Операция "помири идиотов"

Идиллия, как и всё на Земле, оказалась хрупкой. Ссора между Энджином и Айлин назревала исподволь, как инфекция. Повод был до смешного бытовым — он, уставший после трёхдневного рейда, забыл передать ей редкий реагент, который обещал привезти. Реагент разбился в сумке при стычке с Джамби. Она, потратившая неделю на подготовку эксперимента, зависящего от этого компонента, взорвалась. Он, измотанный и раздражённый её, как ему показалось, неспособностью понять, что на задании бывает всякое, ответил резко. Слова задели за живое, всплыли старые обиды и страхи — её про «полезные связи», его про «вечную иронию и холод». Громко, яростно, со взаимными обвинениями, которые резали хуже ножа Джаббера, они разругались в её лаборатории так, что с полок попадали склянки. — Может, тебе и правда лучше с теми, кто ценит простые вещи?! — крикнул в конце Энджин, имея в виду её прошлые «эксперименты», и тут же пожалел, но было поздно. Лицо Айлин стало абсолютно белым, даже губы побелели. — Вон из моего дома, — прошипела она ледяным тоном, в котором не было ни капли её обычной ярости. Была только пустота. — И не возвращайся, пока не научишься отличать работу от предательства. Он ушёл. Вернулся в свою комнату в штабе. Первые дни злился, оправдывал себя. Потом злость сменилась тяжёлой, свинцовой тоской. Он стал частым гостем в баре для уборщиков. Сидел в углу, курил одну сигарету за другой (уже не эстетично, а с отчаянной, нервной жадностью), пил что покрепче и молча смотрел в стену. От него пахло табаком, перегаром и немой болью. Риё пыталась подбодрить, Занка молча садился рядом, но Энджин отмахивался. Бро Санта, вернувшийся с задания, лишь тяжело вздыхал, глядя на него. В доме Стилзов буря сменилась ледниковым периодом. Айлин не орала. Она молчала. Зловеще, непривычно молчала. Она с головой ушла в работу, но теперь её опыты приобрели лихорадочный, почти саморазрушительный характер. Она забывала есть, спала урывками прямо в лаборатории над книгами, а когда выходила, то от неё пахло не просто химикатами, а коктейлем из агрессивных кислот и чего-то горького, как полынь. Она чаще курила сама — резко, с глубокими затяжками, стоя у окна и глядя в пустоту. Август сначала подкалывал («Что, любовная лодка разбилась о быт?»), но, получив в ответ не яростную отповедь, а ледяной, безжизненный взгляд, притих. Эйша ходила на цыпочках и пыталась готовить её любимые синабоны, но Айлин ела их машинально, не замечая вкуса. Дети — Рудо, Дир, Гита и Ремлин, которые теперь частенько бывали в доме, — всё заметили. Тишина вместо криков, холод вместо привычного жара стычек. Они видели, как Энджин, раз в пару дней заезжая забрать какую-то вещь, избегает смотреть на Айлин, а та делает вид, что его не существует. Атмосфера стала невыносимой. Они устроили допрос Августу, запершись с ним в мастерской. — Что случилось? — требовательно спросил Рудо, привыкший к прямым вопросам. Август, не поднимая глаз от вышивки на новом плаще, вздохнул. — Взрослые идиотизмы. Он что-то не привёз, она что-то не простила, слова наговорили друг другу такие, что даже мне было неловко их подслушивать через стенку. Теперь оба страдают по-своему: он — как побитый пёс в баре, она — как призрак в лаборатории. Патовая ситуация. Дети переглянулись. Ситуация требовала вмешательства. Они разработали план. План «А»: Неловкое воссоединение. Стратегия: Заманить обоих в одно место под благовидным предлогом и оставить наедине, надеясь, что природа возьмёт своё. Исполнение: Ремлин, краснея, сказала Айлин, что хочет показать ей новый вид защитных чар, но стесняется посторонних, и попросила прийти в заброшенный склад у штаба. Гита, виляя хвостом, сообщила Энджину, что на том же складе видели странное, неагрессивное Джамби, которое он, как лидер, должен оценить. Оба, подозрительные, но не ожидающие подвоха от детей, пришли. Они встретились посреди пустого цеха. — Ты? — холодно спросила Айлин. — Дети, — просто сказал Энджин, всё поняв. Они постояли минуту в гробовом молчании, обменялись кипящими от обид взглядами и разошлись в разные стороны, даже не попытавшись заговорить. План провалился. План «Б»: Искусственное создание кризиса. Стратегия: Инсценировать опасность для одного из них, чтобы второй бросился на помощь, и чувства перевесили обиды. Исполнение: Дир, с его талантом к пантомиме, изобразил перед Энджином, будто Айлин попала в беду на свалке (он показывал пальцем, хватал себя за горло, падал). Энджин, побледнев, рванул на мотоцикле. Тем временем Рудо рассказал Айлин, что Энджин, пьяный, упал с лестницы в штабе и сильно рассек голову (Рудо даже размазал по лицу немного кетчупа для правдоподобности). Айлин, забыв про гордость, схватила аптечку и помчалась туда. Они встретились на полпути. Энджин, увидев её целую и невредимую, понял обман. Айлин, заметив его трезвое и здоровое состояние, тоже всё осознала. — Вы что, с ума сошли? — рявкнул Энджин, обращаясь к притаившимся в кустах детям. — Это низко даже для вас, — ледяным тоном сказала Айлин. Она развернулась и ушла. Он уехал в другую сторону. План с треском провалился. Дети получили выговор от обоих. План «В»: Шантаж слезами. Стратегия: Давить на жалость, показать, как их ссора ранит невинных. Исполнение: Они устроили в гостиной у Стилзов спектакль. Ремлин и Гита притворно плакали, обнимая друг друга, и говорили: «Мы больше не хотим, чтобы вы ругались! Мы вас любим!» Рудо мрачно стоял в стороне, Дир смотрел осуждающе. Айлин, вышедшая за кофе, остановилась и посмотрела на них. На её лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на раскаяние. Но затем её губы сжались. — Эмоциональный шантаж — самое подлое оружие, — сказала она тихо. — Не уподобляйтесь взрослым идиотам. — И ушла в лабораторию, хлопнув дверью. Энджин, которому позвонил взволнованный Рудо, примчался, но застал только расстроенных детей. — Она права, — устало сказал он, опускаясь на стул. — Не втягивайтесь в это. Это наша проблема. — Он ушёл, и в его спине читалась такая беспомощность, что у детей опустились руки. Они отчаялись. Казалось, эти два упрямых, раненых человека никогда не сойдутся. И тут, вечером третьего дня их отчаяния, Август, заглянув в лабораторию сестры, не нашёл её там. На столе лежала записка, нацарапанная на обрывке: «Ушла на северную свалку. Изучаю аномальный рост. Вернусь к утру. А.» Август нахмурился. «Утром» было уже двенадцать часов назад. Он вышел к детям, которые мрачно играли в карты. — Эй, отродье, — сказал он без привычной издевки. — Вы мою сестру не видели? — Нет, — ответил Рудо. — Она говорила, что уходит? — Да. И не вернулась. — В голосе Августа впервые зазвучала тревога, которую он не мог скрыть. Этого было достаточно. Дети, как по команде, сорвались с места. Они не пошли, а побежали. Бежали через весь район к штабу уборщиков, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих. Ворвались в бар, где Энджин в очередной раз тупо смотрел в стакан. — Энджин! — задыхаясь, выпалил Рудо. — Айлин! Она на свалке! Её нет с вчерашнего утра! Энджин поднял на него глаза. Сначала в них было только пьяное отупение. Потом слова проникли в сознание. Тревога. Паника. Чистая, животная паника вытеснила всё — и обиду, и гордость, и усталость. Он вскочил так, что стул с грохотом упал. — Где? Северная? — Его голос был хриплым, но твёрдым. Он уже бежал к выходу, на ходу хватая своё пальто и умбрелкер. — Мы с тобой! — крикнул Рудо, и дети, не спрашивая разрешения, бросились за ним. Северная свалка была особенно мерзким местом — здесь скапливались химические и биологические отходы. Воздух был густым и едким, даже маски плохо справлялись. Они вошли в зону, и почти сразу на них напали Джамби — склизкие, бесформенные существа из спрессованных отходов и биомассы. Энджин, холодный и собранный, шёл впереди, его зонт-джинки работал как смертоносный вентилятор, рассекая тварей. Рудо, с его перчатками, превращал обломки в летающие лезвия и копья. Дир, молчаливый и яростный, носился по флангам, его соска-джинки заставляла его удары становиться с каждым разом всё сокрушительнее — он ломал тварям «позвоночники» одним ударом кулака. Гита, превратившись в кайдзю, давила мелких тварей и отвлекала крупных. Ремлин рисовала на мусоре защитные символы, создавая кратковременные барьеры от кислотных брызг. Они продвигались вглубь, зовя её имя. Страх сжимал их сердца сильнее, чем любая тварь. Что, если они опоздали? Что, если Джаббер или кто-то ещё? Что, если она просто… И тогда они вышли на небольшую, относительно чистую поляну среди гор мусора. И увидели её. Айлин сидела на поваленном металлическом баке, совершенно спокойная. Перед ней на импровизированном столике из ржавой плиты стояли её колба, микроскоп, собранный из хлама, и несколько пробирок. Она что-то записывала в блокнот, её белые волосы были собраны в практичный хвост, на лице — сосредоточенное выражение учёного. Рядом, на странном, пульсирующем фиолетовым светом грибе величиной с табурет, росли какие-то кристаллы. От неё не веяло ни паникой, ни отчаянием. Только глубокой поглощённостью. Она услышала шум и подняла голову. Увидела их: потрёпанных, грязных, дышащих как паровозы, с лицами, искажёнными страхом и облегчением. Её разноцветные глаза широко раскрылись от чистого, неподдельного удивления. — Что вы все здесь делаете? — спросила она, как будто они встретились в библиотеке. Наступила секунда абсолютной тишины. Потом Энджин издал звук, средний между рычанием и стоном. Он сделал шаг вперёд. — ЧТО МЫ ДЕЛАЕМ? — заорал он так, что, казалось, с ближайшей кучи посыпался мусор. — ТЫ ПРОПАЛА НА СУТКИ! У ТЕБЯ НЕТ ЧОКЕРА ЗДЕСЬ! МЫ ДУМАЛИ, ТЫ УМЕРЛА! МЫ ПОЛСВАЛКИ ПРОЧЕСАЛИ, СТО ТВАРЕЙ ПЕРЕБИЛИ! Айлин нахмурилась, отложив блокнот. — Я оставила записку. Я сказала «к утру». Утро — понятие растяжимое при изучении споровых с регенеративными свойствами. И отойди от гриба, ты своим рёвом нарушаешь стерильность поля! — НАХЕР ТВОЮ СТЕРИЛЬНОСТЬ! — Энджин был вне себя. Весь накопленный страх, тоска, обида — всё вырвалось наруху. — ТЫ ВСЕХ НАС ДО СМЕРТИ НАПУГАЛА! ДЕТИ ИЗ-ЗА ТЕБЯ СЮДА ПОЛЕЗЛИ! — А Я ИХ НЕ ПРОСИЛА! И ТЕБЯ ТОЖЕ! — вскочила и она, её собственные нервы, истончённые неделей молчаливой ярости и бессонницы, не выдержали. — Я РАБОТАЮ! МНЕ НУЖНО БЫЛО УЙТИ, ЧТОБЫ НЕ ВИДЕТЬ… ЧТОБЫ НЕ ДУМАТЬ! А ВЫ ВСЕ ТУТ СВАЛИЛИСЬ, КАК ГРЯЗНЫЕ, КРИЧАЩИЕ СОБАКИ! Они стояли друг напротив друга, оба грязные, оба искажённые гневом и болью, снова в самом эпицентре ссоры. И тогда случилось то, чего не добились все детские планы. Раздался тихий всхлип. Потом другой. Ремлин и Гита не выдержали. Напряжение, страх за неё, беспомощность, неделя проваленных попыток помирить их — всё это вылилось наружу. Они заплакали. Не театрально, как в плане «В», а по-настоящему. Тихие, горькие, детские слёзы потекли по грязным щекам Ремлин. Гита, съёжившись, громко разрыдалась, уткнувшись лицом в лапы своего костюма. — Х-хватит… — всхлипнула Ремлин. — П-пожалуйста… Мы уже… мы уже неделю пытаемся вас помирить… и вы всё равно ругаетесь… Мы не переживём, если вы расстанетесь… Вы же… вы же наша семья… Рудо стоял, сжав кулаки, его лицо было жёстким, но в глазах стояла та же боль. Дир издал низкий, тоскливый звук, похожий на вой раненого зверя. Энджин и Айлин замерли, оглушённые не криками друг друга, а этим тихим плачем. Они обернулись, увидели этих детей — этих сильных, странных, выживших детей, которые сейчас выглядели просто напуганными, одинокими малышами. И что-то внутри них обоих, та самая упрямая, раненная обидами стена, рухнула. Не из-за аргументов, а из-за этой простой, страшной правды: их безумие уже стало домом не только для них самих. Оно согревало и этих потерянных птенцов. Айлин первой опустила глаза. Она вытерла ладонью лицо, оставив грязную полосу. — О, чёрт… — прошептала она. — Ребята… Энджин выдохнул, и весь его гнев ушёл, оставив только усталость и стыд. Он опустился на колено перед Гитой и Ремлин. — Эй… не надо. Всё в порядке. Но они плакали. И тогда Айлин, не глядя на Энджина, сказала тихо, но чётко: — Ладно. Хватит. Мы… мы дураки. Оба. — Она подошла, присела рядом с детьми и неловко, но искренне обняла их обоих за плечи. — Перестаньте реветь. Вы же сильнее этого. Энджин встал, подошёл к ней. Не для ссоры. Он просто протянул руку. Она посмотрела на неё, потом на его лицо. Вздохнула и взяла её. Помощь была не нужна, но жест значил всё. — Пошли домой, — сказал он хрипло. — Это место всё равно воняет. — Мой гриб, — попыталась возразить Айлин, но без прежнего огня. — Завтра приедешь за ним с охраной. Сейчас — домой. Они шли обратно молча, но теперь это не была враждебная тишина. Это было усталое, тяжелое, но общее молчание людей, которые прошли через бурю и нашли друг друга в её эпицентре. Дети шли между ними, теперь уже просто уставшие, но с просветлевшими лицами. Дома Август, увидев их грязную, но целую и, что важнее, вместе идущую кавалькаду, лишь поднял бровь. — Нашёл, значит, свою принцессу в мусорной башне, принц? — Но в его голосе не было насмешки, только облегчение. Айлин, не отвечая, прошла на кухню. Она и Энджин, молча, как хорошо сработавшаяся команда, начали готовить еду. Не просто ужин, а пир: ягоды из подземного сада, горячие булки, жареное мясо, сладкий чай. Они накормили детей, усадили их всех в гостиной, укутали в пледы. Дети ели молча, но их глаза уже светились миром. Потом они, одни за другим, стали засыпать прямо там, на пледах, как в тот раз. На этот раз Энджин и Айлин уложили их аккуратно, накрыли и вышли на кухню. Они сидели за столом, пили чай. Ссора висела в воздухе, но теперь о ней можно было говорить. — Я… я не хотела, чтобы ты так испугался, — тихо сказала Айлин, глядя в кружку. — А я не хотел говорить тебе те гадости, — ответил Энджин. — Я был уставшим и злым на весь мир. И сорвался на тебе. Прости. Она кивнула, не поднимая глаз. — Этот реагент… я могла подождать. Или найти аналог. Я просто… испугалась. Что ты становишься таким же, как те, кто считал мои интересы ерундой. Это глупо. — Никогда, — он положил свою руку поверх её. — Твои интересы — это ты. И они безумны, и прекрасны, и важны. Они помолчали. Потом Айлин, глядя куда-то в сторону спавших детей, неожиданно сказала: — Знаешь, глядя на них… иногда думаю. Хотела бы своих. Таких же… шумных, странных, своих. Энджин опешил. От этих слов у него перехватило дыхание. Он смотрел на неё — на её усталый профиль, на белые волосы, на ту татуировку на шее. Он думал о её прошлом, о её страхах, о её яде и нежности. И о том, что она только что произнесла самое пугающее и прекрасное предложение из всех возможных. Взяв себя в руки, он обнял её за плечи, притянул к себе. Она не сопротивлялась, прижалась лбом к его плечу. — Будут, — прошептал он ей в волосы, целуя макушку. — Обязательно будут. Когда-нибудь. Самые странные и самые любимые. Обещаю. Они сидели так, пока чай не остыл. Потом убрали со стола и тихо прошли в её комнату, чтобы наконец-то заснуть — вместе, без обид, просто потому что устали и больше не хотели быть врозь. Утро, как водится, было шумным. Август, обнаружив в гостиной пятёрку сладко спящих детей, а также факт того, что дверь в комнату сестры закрыта, а из неё слышались приглушенные скрипы кровати. -Гребанная звукоизоляция - произнес он с улыбкой, радуясь миру в отношениях своей сестры.