Праздник в аду, или Шумное "да" под аккомпанемент лопнувшей кастрюли

Идея отмечать Новый год по старому, почти забытому календарю витала в воздухе, как споры опасной плесени, пока Эйша не поймала её и не воплотила в жизнь с тихим, но несгибаемым упорством. Она откопала в пыльных архивах штаба потрёпанный перекидной календарь с изображением заснеженных гор, которых никто из них никогда не видел. Идея была безумной. Безупречной. В мире, где само понятие «будущее» было призрачным, а «завтра» могло принести мусорный шторм, смертельную заразу или налёт Рейдеров, устроить праздник с ёлкой и подарками было актом высочайшего бунта. Актом жизни. И потому семья Стилзов, этот сборище врождённых бунтарей, ухватилась за неё, как утопающий за соломинку, и превратила в грандиозный, оглушительный план. За неделю дом превратился из пристанища сумасшедших в осаждённую крепость, которую штурмовали собственные обитатели. Август, вдохновлённый до патологических высот, смастерил «ёлку». Это было трёхметровое чудовище из сваренных между собой зелёных труб, старых зонтичных спиц, обрывков бархата и блестящих обломков неопознанных джинки, которые он покрыл фосфоресцирующей краской собственного изготовления. Конструкция была шаткой, угрожающе искрила и получила гордое имя «Генерал Зелёный Хаос». Кот Пожар немедленно признал её Верховным Врагом и вёл против неё партизанскую войну, пытаясь стащить блестящие детали, в то время как пёс Полночь охранял дерево от кота, принимая его атаки на себя. Попугай Буря носился вокруг, каркая: «ДЕРЕВО! ВРАГ! АТАКА!» добавляя пернатый хаос в наземные операции. Но истинное пекло разверзлось на кухне. Здесь готовилось не просто угощение, а стратегический запас на случай апокалипсиса, и командовали процессом три враждебных друг другу генерала. Айлин объявила своей зоной ответственности десерты и напитки. Это означало, что каждая горизонтальная поверхность была заставлена колбами, ретортами и перегонными кубами. Воздух гудел от горелок и вонял карамелью, подгоревшим сахаром и чем-то отчётливо химическим. Она, с белыми волосами, собранными в тугой пучок и вымазанными в муке и чём-то фиолетовом, напоминала одержимого алхимика, проводящего ритуал вызова демона сладости. — Август! Если ты ещё раз сунешь свою грязную руку в мою закваску, я припаяю твои пальцы к этой сковородке! — рявкнула она, отбивая атаку брата, который пытался утащить миску с чем-то тестообразным. — ЭТО НЕ ТВОЯ ЗАКВАСКА, ЭТО ОБЩЕЕ ТЕСТО! — парировал он, размахивая скалкой, как мечом. — И ПАХНЕТ ОНО НЕ ЗАКВАСКОЙ, А ТВОИМ ПРОКЛЯТЫМ АЦЕТОНОМ! ТЫ ЧТО, ИЗ АЦЕТОНА ПИРОГИ ПЕЧЁШЬ? — ЭТО СЛОЖНЫЙ ФЕРМЕНТИРОВАННЫЙ СИРОП, НЕВЕЖДА! А ТВОИ ПЫШКИ ВЫГЛЯДЯТ КАК ОПУХОЛИ, ВЫЗВАННЫЕ РАДИАЦИОННЫМ ОЖОГОМ! — ЗАТО НА ВКУС — КАК ОБЛАКА! А ТВОЙ СИРОП ВЫЗЫВАЕТ ГАЛЛЮЦИНАЦИИ! Я ВЧЕРА ВИДЕЛ, КАК ПОЛНОЧЬ ГОВОРИЛ С ЧАЙНИКОМ! В этот момент с оглушительным грохотом, будто проламывая стену, на кухню ворвалась Элис Стилз. Она была в своём белом халате, но под ним виднелся невероятно уродливый, явно самодельный свитер с оленями, у которых глаза были разного размера, а рога напоминали инструменты для трепанации черепа. — ЧТО ЗА КЛАДБИЩЕНСКАЯ ТИШИНА?! — проревела она, хотя уровень шума и так приближался к порогу болевого. — ЭТО ЖЕ ПРАЗДНИК, А НЕ ОПЕРАЦИОННАЯ ПЕРЕД ВСКРЫТИЕМ! ЭЙША, РЕЖЬ ОВОЩИ, А НЕ ПРОВОДИ ИХ ПАТОЛОГОАНАТОМИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ! АВГУСТ, ХВАТИТ РАССЫПАТЬ МУКУ, ТЫ ЖЕ НЕ ПУДРОЙ ДЛЯ ТРУПА ПОЛЬЗУЕШЬСЯ! АЙЛИН, ОТОДВИНЬ СВОЮ АДСКУЮ МАШИНУ, Я БУДУ ВАРИТЬ ЛЕЧЕБНЫЙ ПУНШ, ОТ КОТОРОГО ОТРАСТАЮТ НОВЫЕ ЗУБЫ И ПРОПАДАЕТ БОЛЬ В СУСТАВАХ! С её появлением хаос обрёл структуру, пусть и структуру сходящего с ума оркестра под управлением глухого дирижёра. Элис, не обращая внимания на протесты, захватила самый большой котёл, в который начала сваливать всё подряд: бутылки дешёвого рома, мешки засахаренных фруктов, пучки подозрительных трав из собственной аптечки, несколько горстей каких-то ягод и, к ужасу Айлин, полбутылки её экспериментального эфирного масла. — БАБУЛЯ, ЭТО ЖЕ НЕРВНО-ПАРАЛИТИЧЕСКИЙ ЯД В КОНЦЕНТРАЦИИ! — завопила Айлин. — ТОЧНО! ДЛЯ ОСТАНОВКИ СЕРДЦА СКУКИ И АПАТИИ! — рявкнула в ответ Элис и сунула в котёл зажжённую спичку. Пламя взметнулось до потолка, осветив на секунду все лица, искажённые то ли ужасом, то ли восторгом. К вечеру 31 декабря дом, и без того трещавший по швам, начал принимать гостей. Это походило на постепенное заполнение бункера перед штормом самыми пёстрыми обитателями Земли. Первыми, тихой, но плотной группой, пришли дети. Рудо — в своей лучшей, хоть и поношенной, рубашке, с неловкостью человека, не привыкшего к праздникам. Дир — как всегда, с каменным лицом и соской, но в новом, тёмно-синем свитере (работа Августа), который делал его немного меньше похожим на убийцу. Гита — в своём костюме кайдзю, но с пришитыми к ушам бантиками и блёстками на морде, которые она то и дело пыталась слизать. Ремлин — сияющая, как новогодняя гирлянда, с охапкой свёртков разноцветной, разрисованной от руки бумаге. За ними, словно добродушный медведь, вкатился Делмон, его громовой голос огласил прихожую ещё на подходе. За руку он вёл Тэмси, того самого спокойного уборщика с веретеном. Тэмси был в своём обычном сером пальто, но с нарядным алым шарфом и с лёгкой, смущённой улыбкой. Он молча поклонился, и его необычные, двухслойные глаза обвели комнату спокойным, оценивающим взглядом. Потом, громкой, разноголосой волной, ввалилась команда «Акута». Энджин — в относительно чистом, но всё равно видавшем виды длинном пальто, его светлые волосы были чуть влажными, будто он только соскочил с мотоцикла. Занка — невозмутимый, как скала, но в его тёмно-синих глазах мелькало редкое любопытство. Риё — сразу же, как мотылёк, потянулась к блестящей ёлке, её пальцы уже чесались что-нибудь «подстричь» своими ножницами-джинки, но Энджин вовремя её остановил. И даже Бро Санта, обычно такой замкнутый, пришёл, в эту шумную компанию. Его лицо, изрезанное шрамами и усталостью, казалось, на мгновение расслабилось. Воздух в доме стал густым, как бульон. Он состоял из запахов жареного мяса и пряностей, сладкой выпечки Айлин, едкого лекарственного пунша Элис, дешёвого табака, дорогих духов Риё, шерсти животных и простого человеческого тепла. Старый патефон, добытый Энджином бог весть где, хрипел какую-то джазовую мелодию, которую никто не узнавал, но все под неё притопывали. Когда первая волна голода была отбита, а пунш Элис начал циркулировать по кровотоку, вызывая онемение конечностей и неконтролируемую болтливость, Риё, с блеском в глазах, предложила сыграть. — В «Правду или Действие»! — объявила она. — Но по-нашему. Без соплей. «Действие» должно быть выполнимым, но не скучным. Отказ — тройная штрафная. Круг собрался в гостиной. Первая же очередь выпала на Августа. — Правда! — заявил он с вызовом, откидываясь на спинку дивана. Риё, не моргнув глазом, выпалила: «Правда ли, что твой первый сшитый самостоятельно предмет одежды был… трусами для Эйшиной куклы, и ты потом неделю утверждал, что это авангардный головной убор?» В комнате повисла тишина, а потом взрыв хохота потряс стены. Август покраснел, как спелый помидор. — Это была… концептуальная многофункциональная вещь! — попытался он выкрутиться, но Айлин, давясь от смеха, орала: «ОНА ДО СИХ ПОР ХРАНИТСЯ В ЕЁ КОМНАТЕ, Я ВИДЕЛА! ШЕДЕВР!» Эйша, вся алая, кивнула, пряча лицо в ладони, и этим всё подтвердила. Следующей была Айлин. Она, сверкнув глазами, выбрала «Действие». Риё, потирая руки, как злодейка, выдала: «Выйди на крыльцо и громко, чтобы слышали соседи, прокричи: «Джаббер Вонгер — мой личный поставщик экстаза и экзотических ядов!» Смех стих. Все смотрели на Айлин. Та медленно поднялась. — Ладно, — сказала она с ледяной улыбкой. — Но если он материализуется из-за этого, вы все мне помогаете его отравить моим же пуншом. Она вышла. Распахнула дверь. Морозный воздух ворвался в комнату. И она, набрав в лёгкие воздуха, проревела на всю спящую улицу: «ДЖАББЕР ВОНГЕР — МОЙ ЛИЧНЫЙ ПОСТАВЩИК… РЕДКИХ БОЛОТНЫХ МХОВ ДЛЯ ЭКСПЕРИМЕНТОВ!» И, хлопнув дверью, вернулась под оглушительные овации и крики «Браво!» Энджину выпала «Правда». Риё, прищурившись, задала вопрос, от которого у многих перехватило дыхание: «Правда ли, что ты, чтобы заснуть в первую ночь после вашей ссоры, украл из её комнаты ту самую футболку, в которой она спала, и теперь она у тебя под подушкой в штабе?» Энджин замер. По его лицу, от шеи до корней волос, поползла густая волна краски. Он выглядел так, будто его поймали на самом постыдном преступлении. — П-правда, — пробормотал он, опустив голову. В комнате раздались одобрительные «ооооу» и смешки, но в них не было злобы, только умиление. Айлин смотрела на него, и её ледяная маска дала трещину — в уголках губ заплясала едва заметная улыбка. Тэмси выбрал «Действие» и должен был с помощью своего джинки-веретена аккуратно связать Делмона в кокон, оставив свободной только голову. Тэмси, с хитрой усмешкой, сделал это так мастерски и быстро, что Делмон, хохоча и протестуя, оказался завёрнут в плотную сеть за считанные секунды, став живым, бородатым коконом, который требовал ещё пунша. Гита, выбрав «Действие», под общее одобрение, активировала свой джинки-комбинезон и, превратившись в двухметрового кайдзю, исполнила нечто среднее между балетным «па-де-де» и попыткой раздавить воображаемого Мусорного зверя. Это было настолько абсурдно и мило, что даже Дир, как всем показалось, фыркнул. Но настоящей кульминацией игры стал ход Элис. Ей выпало «Действие» по просьбе Делмона (которого к тому моменту уже распутали): «Спойте нам песню из своей молодости, ту, что пели в кабаках после удачной ампутации!» Все затаили дыхание. Бабушка Элис налила себе полный стакан своего зелья, осушила его залпом, встала, откашлялась так, что, казалось, выкашляет лёгкие, и завела. Её голос был хриплым, громким и абсолютно, катастрофически фальшивым. Она пела какую-то разухабистую, непристойную застольную про медиков, водку и анатомию. Она притопывала, размахивала руками, и её беззубая улыбка сияла под светом гирлянд. Сначала все остолбенели. Потом Занка, к всеобщему изумлению, начал тихо подпевать, узнавая слова. А через мгновение к ним присоединился Бро, потом Делмон, и вот уже вся комната, от мала до велика, орала этот дикий, нестройный хор, топая и хлопая в такт. Это был не звук. Это было землетрясение, порождённое чистой, необузданной радостью. После полуночи, когда пунш Элис, вино, самогон и прочие жидкости выполнили свою миссию по размыванию границ реальности, дом достиг состояния благословенного хаоса. Бро Санта и Занка, обнявшись, как старые друзья, с серьёзными лицами обсуждали преимущества разных видов швов при зашивании рваных ран. Делмон пытался научить Тэмси народному танцу, который больше походил на серию эпичных падений с элементами борьбы сумо. Риё, устроившись на пледе у ног Энджина, что-то рассказывала Айлин, жестикулируя ножницами, и та хохотала, запрокинув голову. Энджин, окончательно расслабившись, чувствовал странное, тёплое головокружение. Это был не только алкоголь. Это было счастье. Громкое, пахнущее горелым и химикатами, но настоящее. Его глаза нашли Айлин. Она отошла к большому окну, откуда был виден тёмный город, и смотрела на небо, где Ремлин с помощью своего джинки-пера запускала в небо крошечные, сияющие фейерверки в виде цветов и странных зверюшек. В её руке болтался почти пустой бокал, а на лице, освещённом разноцветными вспышками, была непривычно мягкая, задумчивая улыбка. Он подошёл сзади, обнял её за талию, прижался щекой к её белым волосам, в которых застряла какая-то блёстка. — Шумно, — сказала она, не оборачиваясь, и это было не жалобой, а констатацией факта, почти благодарностью. — Идеально, — прошептал он в ответ. И тогда что-то в нём щёлкнуло. Не план, не мысль — чистый, пьяный, прекрасный порыв. Он отпустил её, сделал шаг назад. Потом, немного пошатываясь (от эмоций, только от эмоций, клянусь), опустился на одно колено. Прямо в лужу разлитого пунша, которая образовалась у её ног. Шум в комнате не утих, но движение привлекло внимание. Август, жевавший бутерброд, замер, и кусок хлеба застыл у него на полпути ко рту. Риё перестала жестикулировать. Даже патефон, будто почуяв момент, заскрипел и умолк. — Айлин, — начал Энджин, и его голос, хриплый от песен и эмоций, прозвучал на удивление громко и ясно в наступившей тишине. — В этой банде сумасшедших, в этом доме, который пахнет твоими реактивами, его красками, её травами и общим безумием… — он махнул рукой, указывая на Августа, Эйшу, Элис, на всех гостей, — …среди этого ада, который я люблю больше любого рая… я хочу спросить тебя. Громко. Публично. По-Стилзовски, чтобы все слышали и запомнили. Он сделал паузу, глотая воздух. В его жёлтых глазах горел не алкоголь, а чистейшее, обжигающее чувство. — Выходи за меня. Будь моей женой. Давай сделаем это безумие нашим официальным, пожизненным приговором. Тишина стала абсолютной. Даже Пожар перестал гоняться за собственной тенью. Все смотрели на них: на Энджина на колене в липкой луже, на Айлин, которая обернулась и смотрела на него, её разноцветные глаза были огромными. И тут раздался голос Августа, пронзивший тишину, как игла: — О ГОСПОДИ, ОН ДЕЛАЕТ ЭТО НА КОЛЕНЕ В АЛКОГОЛЬНОЙ ЛУЖЕ! ЭТО ЖЕ НОВЫЙ ТРЕНД! «ПРЕДЛОЖЕНИЕ В ОТРАВЛЕННОЙ ВОДЕ»! САМАЯ ЧИСТАЯ РОМАНТИКА ЗЕМЛИ! НЕ ХВАТАЕТ ТОЛЬКО, ЧТОБЫ МУСОРНАЯ ТВАРЬ ИЗ ТУАЛЕТА ВЫЛЕЗЛА И ЗАИГРАЛА «СВАДЕБНЫЙ МАРШ»! Все захохотали. Но Айлин не рассмеялась. Она смотрела только на Энджина. Потом её губы дрогнули. Она медленно вытащила свою руку из его, и на секунду в его глазах мелькнула паника. Но она просто опустилась перед ним на оба колена, не обращая внимания на холодную липкую лужу, взяла его лицо в свои ладони, испачканные в муке и краске, и сказала так громко и чётко, что эхо её слов, казалось, отозвалось в каждом углу дома: — Да. Громко, публично, по-Стилзовски и навсегда — да, чёрт тебя дери. Да. Взрыв. Зал взревел. Крики «Ура!», аплодисменты, свист. Элис заорала: «Я ДОЖИЛА, СУКИ, Я ДОЖИЛА ДО ЭТОГО ДНЯ!» и с размаху вылила остаток пунша себе на лысину. Делмон схватил Тэмси и начал кружить, как волчок, чуть не снося полки. Риё взметнула в воздух конфетти из обрезков бумаги, создав импровизированный салют. Занка, нарушая все свои принципы, позволил себе широкую, почти детскую улыбку. Новогоднее празднование в одно мгновение, громко и бесповоротно, перетекло в шумную, пьяную, счастливую помолвку. Когда первый шквал поздравлений схлынул, настало время подарков. Здесь не было ничего купленного в магазине. Только то, что сделано руками, добыто с риском или отдано от сердца. · Энджин — Айлин: Не кольцо. Кольцо ей было бы неудобно в лаборатории. Он протянул ей небольшую коробочку. В ней лежал браслет. Нежный на вид, но сделанный из того же тёмного, почти невесомого сплава, что и его умбрелкер. Внутри тонкой манжеты была искусно встроена крошечная, созданная ею же, капсула с универсальным антитоксином. «На всякий случай, — сказал он, и его голос был тихим, но слышным всем. — Чтобы я знал, что даже если я не успею, у тебя всегда будет шанс. Мой шанс». · Айлин — Энджину: Она протянула ему свёрток. Внутри был новый чехол для умбрелкера. Но не простой. Сшитый по её чертежам из многослойной, обработанной ткани, он имел скрытые карманы для инструментов, медицинских средств и даже маленькую, встроенную точилку для лезвия зонта. Материал был пропитан её составом, который должен был усиливать связь джинки с носителем. «Чтобы твоё знамя было не только символом, но и самой надёжной броней», — сказала она, и в её глазах не было насмешки, только гордость. · Августу — от Айлин: Набор из двенадцати игл. Не простых. Из того редкого сплава, что она выменяла у одного торговца за рецепт противоожоговой мази. «Чтобы ты наконец заткнулся про «тупой инструмент» и мог вышивать хоть по титану». · Айлин — от Августа: Он, с торжествующим видом, вручил ей свёрток. Внутри был лабораторный халат. Ярко-розовый. С принтом в виде черепов, перекрещенных пробирками, и надписью на спине вышитой блестящими нитями: «ОПАСНО: БЕЗУМНЫЙ АЛХИМИК. НЕ КОРМИТЬ, НЕ ДЫШАТЬ РЯДОМ, НЕ СПОРИТЬ». · Эйше — от всех: Большой, красивый ящик из ароматного дерева, внутри которого лежали настоящие, заботливо засушенные лекарственные травы с подписанными названиями и свойствами, и новый, удобный кожаный саквояж для её инструментов, с множеством карманов. · Детям — от семьи Стилзов: · Рудо: Тяжёлый том — старый тактический дневник какого-то забытого командира Уборщиков и коробка со сложными, разобранными механическими узлами от старых джинки. · Дир: Набор головоломок, выточенных из цельного куска титанового сплава. Их нельзя было сломать, только решить. · Гита: Яркая коробка с материалами: новые, прочные молнии, блёстки, краски и даже маленькая портативная швейная машинка, чтобы чинить костюм самостоятельно. · Ремлин: Настоящий альбом художника с бумагой разной плотности и коробка редких, драгоценных пигментов, добытых Айлин и Августом по всей Земле. · Гостям тоже достались мелочи, но со смыслом: Риё — набор изысканных маникюрных пилочек (ей понравилось), Занке — книга по фехтованию древних стилей, Бро — термос с вечным подогревом (изобретение Айлин), Делмону и Тэмси — индивидуальные амулеты-обереги, нарисованные Ремлин. Пока взрослые, смеясь и вытирая слёзы, обменивались дарами, трёхголовый «звериный комитет» — Полночь, Пожар и Буря — нёс свою службу. Пёс, как церемониймейстер, обходил подарки, обнюхивал каждый и рычал на того, кто брал не свой, чем вызывал смех. Кот методично разрывал в клочья самую красивую обёртку, считая это своим вкладом в праздник. Попугай носился с криками: «ПОДАРОК! МОЙ! ПОЗДРАВЛЯЮ!», пытаясь утащить блестящие ленточки. Ближе к трём ночи, когда энергия окончательно покинула даже самых стойких, животные совершили свой главный подвиг. Они, словно сговорившись, окружили засыпающих в углу гостиной детей (Рудо, Дира, Гиту, Ремлин), улеглись вокруг них, образуя живой, тёплый, пушисто-пернатый барьер, и заснули, охраняя их сон под приглушённый храп и бормотание взрослых. 1 января пришло в дом Стилзов не с рассветом, а с тихим стоном. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, казался оскорбительно ярким. Взрослые выползали из своих углов, как выжившие после кораблекрушения. Головы гудели, язык прилипал к нёбу, а в воздухе витал стойкий коктейль из вчерашнего пира, табака и всеобщего похмелья. Август, бледный как полотно, пытался налить себе кофе, но промахнулся мимо чашки. Элис, сидя в кресле, с закрытыми глазами, тихо материлась на каком-то древнем диалекте, вспоминая, видимо, рецепт противоядия от собственного пунша. Но детей было не остановить. Они проснулись первыми, отдохнувшие и полные энергии. И именно они, пробираясь сквозь поле битвы из пустых бутылок, тарелок и спящих взрослых, первыми заметили то, чего не было вечером. Под слегка покосившимся, но всё ещё величественным «Генералом Зелёным Хаосом» лежали новые свёртки. Небольшие, аккуратные, для каждого. На простых бирках, нацарапанных неровным почерком, значилось: «От Деда Мороза (который, кажется, перепутал адрес из-за пунша, но, раз уж принёс, оставляю вам)». Тихий ажиотаж пробудил и взрослых. Скептически, со стонущими головами, они стали разбирать свои свёртки. · Рудо — новая, прочная форма из не рвущийся ткани (Август оценил это как произведение искусства) . · Дир — мягкая, тёплая подушка в виде стилизованной, угрюмой морды, идеально подходящая для того, чтобы в неё уткнуться. · Гита — набор ярких, небьющихся заколок и резинок для её чёлки. · Ремлин — коробка волшебных мелков, которые светились в темноте мягким, разноцветным светом. · Энджин — элегантная, тяжёлая зажигалка с гравировкой в виде раскрытого зонта. · Айлин — потрёпанный, но целый экземпляр редчайшей книги «Микофлора токсичных пустошей», о которой она только мечтала. · Август — моток невероятно тонкой, но прочнейшей металлической нити, которая светилась на солнце. · Эйша — шерстяной шарф невероятной мягкости, цвета утреннего неба. · Даже Элис обнаружила у своего кресла маленькую коробочку с новым набором хирургических игл высочайшего качества. Никто не признавался. Август клялся, что не при делах. Айлин подозревала Энджина, но тот лишь пожимал плечами с честнейшим видом. Эйша таинственно улыбалась. Элис, приоткрыв один глаз, хрипло проскрипела: — В ЭТОМ СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ ДАЖЕ ЧУДЕСА СОВЕРШАЮТСЯ С ГРОМКИМ БОДУНОМ И ПЛОХИМ ЗАПАХОМ ИЗО РТА. БЕРИТЕ, ЧЕРТИ, ЧТО ДАЮТ! И они брали. Сидели на полу среди поля утреннего апокалипсиса — среди обёрточной бумаги, пустых бутылок, объедков и спящих животных, — пили крепкий кофе, разглядывали подарки, показывали их друг другу. И смеялись. Тихо, хрипло, с болящими головами, но смеялись — тем особенным смехом, который бывает только у людей, переживших вместе нечто по-настоящему важное. Полночь, Пожар и Буря мирно спали в центре комнаты на куче бумаги, как живые трофеи этой победы — победы жизни над рутиной отчаяния, победы шумной, безумной семьи над тишиной одиночества. Новый год начался. И что бы он ни принёс — мусорные штормы, яды Джаббера или новые раны — они встречали его вместе. Громко. Навеки.