было подвоха — просто глуповатое мужское братание. Он ничего не знал. Не видел. Дверь за ним закрылась. И в студии воцарилась та самая «тишина», только теперь она была наполнена гулом аппаратуры, тихим шипением усилителей. Майк не стал тянуть. Он отложил бас, вышел из-за стекла и сел на стул рядом с её пультом. — Ну? Как? — спросил он, глядя прямо перед собой на мигающие лампочки. — Лучше, — сказала Макс честно. — Намного лучше. Ты… отпустил зажим. Хотя бы на полпроцента. Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. — Это потому что я перестал пытаться что-то доказать тебе. — А кому ты теперь пытаешься доказать? — Себе, наверное, — он повернул голову, посмотрел на неё. — Или, может, просто играю. Как в детстве. Без всей этой ерунды про «значение». Его слова попали в точку. В ту самую, болезненную и правдивую точку, которую она сама боялась трогать. — Это и есть самое сложное, — тихо призналась она. — Просто играть. Без всей этой… брони. Он протянул руку и накрыл её ладонь, лежащую на фейдере. Просто. Без агрессии. Его пальцы были шершавыми от струн, тёплыми. — Может, и нам стоит попробовать? — спросил он, и его голос звучал хрипло от непривычной мягкости. — Без всей этой брони. Хотя бы на один раз. Она посмотрела на их соединённые руки, потом ему в глаза. Кивнула. Слов не было. Они и не были нужны. Он встал, потянул её за собой. Но не в душную диспетчерскую. Он повёл её в саму студию, в ту самую комнату, где они обычно стояли по разные стороны стекла — он как артист, она как судья. Теперь граница была стёрта. Он расстелил на полу свой старый, потрёпанный свитер. Это было невероятно глупо и невероятно трогательно. Макс почувствовала, как в горле встаёт ком. Она позволила ему раздеть её медленно, с почтительным вниманием к каждой детали: к молнии на джинсах, к крючку на бюстгальтере. Она сама сняла с него футболку, провела ладонями по его рёбрам, по знакомым выступам ключиц, по нежным местам на боках, которые заставляли его вздрагивать. На полу, на грубой шерсти свитера, всё было иным. Это не было примирением плоти. Это было исследование. Он целовал её не только в губы. Он целовал шрам на её колене (остаток давней скейтерской аварии), родинку на боку, внутреннюю сторону запястья. Она в ответ узнавала его тело не как поле битвы, а как ландшафт: след от ожога на предплечье, легкую асимметрию грудной клетки, мягкий пушок на животе. Когда он вошёл в неё, это было не вторжение, а возвращение. Медленное, осторожное, дающее время на привыкание. Он опирался на локти, глядя ей в лицо, и она не закрывала глаза. Она смотрела в его тёмные, широко раскрытые глаза и видела в них не злость, не вызов, а просто… Майка. Запутавшегося, талантливого, ранимого Майка, который боится собственной тени и ищет в ней вдохновения. Ритм задавала не ярость, а потребность. Глубокие, плавные движения, которые искали не высвобождения, а соединения. Она обнимала его за спину, притягивая ближе, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Всё было тихо. Только их прерывистое дыхание, шелест ткани под бёдрами и далёкий гул города за окном. Орзм нахлынул на неё не взрывом, а медленной, тёплой волной, разлившейся от живота к кончикам пальцев. Она зажмурилась и просто прошептала: «Да…» Он последовал за ней почти сразу, уткнувшись лицом в её шею, и его сдавленный стон был полон облегчения, а не триумфа. Они лежали, не разъединяясь, долгое время. Его вес давил на неё, но это было приятно, по-земному. Он выдохнул ей в волосы: — Вот чёрт. — Что? — прошептала она. — Я думал… думал, если мы сделаем это «нормально», оно станет скучным. Банальным. — И? — А оно стало только страшнее. Она поняла. Потому что чувствовала то же самое. Грубость и ненависть были щитом. А эта обнажённая нежность оставляла их беззащитными. Любая рана теперь будет смертельной. — Значит, вернёмся к тому, как было? — спросила она, и в её голосе прозвучала надежда, что он скажет «нет». Он приподнялся, посмотрел на неё. Потом мягко, почти нежно, провёл большим пальцем по её нижней губе. — Нет, — тихо сказал он. — Я не хочу возвращаться. Я хочу посмотреть, куда это ведёт. Даже если это в ад. — Мы уже в аду, Уилер, — слабо улыбнулась она. — Тогда, может, это наш способ в нём выжить. Он поцеловал её. Мягко. И в этом поцелуе было обещание. Страшное, опасное, непредсказуемое обещание. Но обещание. Когда они одевались, он внезапно сказал: — У меня концерт. Через две недели. В «Подземке». Первый серьёзный. — Я знаю, — сказала Макс. Она видела афишу. — Придёшь? Она натягивала ботинок, не глядя на него. — Ты хочешь, чтобы я пришла как звукорежиссёр? Или как…? — Как кто угодно, — быстро перебил он. — Просто… чтобы ты была там. Она завязала шнурки, подняла голову. — Я буду там. Они вышли из студии вместе. Он запер дверь. Ночь была прохладной. Он не предложил её подвезти. Она не попросила об этом. Они просто постояли секунду под фонарём, и их тени на асфальте сплелись в одну. — До завтра, Мейфилд, — сказал он. — До завтра, Уилер. Она пошла налево, он направо. Но на этот раз, расходясь, они оба знали: это не отдаление. Это просто два тела, которые временно движутся по разным траекториям, чтобы потом снова столкнуться. И на этот раз столкновение, возможно, будет не таким разрушительным. А может, будет разрушительнее всего на свете. Но избежать его они уже не могли. Да и не хотели.