Не трогай моих птенцов

Жизнь в доме Стилзов никогда не была спокойной, но наступил период относительного затишья, которое громко объявило о своём конце. Бро Санта, лидер команды «Child», получил срочное задание в Ничейной земле «Пента», и его интуиция, которая редко подводила, шептала, что ему понадобится не просто боец, а тактик и тяжелая артиллерия. Он попросил Энджина. Почти одновременно у Элис Стилз закончился её «отпуск», как она громко называла пребывание в доме внуков. — Меня ждут пациенты! — рявкнула она, собирая свой огромный, набитый инструментами и образцами, саквояж. — У вас тут хорошо, шумно, весело, но моя клиника без меня развалится! Там люди умирают от скуки и заражения, а не от криков идиотов! — Она бросила прощальный взгляд на Августа и Айлин, которые как раз выясняли, чья очередь мыть посуду с помощью метания губок. — Не убейте друг друга до моего возвращения. И пользуйтесь презервативами, я не хочу нянчиться с правнуками раньше времени! — И с этим, хлопнув дверью, она укатила в свою одинокую квартиру при больнице. Тишина, воцарившаяся после её отъезда, была звенящей и подозрительной. Её нарушил визит Бро. Высокий, молчаливый, с печальными глазами, он стоял на пороге с тремя своими подопечными: Дир, не отрывая от рта соску, смотрел на Айлин оценивающим, почти враждебным взглядом; Гита, в своём костюме кайдзю, радостно махала хвостом, увидев знакомую; а Рудо, уже отошедший от действия катализатора, но всё ещё бледный, стоял сзади. С ними была Ремлин Тисарк, нынешний заклинатель Канвас-Тауна, которую Бро подобрал по пути — рыжый, взъерошенный подросток с оливково-зелёными глазами, полными любопытства. — Задание, — просто сказал Бро. — На неделю, может, дольше. Их не с кем оставить. Дир не доверяет никому, кроме меня, Гиту могут принять за настоящее чудовище и застрелить, Рудо… он ещё не до конца восстановился. Ремлин тоже без присмотра. Можно их… оставить здесь? Под присмотром? Все взгляды устремились на Айлин. Она стояла, скрестив руки, её лицо было каменной маской. — Нет. — Айлин… — начал Энджин. — Нет, — повторила она, ещё резче. — Я не нянька. Я не люблю детей. Они шумные, липкие, ломают вещи и задают глупые вопросы. У меня работа. Опыты. У меня тут не питомник для юных уборщиков и их питомцев. — Она бросила взгляд на Дира, который в ответ сузил глаза и издал негромкий, предупреждающий рык. Бро выглядел несчастным. Энджин вздохнул. Август, наблюдавший со стороны с чашкой кофе, фыркнул. — Да ладно тебе, сестрёнка. Ты же с мусорными тварями управляешься. Чем дети хуже? Хотя… стой, они действительно могут быть хуже. — Заткнись, Август, — огрызнулась Айлин, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Она смотрела на Рудо — на его шрамы, на тень в глазах, слишком взрослую для его возраста. Видела, как Гита неуверенно жмётся к ноге Бро. Даже Дир, при всей своей угрюмости, был просто… ребёнком, запертым в теле и роли, которые ему навязали. Эйша тихо прошептала: — Айлин… они же просто поживут тут немного. Я помогу. — У тебя смена в лазарете через три часа, — отрезала Айлин. Потом она выдохнула, и её плечи опустились. — Чёрт. Ладно. Но условия! Никакого доступа к моей основной лаборатории! Никакого прикасания к склянкам без спроса! И если кто-то что-то сломает, сожжёт или растворит — отвечает Бро, и я вычту это из его следующей зарплаты за снаряжение! Понятно? Бро кивнул, явно облегчённый. Он быстро проинструктировал детей, пожимал руку Энджину, и они ушли, оставив в доме Стилзов непривычно тихую, но напряжённую атмосферу. Первый день Айлин вела себя, как ледяная комендантша. — Вот дом. Вот кухня. Вот туалет. Не шумите, не лезьте, где не надо, — бросила она, указывая пальцем. — Еда в холодильнике, грейте сами. Я занята. — И удалилась в свою комнату, громко хлопнув дверью. Но долго сидеть взаперти она не смогла. Её любопытство, та самая черта учёного, что двигала ею по жизни, взяло верх. Она приоткрыла дверь и стала наблюдать. В гостиной Ремлин, сияя от восторга, показывала другим, как рисовать меловые граффити прямо на специально принесённом большом листе старого баннера. Её «Перо»-джинки светилось мягким светом, создавая в воздухе сияющие, невесомые эскизы. Рудо, с сосредоточенным видом, пытался повторить линии, но у него получались угловатые, резкие штрихи. Гита, сняв костюм-кайдзю до пояса, увлечённо рисовала что-то, отдалённо напоминающее взрыв, всеми цветами сразу. Дир… Дир сидел в стороне, с соской во рту, но его глаза, эти квадратные зрачки, внимательно следили за движениями Ремлин. Потом они нашли её книжные полки. Не научные фолианты, а старые, потрёпанные приключенческие романы и атласы мира, какие-то из которых сохранились еще с детства Айлин. Они устроились на полу, листая страницы, и Рудо тихо, но уверенно начал читать вслух отрывок про морские путешествия. Айлин заметила, как его голос крепнет, как он находит в словах отголоски другой, не мусорной жизни. Потом они добрались до полок с безобидными склянками — теми, где хранились сушёные травы, блёстки, безопасные пигменты. Они рассматривали их, перешёптываясь, а Ремлин что-то оживлённо объясняла про свойства растений. Айлин наблюдала за этой тихой, сосредоточенной жизнью, и что-то в её каменном сердце дрогнуло. Она увидела не «детей», а маленьких выживших, таких же, какими были она, Август и Эйша когда-то. У каждого — свои шрамы, свои страхи, свой странный дар. И они вели себя… прилично. Почти не шумели. И смотрели на её мир с таким чистым, ненасытным любопытством, которого она давно не видела во взглядах взрослых. К вечеру она не выдержала. Вышла на кухню, хмуро прошла мимо них, гремя посудой. Через полчаса она поставила на стол в гостиной огромное блюдо. На нём дымились тёплые, только что из духовки, булочки с корицей, и стояла миска со свежими, немыслимо сочными ягодами — малиной, смородиной, чем-то, что отдалённо напоминало клубнику. Все четверо замерли, уставившись на угощение, как на чудо. — Это… откуда? — прошептал Рудо. Сладости на Земле были редкостью, а свежие ягоды — легендой. — Ешьте, пока не остыло, — буркнула Айлин, отворачиваясь и делая вид, что проверяет температуру на термометре за окном. — И не крошите на ковёр. Они набросились на еду с тихими возгласами восторга. Даже Дир взял булочку и откусил крошечный кусочек. Его глаза на секунду округлились, и он принялся есть медленно, но с невероятным сосредоточением. — Можно… можно ещё? — робко спросила Гита, облизывая пальцы, испачканные ягодным соком. Айлин вздохнула, потерла переносицу. Потом махнула рукой. — Ладно. Идёмте. Покажу вам одну… штуку. Но это секрет. Большой секрет. Кто проболтается — тому я язык этим же секретом и прижгу. Она повела их не на улицу, а вглубь дома, в старый чулан, заваленный хламом. Отодвинула несколько половиц с потайным механизмом (Август делал), открыв люк с лестницей, ведущей вниз. Внизу пахло землёй, сыростью и… жизнью. Она щёлкнула выключателем, и зажглись фитолампы, излучающие мягкий розоватый свет. Перед ними открылся подземный сад. Это был не оазис в классическом понимании — слишком много тут было гидропонных установок, проводов, систем фильтрации воздуха. Но под искусственным солнцем росли не только лекарственные травы в строгих рядах. Здесь были кусты с теми самыми ягодами, карликовые фруктовые деревья, грядки с овощами, которые давно не видели на поверхности. Воздух был чистым, влажным и пьянящим. — Это… это невозможно, — прошептала Ремлин, её глаза светились, как у ребёнка в сказке. — Возможно, если знать химию, биологию и иметь доступ к чистой воде и семенному банку бабушки Элис, — сухо сказала Айлин. — И… помощника. Эй, старина, вылезай. Из-за одного из кустов, кряхтя, поднялась массивная фигура Делмона. Он вытирал руки о брюки. — А, Айлин. Привела новобранцев в нашу цитадель зелени? — он улыбнулся своей доброй, немного усталой улыбкой. — Я как раз полив заканчиваю. — предстал перед детьми Делмон. — Я тут… садовником подрабатываю. Айлин мозги, я — мышцы и вода. — Он показал шланг-джинки, висевший у него на поясе. Дети, заворожённые, ходили между грядок, осторожно трогали листья, нюхали цветы. Для них, выросших среди ржавчины и токсичных пустошей, это была магия. Айлин, наблюдая за ними, впервые за долгое время почувствовала не раздражение, а… гордость. Это было её творение. Её маленькая победа над мёртвой планетой. На следующий день она, скрипя зубами, повела их на рынок за «нормальной едой, а не одними булками». Она шла впереди, как суровый пастух, а четверо детей следовали за ней, глаза разбегались от обилия непривычных вещей. Именно там, у прилавка со старыми механизмами, всё и случилось. Какой-то типичный для окраин громила, учуяв, что дети, похоже, одни (Айлин в своих мешковатых одеждах и с белыми волосами могла сойти за странную, но не опасную девчонку), решил, что Рудо и Ремлин — лёгкая добыча. Он схватил Рудо за шиворот. — Эй, пацан, кошелёк быстренько, а то… Он не закончил. Айлин, которая была в двух шагах, даже не раздумывала. Она схватила валявшуюся рядом ржавую водопроводную трубу, нанесла на ладонь мазь из кармана и в одно движение превратила её в тяжёлую, блестящую металлическую биту. Её глаза вспыхнули золотом. — ОТПУСТИ ЕГО, ГОВНО ЗАСТЫВШЕЕ КУСКОМ НА ТРУСАХ СВОЕЙ МАТЕРИ! — заорала она таким рёвом, от которого вздрогнули даже продавцы. — Я ТЕБЯ САМА ПЕРЕРАБОТАЮ В ОТХОДЫ, СУКА, РУКИ ОТ МОИХ ДЕТЕЙ УБЕРИ, ПРЕДАТЕЛЬ СПЕРМОТОЗОИДОВ! И она, не дожидаясь ответа, со всего размаха, с душераздирающим свистом, ударила громилу битой по боку. Тот с выпученными глазами отлетел на три метра, рухнул на прилавок с глиняными горшками и затих. На рынке воцарилась мёртвая тишина. Айлин, тяжело дыша, ещё секунду держала биту, потом та превратилась обратно в трубу, и она бросила её с презрением. — Пошли домой, — сказала она детям ледяным тоном, но её рука, протянутая, чтобы поправить воротник Рудо, дрожала. — Здесь слишком много мусора. Дома, когда слухи об инциденте дошли до Августа, он не упустил момента. — О-хо-хо! — завёл он, заходя на кухню, где Айлин с невероятной концентрацией резала овощи с подземной грядки. — Слышал, наша нежная фея-крестная сегодня на рынке устроила бейсбольную битву с одним неудачником. «Мои дети», кажется? Быстро переквалифицировалась из «я их не люблю» в мать-медведицу. Может, тебе фартук с надписью «Не трогай моих птенцов» сшить? А то битой не везде удобно. Айлин, не отрываясь от лука, который она шинковала с пугающей скоростью, процедила сквозь зубы: — Август, следующее слово — и этот лук отправится не в суп, а в твою глотку. И это будет не «бита», а «инструмент для введения клетчатки в пищевод идиота». — Ой, боюсь-боюсь! — засмеялся он, но ретировался, помахивая на прощанье выкройкой. Дни текли. Айлин всё больше оттаивала. Она не заметила, как сама вовлеклась. Она показала Ремлин, как делать безопасные краски из минералов и растений. Научила Рудо основам химии на примере простейших реактивов (под строжайшим контролем). Помогла Гите починить молнию на её костюме кайдзю, объяснив принцип работы застёжки. Даже с Диром нашла общий язык — она просто оставляла ему сложные механические головоломки, которые находила в хламе, и он, рыча и хмурясь, часами их собирал. А вечерами они все вместе что-то готовили — то зелья-антисептики (под её присмотром), то те же самые булочки. Дом наполнился не криками, а тихим гулом общения, смехом Гиты, сосредоточенным бормотанием Ремлин и редкими, но ценными одобрительными «хмыками» Дира. Прошла неделя. Поздней ночью, когда дети, измотанные за день, спали в гостиной на разложенных матрасах и пледах, в дом вернулся Энджин. Он был один. Задание прошло тяжело — шрам от нового вида ядовитой слизи тянулся через всю грудь, повязка на плече пропиталась сукровицей. Он был смертельно уставшим, грязным и первым делом хотел найти Айлин, чтобы та, ругаясь, тщательно, обработала раны. Он зашёл в гостиную и замер. Под тусклым светом ночника на огромном пледе, заваленном карандашами, клочками бумаги, нитками и какими-то склеенными из хлама фигурками, спала вся компания. В центре, прислонившись к дивану, спала Айлин. Её белые волосы растрепались и падали на плечи. На её коленях, свернувшись калачиком, храпела Гита. Справа к ней прижался, уткнувшись лбом в её бок, Рудо, его лицо впервые за долгое время было без морщин напряжения. Слева, почти на её ногах, раскинувшись, как кот, лежала Ремлин, в руке у неё зажат угольный карандаш. И даже Дир, этот вечный сторож, сидел, прислонившись к её бедру, его голова склонилась набок, соска едва держалась во рту. Они спали, как отряд после долгого похода. Айлин одной рукой бессознательно обнимала Рудо, а другая лежала на голове Ремлин. Выражение её лица было безмятежным, умиротворённым, каким Энджин никогда не видел. Все её маски — саркастичная, холодная, яростная — спали. Он почувствовал, как что-то тёплое и огромное распирает ему грудь. Боль от ран, усталость — всё отступило. Он осторожно, боясь разбудить, снял с вешалки плед, накрыл им всех пятерых, поправил уголок у Дира. Потом просто сел в кресло напротив и смотрел. Смотрел на эту картину — свою жёсткую, циничную алхимичку, превратившуюся в центр притяжения для этих сломанных, но сильных детей. Он не стал её будить. Его раны могли подождать до утра. Утро, как и полагается в этом доме, началось не с тишины. Айлин проснулась от того, что Гита во сне дёрнула её за волосы. Она открыла глаза, увидела разбросанных вокруг детей, вспомнила, где она, и… её взгляд упал на Энджина, спящего в кресле с открытой раной на груди. Она осторожно высвободилась, накрыла детей пледом получше и встала. — Энджин, — тихо позвала она, подойдя и касаясь его плеча. Он открыл глаза. — Почему ты меня не разбудил? — её голос был шёпотом, но в нём уже закипало раздражение. — Ты истекаешь кровью, идиот! — Ты спала, — просто сказал он, улыбаясь. — Вы все так хорошо спали. — А ТЕПЕРЬ ТЫ МОЖЕШЬ ЗАСНУТЬ ВЕЧНЫМ СНОМ ОТ ЗАРАЖЕНИЯ КРОВИ! — уже на полную громкость рявкнула она, таща его за руку в ванную. — СНИМАЙ ВСЁ! БЫСТРО! КТО ТЕБЯ ТАК ПЕРЕВЯЗАЛ, ИДИОТА ИЗ ИДИОТОВ? ЭТО ЖЕ НЕ ПЕРЕВЯЗКА, ЭТО ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ МЕДИЦИНЫ! Дети проснулись от её криков и, протирая глаза, смотрели на представление. В дверях появился Август с чашкой кофе. — О, семейная идиллия! — возвестил он. — Мамочка заботится о папочке, а детки наблюдают! Ну что, Энджин, почувствовал всю прелесть жизни с нашей крикуньей? Она же тебя сейчас не перевяжет, а забальзамирует на месте с криками о твоей тупости! — ЗАТКНИСЬ, АВГУСТ! — орала Айлин из ванной, где уже звенели склянки. — ЭТО ВСЕ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ВЫ, МУЖЧИНЫ, ДУМАЕТЕ, ЧТО ДОСТАТОЧНО ПЛЮНУТЬ НА РАНУ И ЗАЛЕПИТЬ ГРЯЗНОЙ ТРЯПИЦЕЙ! Я ИЗ ВАС ВСЕХ ВЫЖМУ РАЗУМ, КАК ГУБКУ, И ВЫЖГУ ЕГО КИСЛОТОЙ! — Зато я шью красиво! — парировал Август. — И ЗАШЬЁШЬ СЕБЕ РОТ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ! Энджин, сидя на краю ванны и покорно терпя её яростную, но исключительно аккуратную обработку, смотрел, как дети — Рудо, Ремлин, Гита и даже Дир — сгрудились в дверях и смотрят на эту сцену. И они смеялись. Не злобно, не испуганно. А так, как смеются дети, видя, как взрослые ведут себя, как большие, крикливые, но в глубине души забавные дети. Рудо прятал улыбку в ладонь, Ремлин хихикала, Гита смеялась открыто, а у Дира уголки рта дёрнулись в подобии усмешки. Энджин поймал взгляд Айлин. Она, вся в гневе и концентрации, вдруг увидела смеющихся детей. Увидела его улыбку. Услышала подъёбки брата. И что-то в ней сломалось. Не гнев. А стена. Она фыркнула, пытаясь сохранить суровость, но не смогла. Её губы дрогнули, и она сама тихо рассмеялась, продолжая накладывать стерильную повязку. — Чокнутые, — пробормотала она, но в её голосе не было злобы. Была… теплота. — Все вы кругом чокнутые. И вы, — она кивнула на детей, — тоже уже заражены этим безумием. Поздно вас лечить. Энджин, поймав её руку, поцеловал её в запястье, прямо над линией, где заканчивалась мазь-джинки. — Спасибо, — тихо сказал он. — За всё. Она вырвала руку, покраснев. — Дурак. Иди завтракать. Все идите! А то еда остынет. И они пошли — крикливая, растрёпанная семья Стилзов, пополнившаяся на неделю ещё на четверо душ. И Энджин шёл среди них, с болью в боку, но с невероятной лёгкостью в сердце. Он смотрел на Айлин, которая уже отчитывала Гиту за то, что та наступила на хвост Полночи, и думал, что, возможно, «навсегда» — это не про тишину и покой. Это про вот этот шумный, сумасшедший, пахнущий землёй, лекарствами и домашней выпечкой дом, где даже самая колючая из алхимичек тайно растит сад и защищает своих птенцов битой из водопроводной трубы. И это было лучшее «навсегда», о котором он мог мечтать.