Глава 5: Искажение

«Подземка» пахла дезинфекцией, пивом и отчаянием. Это было то самое место, где мечтали играть все позёрские школьные группы и куда боялись возвращаться те, кто уже поиграл. Майк стоял за кулисами, сжимая гриф своего баса так, будто это был спасательный круг. Он слышал гул толпы – человек сорок, не больше, но для него это звучало как стадион. Лиам, нервно перебирая струны, бросил: – Ты выглядишь так, будто тебя ведут на виселицу. Расслабься, мужик. Мы жжём. – От его расслабления динамики плавятся, – донёсся сухой голос из темноты. Макс вышла к ним, держа в руках рацию. Она была в своём обычном боевом облачении: чёрная футболка, рваные джинсы, кожаный жилет. Но сегодня на шее у неё болтался пропуск «Подземки» на жёлтом шнурке. Она выглядела как часть аппарата клуба. Чужой. – Всё готово, – сказала она, глядя на Майка, но обращаясь ко всем. – Звук отстроен. Не забудьте про микрофоны. И, Уилер… Он встретился с ней взглядом. – Не ори как раненый тюлень. Ты же можешь лучше. В её глазах промелькнула не привычная колючка, а что-то вроде вызова. Покажи им. Покажи мне. Он едва кивнул. Выход на сцену был провалом в другой мир. Софиты били в глаза, превращая первые ряды в тёмные силуэты. Но он сразу увидел её. Она стояла у стойки звукорежиссёра, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Не рядом с пультом, а в стороне. Как зритель. Но её взгляд был прикован только к нему. Первый аккорд был фальшивым. Лиам скривился. Майк почувствовал, как по спине побежал ледяной пот. Он глотнул воздуха, нашёл её глаза в полутьме и сыграл вступление к их самой злой, самой отчаянной песне – «Обратная связь». И запел. И произошло чудо. Вернее, не чудо, а то, ради чего они бились все эти недели. Боль, злость, страх, эта странная, хрупкая надежда – всё это вырвалось наружу не нытьём, а низким, надтреснутым, невероятно живым вокалом. Он не пел. Он выплёвывал слова. Его бас гудел, как разгневанный шершень, сливаясь с яростными барабанами Дэйва. Он не видел зала. Он видел только её пристальный взгляд и чувствовал, как её присутствие зажигает его изнутри. Это был не секрет. Это была подача. Они отыграли сет на одном дыхании. Когда последний аккорд растворился в громе (слишком громком, Макс определённо переборщила с усилением), на секунду воцарилась тишина. А потом – взрыв аплодисментов, свист, крики. Лиам засмеялся, вытирая пот, и хлопнул Майка по плечу. Дэйв поднял палочки над головой. Майк, ослеплённый, стоял у микрофона, тяжело дыша. Он искал её взгляд. Она стояла на том же месте. Не аплодировала. Но на её лице была редкая, почти неуловимая улыбка. Она медленно, едва заметно, кивнула. И это значило больше, чем все овации зала. За кулисами царил хаос. К ним подошли какие-то люди, пожали руки. Кто-то из клуба принёс им по пластиковому стаканчику с тёплым пивом. Майк отхлебнул, чувствуя, как адреналин начинает сменяться дрожью в коленях. Он искал Макс глазами, но её не было. Он нашёл её снаружи, у служебного входа. Она курила, глядя на грязный переулок. – Ну? – спросил он, останавливаясь рядом. Его голос звучал сипло от напряжения. – Неплохо, – сказала она, выпуская дым. – Для первого раза. Звук в середине поплыл, но ты… ты держался. – Ты кивнула. – Показалось. Он выхватил у неё сигарету, затянулся и вернул. – Лиам и Дэйв собираются в бар «У Гарри» праздновать. Пойдёшь? – Вместе с твоей группой и всеми их друзьями? – она подняла бровь. – Нет уж. – Тогда… куда-нибудь ещё? – Он сказал это тихо, почти нерешительно. Триумф на сцене не избавил его от страха быть отвергнутым здесь, в грязном переулке. Макс бросила окурок, раздавила его каблуком. – У меня есть бутылка виски получше, чем эта бурда, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – И тихая квартира. Если хочешь. Он просто кивнул. Её квартира была такой, как он и ожидал: маленькая, заставленная аппаратурой и стопками пластинок, почти без мебели. На полу лежал матрас, застеленный чёрным бельём. Она налила виски в два несоответствующих стакана, протянула ему один. – За твой страх, – сказала она, чокнувшись. – Он сегодня звучал красиво. – Это из-за тебя, – выпалил он, делая большой глоток. Жидкость обожгла горло. – Там, на сцене. Я… я играл для тебя. Она замерла со стаканом у губ. – Не надо этого говорить, Уилер. – Почему? Это правда. Ты – мой саундчек. Моя обратная связь. Моё… всё искажение. Без тебя я – тихий, фальшивый шум. – Ты пьян. – Нет. Я наконец-то трезв. Он поставил стакан, шагнул к ней. И на этот раз она не отстранилась. Она позволила ему прикоснуться к её лицу, позволила поцеловать себя с той нежностью, что шла не от алкоголя, а от выступления, от выплеснутой наружу души. – Оставайся сегодня, – прошептала она ему в губы. – Останься до утра. – А что будет утром? – спросил он, целуя её шею, чувствуя, как бьётся её пульс. – Не знаю. Но сегодня… сегодня ты был богом. И я хочу, чтобы бог остался ночевать. Они оказались на матрасе. На этот раз не было спешки. Была странная, торжественная медлительность. Они снимали с друг друга одежду как доспехи после битвы, которую выиграли. Он целовал каждый новый открывшийся участок её кожи, как будто изучая священную карту. Она в ответ снимала с него остатки сценического грима, смывая пальцами пот и яркий свет софитов. Когда они соединились, это не было бегством и не было битвой. Это было… празднование. Глубокое, ритмичное, бесконечно сосредоточенное движение, целью которого было не забытье, а запоминание. Запоминание этого вечера, этого чувства, этого человека под собой, над собой, внутри себя. Он шептал ей на ухо обрывки текстов новых песен, а она смеялась низким, хриплым смехом и притягивала его глубже. На пике, когда мир сузился до точки их соединения, он прошептал её имя. Не «Мейфилд». Не «стерва». Макс. И она, сдавленно вскрикнув, разрешилась тихими, счастливыми слезами, которых не проронила даже в самые тёмные дни. Утром он проснулся оттого, что солнечный луч падал ему прямо в лицо. Рот был сухим, в голове гудело. Рядом, спиной к нему, спала Макс, её рыжие волосы растрепались по подушке. Он осторожно прикоснулся к её плечу. Она повернулась, прищурилась. – Боже, ты выглядишь ужасно, – прохрипела она. – Спасибо. Ты тоже. Она слабо ткнула его в бок, а потом притянула к себе, спрятав лицо у него на груди. – Концерт был хорош, – пробормотала она в его кожу. – Да. – Не возьмёшь это за правило. – Что? – Быть таким… хорошим. На сцене. Он рассмеялся, и смех разболтал ноющую голову. – Обещаю быть невыносимым уже сегодня на репетиции. – Идиот. Они молча лежали, слушая, как за окном просыпается город. – Майк? – М-м? – Сегодня… сегодня было только про концерт. И про секс. Правда? Он понял, о чём она. Она просила не усложнять. Не давать случившемуся слишком большого значения. Он закрыл глаза, чувствуя запах её волос – сигареты, шампуня, её. – Конечно, – солгал он. – Только про концерт. Она обняла его крепче, и он почувствовал, как она расслабляется. Она поверила. А он лежал, глядя в потолок, и знал, что перешёл точку невозврата. Он был влюблён. Не в её цинизм, не в её тело. В неё. Целиком. И это было самое страшное и самое прекрасное искажение из всех возможных. Теперь ему предстояло научиться жить с этим сигналом, который уже никогда не будет чистым.