Леденцы, признание и чокнутое "да"

Утро в доме Стилзов не наступало тихо. Оно врывалось, как Рейдеры в безопасную зону, но пахло при этом гораздо интереснее. Энджина разбудил не свет и не шум, а аромат. Сложный, многослойный, как сама жизнь в этом доме: сладкая, подгоревшая карамель (явно что-то прилипло к дну кастрюли), жирный, манящий запах жареного бекона, терпкая горчинка свежесмолотых зёрен кофе и… едкий, пронзительный шлейф аммиака и чего-то органического, гниющего, но в контролируемых, научных условиях. Он открыл глаза, и несколько секунд просто лежал, вдыхая этот безумный букет. Потом оделся и вышел на кухню, следуя за звуками жизни, как за сиреной. Картина, представшая перед ним, была достойна кисти сумасшедшего художника. За столом, мирно, как будто так и надо, завтракали Август и Эйша. Август с аппетитом уничтожал гору яичницы, а Эйша аккуратно ела овсянку, поглядывая на эпицентр событий у плиты с выражением тихой мольбы о пощаде. Эпицентром была Айлин. Она стояла спиной к ним, но её энергия заполняла собой всё пространство. На ней был её старый, потрёпанный кигуруми в виде лисы, одна ухо которого отвалилось и болталось на нитке. Белые, почти до пола волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, из которого выбивались десятки мелких прядок. На одной конфорке пылал бекон на сковороде, который она периодически встряхивала с опасным безумием в глазах. На другой, под рёв включённой на полную мощность вытяжки, на песчаной бане булькала и меняла цвет с фиолетового на ядовито-зелёный какая-то реакционная смесь в круглодонной колбе. Левой рукой она мешала бекон, правой — с маниакальной точностью капала из микро-пипетки что-то прозрачное в колбу, при этом читая вслух что-то из потрёпанной книги, лежащей на табурете рядом. -…методом обратного титрования можно определить, но выход продукта будет низким, если не контролировать pH среды, чёрт побери, Август, не жри всё, оставь Эйше! Август, с набитым ртом, первый заметил Энджина. Его глаза, видимые поверх оранжевых линз очков, сузились в знакомой, ядовитой усмешке. — О-ё-ёй! — протрубил он, размахивая вилкой, как дирижёрской палочкой. — Встал, значит, Лазарь! Ну что, почётный гость наших ночных серенад? Кровать ещё держится? Или уже рассыпалась в труху под натиском страсти, праведного гнева и воплей про «да пошёл ты» сквозь стену? Айлин, не оборачиваясь, рявкнула через плечо, перекрывая гул вытяжки: — Да, Энджин, не забудь внести в книгу жалоб и предложений: «Сосед справа — выживший из ума крикун с обострённым чувством прекрасного и слухом летучей мыши». Или он просто завидовал, что у кого-то жизнь кипит, а у него только иголки и нитки шевелятся?! — О, жизнь кипит! — завопил Август, вскакивая. — У нас тут не жизнь кипит, а настоящий бордель с химической лабораторией! Я просыпаюсь от того, что стены трясутся, а воздух пахнет то страстью, то сероводородом! Не поймёшь, то ли у вас секс, то ли ты очередного поклонника растворила в кислотной ванне! — МОЖЕТ, ПОПРОБУЕШЬ И ТО, И ДРУГОЕ, А? — обернулась наконец Айлин, размахивая щипцами для бекона, с которых капал жир. — ДВЕРЬ В ТВОЮ МАСТЕРСКУЮ ТОЖЕ НЕ ЗВУКОИЗОЛИРОВАНА, И Я СЛЫШУ, КАК ТЫ РЫДАЕШЬ НАД ПОРВАВШЕЙСЯ ПОДКЛАДКОЙ! ЭТО ТЕБЕ НЕ БОРДЕЛЬ, ЭТО ТЕБЕ СЛЁЗОТЕРАПИЯ! — ЭТО Я СОЗДАЮ ШЕДЕВРЫ! А ТЫ СОЗДАЁШЬ ТОЛЬКО СКАНДАЛЫ И ТОКСИЧНЫЕ ОТХОДЫ! — Август схватил со стола свёрнутую в трубочку выкройку и стал размахивать ею, как мечом. — И Я НЕ СЧИТАЮ ТВОИХ УХАЖЁРОВ! Я ВЕДУ ЖУРНАЛ УЧЁТА! И ТЫ В НЁМ УЖЕ НА ДЕСЯТОЙ СТРАНИЦЕ, ЭНДЖИН, ПОЗДРАВЛЯЮ, ТЫ ВОШЁЛ В ТОП-10 ЕЁ БЕЗРАССУДСТВ! — А В МОЕМ ЖУРНАЛЕ УЧЁТА ТОЛЬКО СЧЁТ ЗА ЭЛЕКТРИЧЕСТВО И СЧЁТЧИК СЛОМАННЫХ ИГОЛОК! ИДИ ПОДШИВАЙ СВОИ ПОДКЛАДКИ, КРИВОРУКИЙ КУТЮРЬЕ! В этот момент Айлин, в пылу спора, слишком сильно дёрнула сковородой. Кусок бекона вылетел, описал в воздухе дугу и шлёпнулся Августу прямо на лоб. Наступила секунда ошеломлённой тишины. Потом лицо Августа исказилось. — ТЫ… ТЫ МНЕ ПРЯМО В ЛОБ БЕКОНОМ?! Айлин, на мгновение опешив, тут же фыркнула: — НУ ТЕПЕРЬ-ТО ХОТЯ БЫ ЧЕМ-ТО ПОЛЕЗНЫМ ЗАПАХНЁШЬ, А НЕ ПЛЕСЕНЬЮ И ОТЧАЯНИЕМ! Эйша, сидевшая между ними, тихо вскрикнула и накрыла голову руками, будто ожидая взрыва. Энджин, застывший в дверях, поймал её полный отчаяния взгляд. Она беззвучно прошептала: «Душ… свободен…», указывая глазами в сторону коридора. Энджин счёл за лучшее ретироваться. Душ был короткой передышкой в этом урагане. Ледяная вода отрезвляла, а за стеной доносились приглушённые, но не менее яростные крики: «ОН ПРИЛИП, АЙЛИН, ОН КО МНЕ ПРИЛИП!», «СОСКОБЛИ, ГЕНИЙ, ИЛИ ТЫ И ЭТОГО НЕ УМЕЕШЬ?». Когда он вернулся, за столом царило хрупкое перемирие. Бекон был подан, но Август сидел с огромным красным пятном на лбу и ел, бросая на сестру убийственные взгляды. Айлин игнорировала его, намазывая тост джемом с таким видом, будто резала брату горло. Перепалка продолжалась, но уже на пониженных тонах, в стиле ядовитого шепота. — Подай соль. — Сам соли, предатель. — Эйша, она меня беконом покалечила! — Он первый начал! — ОНА МЕНЯ ПЫТАЛАСЬ НАКОРМИТЬ СВИНИНОЙ ПРЯМО В МОЗГ! — ЗАСЛУЖИЛ! С ТВОИМИ-ТО МЫСЛЯМИ ТАМ И ТАК ОДНА ПУСТОТА, ПУСТЬ ХОТЯ БЫ БЕЛОК ПОСТУПИТ! Энджин сел и начал есть. Он слушал этот дуэт взаимного уничтожения, наблюдал, как Эйша пытается незаметно пододвинуть солонку то к одному, то к другому, как Айлин в ярости крошит тост в тарелку, а Август строит из дольки яблока на вилке кукольный театр, изображая, как один персонаж (явно Айлин) бьёт другого (явно его) по голове сковородой. И внезапно его прорвало. Он откинулся на спинку стула и рассмеялся. Не просто ухмыльнулся — а залился громким, грудным, неконтролируемым смехом, от которого у него потекли слезы и задрожали плечи. Все трое замолчали и уставились на него, как на внезапно заговорившую мебель. — Вы, — выдавил он наконец, вытирая глаза. — Вы… вы все абсолютно, бесповоротно, клинически чокнутые. Сумасшедшие на всю голову. И… чёрт возьми, вы самые лучшие. Самые живые, самые настоящие люди на этой всратой, мусорной, отравленной земле. Я нигде такого не видел. Наступила пауза. Август фыркнул, но в уголке его рта дрогнула усмешка. Айлин хмыкнула, отведя взгляд, но Энджин увидел, как её щёки порозовели. Эйша с облегчением выдохнула и впервые за утро по-настоящему улыбнулась. — Ну, — сказала Айлин, отодвигая тарелку. — Если наш цирк так тебя веселит, то я иду гулять. Надоело слушать вопли этого дрессированного дикобраза. Энджин, идёшь со мной или останешься слушать, как он ноет про свой лоб? Они вышли на улицу. День был не по-земному ясным, солнце пробивалось сквозь вечную дымку. Они просто шли, без цели. И разговаривали. Сначала о пустом — о погоде, о новых поставках реактивов, о том, как Занка уже ворчит, что его держат в лазарете. Потом разговор пошёл глубже. — Родители... — начала Айлин, глядя куда-то вдаль. Её голос потерял привычную насмешливую нотку. — Их смерть ударила по всем. Но Август... он ушёл в свою работу, в свой мир тканей и масок. Эйша замкнулась в себе ещё больше. А я... я поняла, что надо держать всё вместе. Бабушка помогала, но на неё и так всё легло. Пришлось быстро вырасти. Научиться быть сильной. Жёсткой. — Элис... она легенда, — сказал Энджин. — Все её уважают. — Да. И она вбила в нас, что уважение — это всё. К другим, к себе, к своему делу. Но это не помогло мне с первым... — она замолчала, закусив губу. Потом выдохнула. — Он казался умным. Интересным. Пользовался моими ресурсами, доступом к книгам бабушки, к её связям. А я... я думала, это любовь. Пока не услышала, как он хвастается друзьям, что «разводит маленькую умную дуру на ресурсы». Что мы с семьёй — удачливые выскочки и конченные. Я тогда... всё поняла. Выгнала его. Так, что он уползал. И с тех пор... решила, что буду пользоваться первой. Мужчины — источник информации, ресурсов, удовольствия. Ничего больше. До тебя. Он слушал, не перебивая. Просто шёл рядом, и его присутствие было тихой поддержкой. На рынке они купили леденцы на палочке — яркие, дешёвые «чупа-чупсы». Айлин взяла вишнёвый, развернула и медленно, с наслаждением, взяла конфету в рот. Она смотрела на него, облизывая леденец, её язык водил им по внутренней стороне щеки, губы обхватывали тонкую палочку. Это было откровенно соблазняющее, почти неприличное зрелище. Энджин сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к лицу и ниже. — Ты делаешь это специально, — констатировал он, откусывая от своего лимонного леденца. — Может быть, — она улыбнулась, и в её глазах играли искорки. — Эксперимент. Реакция положительная. Их прогулка несколько раз прерывалась. Он, не выдержав её игры, затягивал её в особенно тёмный переулок, прижимал к кирпичной стене, и они целовались — жадно, с леденцовым вкусом на губах, его руки под её плащом, её пальцы в его волосах. Потом они выходили оттуда растрёпанные, с запыхавшимися улыбками, и продолжали идти дальше, снова разговаривать, будто ничего не было, но с леденцами во рту и с огнём под кожей. Вечер застал их на старой смотровой площадке на краю безопасной зоны. Отсюда был виден океан мусора, окрашенный закатом в кроваво-оранжевые и лиловые тона. Было страшно красиво и безнадёжно. Энджин смотрел не на пейзаж, а на неё. На её профиль, освещённый последними лучами, на белые волосы, развевающиеся на ветру. Он почувствовал, как в груди что-то сжимается и в то же время расправляется. — Айлин, — его голос прозвучал тише, чем обычно, но твёрже. — Меня достали подъёбки Августа. Не потому что они обидные. А потому что они... ставят всё на свои места. И эти места — неопределённы. Она повернулась к нему, убрав леденец ото рта. — О чём ты? — О нас. О том, кто мы друг для друга. — Он сделал шаг к ней. — Я не хочу быть «очередным на один раз». Или «полезным связям». Или даже «экспериментом, который затянулся». Я устал от этого. Поэтому я буду говорить прямо. Я влюблён в тебя. Глупо, не вовремя, безрассудно. Но это так. И я официально прошу тебя... стать моей девушкой. Попытаться построить это. Это хрупкое, безумное, пахнущее химикатами и кровью... навсегда. Она смотрела на него. Её лицо было холодным, непроницаемым. Она медленно покачала головой. — Нет. Одного слова было достаточно, чтобы у него ёкнуло сердце. — Меня устраивают мои секс-марафоны с ядовитыми психами, — продолжила она тем же ледяным тоном. — А ты... ты полезен. Выгоден. Связи, защита, стабильность. Зачем портить такую идеальную сделку сантиментами? Энджин отшатнулся, будто получил удар в солнечное сплетение. Его лицо исказилось от боли и непонимания. Он не мог вымолвить ни слова. И тогда Айлин рассмеялась. Громко, от всей души, так, что её смех эхом разнёсся над свалкой. Она схватилась за живот, выронив леденец. — О, боже! Ну и рожа! Видел бы ты себя сейчас! — она вытерла слёзы. — Идиот. Конечно «да». Он стоял, ошеломлённый, его мозг отказывался переваривать этот поворот. — Ч... что? — Я сказала «да», тупица, — она подошла к нему, её лицо смягчилось, хотя в глазах всё ещё играли искорки озорства. — Ты мне... ты мне давно уже не безразличен. Я это поняла, когда чуть не убила Августа за его шутки про тебя. Но, Энджин, я... я не умею строить «навсегда». Я ломаю вещи. Я сбегаю, когда становится слишком сложно или скучно. Я не лучший партнёр. А моя семья... они же сумасшедшие, ты сам видел. Он выдохнул. Охватил её лицо ладонями. — Твоя семья — прекрасна. Они шумные, весёлые, и они любят тебя так яростно, как только могут. А ты... ты заботливая. Ты чуткая, хоть и прячешь это за сарказмом. Ты умная. Невероятно. Сексуальная. Хорошая женщина. И я хочу попробовать. Вместе с тобой. Со всем твоим безумием. Она закрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. — Ладно. Попробуем. Но я предупреждала. Они вернулись домой, уже в сумерках, держась за руки — жест новый, непривычный, но твёрдый. В доме пахло не только химией, но и лекарственным отваром. На кухне, кроме Августа, что-то яростно штопавшего, и Эйши, читавшей книгу, сидела сама хозяйка безумия — Элис Стилз. Она пила свой вечерний чай из огромной кружки, её лысая голова и гигантские тёмно-фиолетовые глаза были повёрнуты к двери. Взгляд её был всевидящим, как у старого хищника. — А-а, молодожёны пожаловали! — протрубила она своим громким, из-за лекарств, голосом, который мог бы перекричать мотор отбойного молотка. — Нагуляли аппетит? Или, как водится у молодых, нагуляли другие потребности и теперь будете тут творить свои алхимические эксперименты на моей чистой кухне? Август, не отрываясь от штопки, но всем существом ощущая возможность подлить масла в огонь, тут же вклинился: — Ба, ты отстала от жизни! У нас тут не просто молодёжь! У нас — ЭПОХАЛЬНОЕ СОБЫТИЕ! Энджин, наш дорогой лидер, сегодня встал на колени среди мусора и попросил руку и сердце нашей неземной красавицы! А наша скромница сначала сделала вид, что он ей нужен только для полезных связей и секса с ядовитыми психами, довела беднягу до предынфарктного состояния, а потом — бац! — дала согласие! Слёзы, сопли, драма! Я уже мысленно пишу сценарий: «Любовь в условиях тотального загрязнения, или Как алхимик приручила уборщика»! Айлин замерла на пороге. По её лицу пробежала волна ярости, смущения и чего-то ещё. Он в очередной раз следил или подслушивал или как черт возьми Август это делает? Она отпустила руку Энджина. — АВГУСТ, Я СЕЙЧАС ВОЗЬМИ ТВОЙ МНОГОСТРАДАЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ УЧЁТА И ЗАСУНУ ТЕБЕ ЕГО ТАК ГЛУБОКО, ЧТО ТЫ БУДЕШЬ ПУКАТЬ КЛЕТЧАТКОЙ ДО КОНЦА СВОИХ ДНЕЙ! — заорала она так, что задребезжали склянки на полке. — ПОПРОБУЙ! У МЕНЯ ДЛЯ ЭТОГО ЕСТЬ СПЕЦИАЛЬНАЯ АНТИ-СЕСТРИНСКАЯ ИГОЛКА С ЯДОМ КОБРЫ И ПРИВКУСОМ ТВОЕГО САРКАЗМА! — не отставал Август, вскакивая и размахивая своим шилом. — ХВАТИТ ИГЛ, ДУРИЩЕ! У ТЕБЯ ИХ УЖЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МОЗГОВЫХ ИЗВИЛИН! — ЗАТО Я ИМИ ПОЛЬЗУЮСЬ, А ТЫ СВОИМИ ИЗВИЛИНАМИ ТОЛЬКО ПЛАНЫ ПО МИРОВОМУ ГОСПОДСТВУ СТРОИШЬ, ДА ЗАБЫВАЕШЬ ПОЕСТЬ! — ДЕТИ!!! — грохнула Элис, ударив своей массивной кружкой по столу с такой силой, что казалось, треснула сама Вселенная. Все мгновенно замолчали, повернувшись к ней. — РАЗРЕШИТЕ МНЕ, СТАРОМУ ВОРОНУ, ПОКАРКАТЬ! Айлин, это правда? — её огромные глаза уставились на внучку, излучая такую интенсивность, что, казалось, можно было бы проводить рентген. Айлин, всё ещё пылая от гнева на брата, с трудом перевела дыхание и кивнула, скрестив руки на груди. — Да, бабушка. Правда. Мы… будем вместе. Пытаться. На лице Элис произошла мгновенная метаморфоза. Морщины собрались в огромную, сияющую, почти беззубую улыбку. Она издала звук, средний между хриплым смехом и торжествующим клекотом. — НАКОНЕЦ-ТО! — проревела она, хлопнув себя по лысине. — Я УЖЕ ДУМАЛА, ТЫ ТАК И БУДЕШЬ ТАСКАТЬ ЭТИХ СЛЮНЯВЫХ, ПУСТОГОЛОВЫХ МУЖИЧИШЕК, КАК ПУСТЫЕ ПРОБИРКИ! А ТУТ — НАСТОЯЩИЙ МУЖИК! ИЗ УБОРЩИКОВ! С ТАТУИРОВКАМИ И ШРАМАМИ, КАК ПОЛОЖЕНО! ЭТО ЖЕ ГОРАЗДО ИНТЕРЕСНЕЕ, ЧЕМ ТВОИ ПРЕДЫДУЩИЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ С ОРГАНИЧЕСКОЙ ХИМИЕЙ И МУЖСКОЙ АНАТОМИЕЙ! ПОЗДРАВЛЯЮ! ЭЙША, НЕ СТОЙ СТОЛБОМ, НЕСИ МОЙ ВИШНЁВЫЙ ЛИКЁР, БУДЕМ ОТМЕЧАТЬ, ПОКА Я ЕЩЕ ЖИВА И МОГУ ВИДЕТЬ ЭТО ЧУДО! Август, почуяв, что бабушка на его стороне в плане веселья, тут же возобновил атаку: — Только, чур, ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ звукоизоляция в её комнату! И запасные ушные пробки для всех жильцов! А то с их-то темпераментом и твоими, ба, слуховыми аппаратами, мы все либо оглохнем, либо решим, что начался мусорный шторм и пора в укрытие! Энджин, ты готов к тому, что тебя будут будить не петухи, а рёв моей сестры: «КОФЕЕЕ! ГДЕ МОЙ ЧЁРТОВ КОФЕ, Я УМИРАЮ ОТ БЕССОННИЦЫ И ГЛУПОСТИ ОКРУЖАЮЩИХ»?! — ЛУЧШЕ КРИКАМИ, ЧЕМ ТВОИМ УТРЕННИМ ДЫХАНИЕМ, КОТОРЫМ МОЖНО НЕ ТОЛЬКО РАЗБУДИТЬ, НО И ОТРАВИТЬ МУСОРНОЕ ЧУДОВИЩЕ НА РАССТОЯНИИ КИЛОМЕТРА! — парировала Айлин, но её тон уже был не столько яростным, сколько привычно-раздражённым. — МОЁ ДЫХАНИЕ — ЭТО АРОМАТ ГЕНИЯ И НОЧНЫХ БДЕНИЙ НАД ШЕДЕВРАМИ! А ИЗ ТВОЕЙ КОМНАТЫ ВЕЕТ ТОСКОЙ, ФОРМАЛЬДЕГИДОМ И РАЗОЧАРОВАНИЕМ В ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ! — ХОТЯ БЫ Я ЧИСТЮЛЯ! У ТЕБЯ В МАСТЕРСКОЙ УЖЕ САМОЗАРОДИЛАСЬ НОВАЯ ФОРМА ЖИЗНИ В ВИДЕ ПУШИСТОЙ ПЛЕСЕНИ, И ОНА, КАЖЕТСЯ, УМНЕЕ ТЕБЯ — ХОТЯ БЫ МОЛЧИТ! — ЭТО МОЙ МУЗ! ОН ВДОХНОВЛЯЕТ МЕНЯ НА СМЕЛЫЕ ФАСОНЫ! А ТВОИ «МУЗЫ» — ЭТО ОБОСРАВШИЕСЯ ПРОБИРКИ И БЫВШИЕ УХАЖЁРЫ, КОТОРЫХ ТЫ ВЫШВЫРИВАЕШЬ ЗА ПОРОГ! Эйша, наливавшая треморными руками ликёр в хрустальные рюмочки, взвизгнула: — П-пожалуйста, хватит! Бабушка, они опять! Но Элис, подняв свою рюмку, лишь хохотала, её старческое тело тряслось от смеха. — ПУСТЬ РУГАЮТСЯ! ПОКА ОРУТ — ЗНАЧИТ, ЖИВЫ! И ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА! ЭТО ЖЕ СЕМЕЙНАЯ ТРАДИЦИЯ! НА, ЭНДЖИН, ВЫПЕЙ, ТЕПЕРЬ ТЫ НАШ! ПРИВЫКАЙ К ФОНУ! Энджин принял рюмку. Он сидел за столом, и его взгляд скользил по лицам: по хохотавшей, беззубой Элис, по оравшим, жестикулирующим брату и сестре, по Эйше, которая, наконец, сдалась и, заливаясь краской, просто накрыла уши ладонями. И в этот момент, среди этого оглушительного, абсурдного, прекрасного хаоса, его накрыло волной абсолютной, непоколебимой ясности. Этот вихрь криков, запахов, безумных талантов и исковерканной, но бездонной любви — это уже его семья. Его крепость. Его дом, пахнущий химией, беконом, лекарствами и жизнью. Он поймал взгляд Айлин, которая, оторвавшись на секунду от перепалки с братом, увидела его лицо. Она замолчала, её разноцветные глаза — зелёный и карий — смягчились. Она незаметно, под столом, нашла его руку и сжала её. Крепко. Не как любовница. Как партнёр. Как сообщник в этом безумии. Энджин поднял рюмку, перекрыв на секунду голос Августа. — За семью, — сказал он громко и чётко. И выпил. Горький, сладкий, ядрёный ликёр обжёг горло. Но это было лучшее, что он пил в жизни. Август на секунду умолк, потом фыркнул: — Ну, если уж ты такой семьянин, то звукоизоляцию ставить будешь за свой счёт, жених! Айлин тут же вскипела снова, и круг замкнулся. Но теперь Энджин лишь улыбался, слушая эту музыку своего нового дома. Он был дома.