Формула для троих

Солнце, пробивающееся сквозь вечную дымку Земной Тверди, золотило пылинки, танцующие в воздухе кухни дома Стилзов. Утро было насыщено привычным хаосом: Август за стеной матерился на швейную машинку, Эйша тихо перебирала травы, а Энджин и Айлин вели свою утреннюю битву. — Это мой тост! — рычал Энджин, пытаясь отвоевать у неё из рук подгоревший ломоть хлеба. Айлин, ловко увернувшись, откусила кусок, сверкнув зубами в победной ухмылке. — Не успел — проиграл. Правила кухни, солдат. — Её разноцветные глаза — зелёный и карий — смеялись. Она уже была готова к выходу. На столе она раскладывала последние приготовления: ряд герметичных пробирок, щипцы с длинными носиками, несколько контейнеров из биоинертного сплава. — Восточный карьер, — бросила она, уже не глядя на него, полностью погрузившись в проверку снаряжения. — Туда с прошлого мусорного дождя осела партия полимерного ламината с Небесной Тверди. Если повезёт, и он не разложился в токсичную кашу, он станет идеальной основой для нового защитного слоя. Сцепление с кожей будет в разы лучше. Вернусь к ужину. Если найду жилу — могу заночевать на дальнем складе, не жди. Энджин, проглотив остатки своего скромного завтрака, встал и перегородил ей путь к двери. Не словом, а просто присутствием. Он взял её руку — не ту, что сжимала сумку, а левую, на запястье которой тускло поблескивал подаренный им браслет. Поднес её ладонь к губам. Его поцелуй был не нежным, а твёрдым, почти ритуальным. — Чокер на связи, — сказал он, глядя прямо в её глаза. — Каждый час. Не как в прошлый раз. Каждый. Час. — Каждый час, генерал, — она передразнила его командирский тон, но в уголках её глаз заплясали мелкие, лучистые морщинки. — Иначе конфискую твой табак и буду курить сама, глядя на твоё страдающее лицо. Её губы, шершавые от постоянного контакта с реактивами, на секунду прикоснулись к углу его рта, оставив после себя вспышку тепла и привкус её утреннего кофе с корицей. — Не скучай слишком сильно. И выскользнула за дверь. Вечером её не было... К полуночи он перестал притворяться занятым. Стоял у большого кухонного окна, невидящим взглядом уставившись в тёмную улицу. В дверях кухни возникла тень. Август, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами, молча наливал себе воды. — Пропала? — Молчит. — С ней бывает. Зароется в какой-нибудь ржавой воронке, потеряет связь. Помнишь, в прошлый месяц она сутки просидела в старой цистерне, изучая колонию кислотных плесневых? — Не в этот раз. — Голос Энджина был низким, плоским, лишённым всякой интонации. Утро пришло без неё... Оно было серым, бесцветным и пустым. Энджин действовал с методичностью автомата. Следы её мотоцикла терялись у зарослей ядовитого репейника на подъезде к старой, заброшенной фабрике «Ржавый Шестерень». Ярость, копившаяся в нём всю ночь, сжалась, кристаллизовалась, превратившись в твёрдый, алмазный клубок холодной решимости где-то в районе солнечного сплетения. Он вернулся к дому уже затемно, и его взгляд, скользнув по косяку входной двери, наткнулся на белое пятно. Маленький, смятый клочок дешёвой оберточной бумаги был пришпилен к дереву. Тонким, изящным, знакомым до тошноты шипом с зазубренными краями. Шипом от когтя-манкиры Джаббера Вонгера. Кровь отхлынула от лица Энджина, а потом прилила обратно такой густой, горячей волной, что в глазах потемнело. Он сорвал записку. Почерк был её. Узнаваемый, угловатый, но... неровный. Буквы плясали, строки заваливались. Энджин. Жива. У «Коллекционеров». Хотят формулы «Алой Алисы». Все. От базовых составов до конечных катализаторов. Полный техрегламент. Место обмена: Старая фабрика «Ржавый Шестерень», цех 3. Только ты. Завтра, полдень. Если приведёшь других или не принесе́шь — пришлют по кусочкам. А. Тишина в доме взорвалась. Это был не крик. Это был рёв раненого зверя. — АВГУСТ! ЭЙША! КО МНЕ, СУКА, СЕЙЧАС ЖЕ! Через секунду они уже стояли перед ним, перепуганные, сонные, но мгновенно отрезвевшие от того, что увидели на его лице. Он молча сунул Августу в руки записку. — Коллекционеры... Эти паршивые крысы... — выдохнул Август, сжимая бумагу так, что та порвалась. Эйша, прочитав через его плечо, вскрикнула и прижала ладони ко рту. — Мы должны... мы должны что-то делать! Вызвать уборщиков, Арху... — НИКТО НИЧЕГО НЕ ВЫЗЫВАЕТ! — перекрыл её Энджин. Его голос был низким, хриплым, и каждое слово падало, как отточенная гильотина. — Там сказано. "Только я". Это не просьба. Это условие. И они знают, что я его приму. — Это ловушка, идиот! — взорвался Август, размахивая обрывком бумаги. — Они выжмут из неё формулы, даже если ты принесёшь, а потом убьют вас обоих! Ты думаешь, они оставят в живых свидетеля, который видел их базу и знает их лица? — Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО ЛОВУШКА! — заорал Энджин в ответ, и в его голосе впервые прорвалась та самая, дикая, неконтролируемая ярость. Он ударил кулаком по столу. — Я НЕ СЛЕПОЙ И НЕ ИДИОТ! НО ТАМ ОНА! МОЯ ЖЕНА! И ОНИ... ОНИ ТРОГАЮТ ЕЁ! Энджин тяжело дышал. Он провёл рукой по лицу и его взгляд, острый и ясный, упал на Эйшу. — Эйша. Клиника бабушки. Всё, что может понадобиться. Противоядия широкого спектра, особенно на нейротоксины. Стимуляторы сердечной деятельности, кровезаменители, антибиотики. Всё, что есть самого сильного. Собери два полных комплекта. Один — мне с собой. Второй — будь наготове здесь. — Август, — Энджин повернулся к брату жены. — Ты делаешь то, что делаешь лучше всего. Готовь снаряжение. Не для меня. Для всех. Он выхватил свой чокер. — Всем. Слушайте и запоминайте. Это Энджин. Айлин Стилз похищена "Коллекционерами". Сбор у штаба через час. Кто не придет — тот больше не мой. И не её. Это не просьба о помощи. Это объявление войны. Всем, кто считает её семьёй — быть готовым. Начинаем. Старая фабрика «Ржавый Шестерень» стояла, как гигантский ржавый скелет. Воздух был густым, сладковато-горьким. Идеальная ловушка. Классическая. Предсказуемая. Поэтому они и не пошли через главный вход. Цех номер три был огромным помещением. Воздух дрожал от тишины, но это была тишина затаившегося хищника. Джаббер Вонгер восседал на возвышении из старых пресс-форм. — О-о-о! — его голос разрезал тишину цеха. — Весь зверинец в сборе! И лидер стаи, и его верные пёсики... И даже, смотри-ка, щенки прибежали! Как трогательно. Семейный выходной? Энджин, стоявший впереди группы, даже не удостоил его взглядом. Его взгляд, холодный и быстрый, встретился с взглядом Занки. И он едва заметно кивнул. В сторону Джаббера. Занка двинулся. Спокойным, размеренным, неотвратимым шагом. Джаббер, сияя, спрыгнул со своего импровизированного трона. — Ну наконец-то! Я скучал по нашим танцам, красавчик! Их дуэль началась не со свиста клинков, а с тишины. Занка нанес первый удар — короткий, резкий, прямой удар кулаком. Джаббер захихикал, но в его смехе уже прозвучала первая нота удивления. Занка не дал ему опомниться. Удар локтем в ребро. Резкий подсек. Молниеносный захват запястья. Кость хрустнула. — Да-а-а... — прохрипел Джаббер, его лицо исказилось от дикого, наркотического восторга. — Вот это... чувство! Настоящее! Он взмахнул рукой и пять колец выпустили длинные, тонкие, ядовитые когти. Они засвистели в воздухе. Но Занка был уже не там. Джаббер, смеясь, сделал неглубокий выпад, и из кольца вырвалось облако мелкодисперсного, лилового пара. Нейротоксин. Занка, не моргнув глазом, сорвал со стены огромный лист металлической обшивки, используя его как щит. Джаббер чувствовал его. Он рванулся вперёд, пытаясь развернуться, но Занка был быстрее. Его нога со свистом рассекла воздух, попадая Джабберу точно по почкам. Тот рухнул на одно колено. — Заткнись, — холодно сказал Занка, стоя над ним. — Надоел. И нанёс финальный удар. Рукоятью своего Жезла прямо по виску. Джаббер Вонгер замер и беззвучно рухнул на бок. Пока гремела их дуэль, остальные ввязались в общую бойню. Ад начался. Энджин видел проход — узкую дверь в глубине цеха. Он рванул туда. Его умбрелкер превратился в смертоносный диск. Он не сражался — он расчищал путь. Риё растворилась в хаосе. Её гигантские ножницы-потрошители мелькали, как серебряные молнии. Она не танцевала — она резала. Делмон, ревя как раненый бык, стал живым тайфуном. Тэмси работал с ним в идеальном тандеме, его веретено-джинки плело тонкие, почти невидимые сети. Бро Санта был скалой. Он стоял, прикрывая собой подход к детям и Эйше. Дети не отсиживались за спинами взрослых. Они сражались. По началу Энджин отказался брать их с собой, но после пламенной речи Рудо о том, что они семья и что если он не возьмет их с собой, они сами придут, велел Бро присматривать за ними и увести в случае опасности их жизни. Это была не битва. Это была кара. Месть семьи. Энджин выломал ногой придавленную обломками дверь в подсобное помещение. Воздух пахло сыростью, плесенью и... её духами. Слабым шлейфом мяты и химической чистоты. Он вошёл. ...она лежала. Свернувшись калачиком, на боку. Её белые, невероятно длинные волосы рассыпались вокруг неё, как серебристо-белое покрывало. — Айлин... — Его голос сорвался на хрип. Он рухнул на колени рядом. Дрожащими руками он осторожно отодвинул прядь волос с её лица. Оно было мёртвенно-бледным, восковым. Он приложил пальцы к её шее, ища пульс. Там, под холодной кожей, билась слабая, редкая, но живая точка. И тогда его взгляд упал на её шею, чуть ниже линии челюсти. Крошечная точка прокола. И от неё расходились тонкие, багровые, жилистые прожилки. Нейротоксин Джаббера. Паника сжала его горло: антидот. Он схватил её левую руку, ту, на которой был его подарок — тёмная манжета-браслет. Его пальцы нащупали едва заметный выступ. Он нажал. Раздался тихий щелчок. Защёлка отскочила, открывая маленький, герметичный отсек. Отсек был пуст. Капсулы не было. Рев, полный немого, животного ужаса, вырвался из его груди. Он сорвал с себя куртку, закутал в неё её холодное тело, подхватил на руки и побежал назад. — РАСЧИСТИТЕ ПУТЬ! К ЧЕРТЯМ ВСЕХ, РАСЧИСТИТЕ ПУТЬ К ВЫХОДУ! ОНА ЖИВА, НУЖЕН ЛАЗАРЕТ, СЕЙЧАС ЖЕ! Лазарет штаба «Чистильщиков» превратился в центр кризиса. Энджина вытолкали из операционной. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, весь в крови. Его лицо было искажено гримасой немой ярости и страха. Потом в коридор ворвалась она. Элис Стилз. — Где моя внучка? Где они её держат, эти уроды? Увидев свет операционной, она прошмыгнула внутрь. Время для Энджина остановилось. Он метался по узкому коридору. Дверь операционной наконец открылась. Первой вышла Элис. — Жива, — выдохнула она. — Тяжело, пацан. Токсин был... хитрый. Но... стабильна. Очнётся через несколько часов. — Можно... к ней? — Можно. Но тихо. Она спит. И... — Элис запнулась, её старые глаза прищурились. — Она крепкая, парень. Крепче, чем ты думаешь. И не одна в этой крепости теперь. Запомни это. Он кивнул и шагнул к двери. Палата была полутемной. Айлин лежала на высокой больничной койке. Она дышала глубоко и ровно. Всё, что копилось в Энджине, прорвало плотину его самоконтроля. — ИДИОТКА! — проревел он, не в силах сдержаться. — БЕЗМОЗГЛАЯ, САМОУВЕРЕННАЯ, БЕЗРАССУДНАЯ ИДИОТКА! ТЫ ЧЕГО ДУМАЛА, ОДНОЙ СВАЛИВАТЬ НА СВАЛКУ К ЭТИМ ТВАРЯМ?! ГДЕ БЫЛ ТВОЙ ЧЁРТОВ АНТИДОТ?! ДЛЯ КОГО ТЫ ЕГО ИСТРАТИЛА, А? Я ЧУТЬ НЕ СОШЁЛ С УМА! МЫ ВСЕ... — Энджин... Его имя, слабое, хриплое, едва слышное, остановило его, как удар током. Он замер. Она открыла глаза. Сначала приоткрылся зелёный, потом карий. Они были мутными, но в них горел знакомый огонёк. — Уймись... — прошептала она. — Не ори... на нас... троих. Он остолбенел. — На... кого? Слабая улыбка тронула её бледные губы. — На меня... и на наших... маленьких упрямцев. — Она сделала паузу. — Их... двое. Как мы с Августом... Только, надеюсь... менее крикливые. Энджин отступил на шаг. Весь мир перевернулся. Он стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на неё, на её усталое, сияющее изнутри лицо. Он не сказал ничего. Не прикоснулся к ней. Не обнял. Он просто развернулся и вышел из палаты. Айлин закрыла глаза. По её щеке скатилась тяжёлая слеза. -Всё равно... Я справлюсь. Мы втроём справимся. Всегда справлялись. Две недели, которые Айлин провела в больнице, стали для дома Стилзов временем странного, сосредоточенного затишья. Энджин почти не появлялся. Но странности начали замечать все. Август стал замкнутым. Он исчезал в своей мастерской, а потом выходил перепачканный краской, лаком и опилками. Он таскал в дом доски, листы фанеры, банки с безопасной краской. Риё заезжала с охапками разноцветных тканей. Занка доставил на грузовике партию дорогого, обработанного дерева. Бро Санта, Делмон и Тэмси стали частыми гостями, но они, перепачканные в пыли, молча уходили в комнату рядом со спальней. Дверь в неё теперь была всегда заперта, и оттуда доносился приглушённый стук. Дети тоже были вовлечены в эту тихую деятельность. Даже Эйша, навещая сестру, улыбалась таинственной улыбкой. — Не волнуйся. Всё будет хорошо. Даже лучше, чем ты думаешь. Там... там готовится сюрприз. Айлин, лежа в больничной палате, чувствовала себя отрезанной от мира. Больше всего её мучила тишина. Тишина в чокере. Отсутствие Энджина. И вот, в один из таких дней, когда её уже готовили к выписке, в палату зашла Эйша с сияющим лицом. — Собирайся, сестра. За тобой приехали. Машина довезла её до знакомого переулка. Она вошла внутрь. Тишина. Только слабый запах свежей краски и дерева. Сердце сжалось. -Пустая крепость. Моя. Только моя. Она прошла в свою комнату — её лаборатория стояла нетронутой. И тогда, из глубины коридора, донёсся звук. Стук. Скрежет. И приглушённые голоса. Из той самой комнаты. Дверь была приоткрыта. Из щели лился тёплый, золотистый свет. И он вышел. Энджин. Стоял на пороге, заслоняя собой внутренность комнаты. Весь, с ног до головы, в пятнах краски. В его светлых волосах запутались опилки, на лице и руках были царапины. Под глазами лежали глубокие, фиолетовые тени. Но когда он поднял на неё взгляд, она увидела в его жёлтых глазах глубочайшую усталость. И под ней — тихую, бесконечную, трепетную нежность. — Заходи, — просто сказал он. Она сделала шаг вперёд, обходя его, и переступила порог. И мир перевернулся во второй раз. Она стояла, не в силах пошевельнуться, и просто смотрела. Это была не комната. Это была вселенная. Стены. Одна стена была выкрашена в глубокий, бархатный тёмно-синий цвет. И на этом фоне светились... её формулы. Как созвездия. Другая стена была цвета молодой весенней зелени. И на ней... вышит гобелен. Август. На гобелене был изображён сказочный лес, и среди них прятались милые, почти мультяшные мусорные зверьки. Потолок был усыпан крошечными светящимися точками. И откуда-то сверху свисали два мобиля. Колыбели. Их было две. Одна была сделана из тёмного, почти чёрного дерева с вставками матовой стали. По её бортикам были выгравированы ряды крошечных раскрытых зонтиков. Вторая — из светлого, тёплого дерева. Её украшала резьба в виде алхимических колб, реторт и перегонных кубов. Всё остальное было продумано до мелочей. Стеллажи с книгами. Прочный пеленальный столик. Комод работы Августа с выжженными символами. На открытых полках уже лежали аккуратные стопки крошечной одежды. И игрушки. Каждая была со смыслом. И на самой большой стене были выведены огромные, пёстрые, неоновые буквы. Та самая краска, что осталась от их свадьбы. И слова: «ДЛЯ БУДУЩИХ КОРОЛЯ И КОРОЛЕВЫ ЭТОЙ СВАЛКИ. С ЛЮБОВЬЮ И БЕЗУМИЕМ ОТ ВСЕЙ ВАШЕЙ СЕМЬИ». Айлин стояла посреди этой комнаты и не могла дышать. Она обводила взглядом каждую деталь. Она видела в этом не идеальность, а... душу. Всю душу этих людей. И её взгляд, наконец, через туман слёз, вернулся к Энджину. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. — Дурак... — выдохнула она, и её голос сорвался на хриплый шёпот. Слёзы текли по её щекам. — Две недели... Ты молчал... И строил... это? — Боялся, — его голос дрогнул. Он сделал шаг вперёд. — Боялся, что если приду, не смогу говорить. Что если открою рот, то снова начну орать. Или расплачусь как последний дурак. Или просто... не смогу найти слов. Не смогу ничего дать. Ничего, кроме этой... ярости внутри. И страха. Такого страха, Айлин, какого у меня никогда не было. — Он подошёл ближе. — Поэтому я... делал. Единственное, что мог. Единственное, что было прочнее страха. Она не выдержала. Она бросилась к нему, вцепилась в его грязную куртку, уткнулась лицом в его грудь. — Я думала... — всхлипнула она. — Я думала, ты испугался... их. Что уходишь. Он отстранился, взял её лицо в свои шершавые ладони. — Испугался, — признался он, и его голос был тихим, но каждое слово било, как молот. — Так, что земля уходила из-под ног. Но не их. Не вас. Я испугался того, что мир... этот жестокий, грязный, безумный мир... может вас у меня забрать. Троих. И я... я ничего не могу с этим поделать. Ничего, кроме как драться. А драться я умею. Но этого мало. Нужно было... построить крепость. Вот эту. Она посмотрела на колыбели. На одну — твёрдую, как его воля, с его зонтом. На другую — изящную, как её мысль, с её колбой. И всё поняла. Его молчание не было отступлением. Это была концентрация. Вся его ярость, весь его ужас, вся его невысказанная любовь были направлены не на слова, а на дело. На создание нерушимого. Она обняла его снова. — Лучший, — прошептала она, её губы касались его шеи. — Самый упрямый, самый молчаливый, самый безумный... и самый лучший мужчина на этой проклятой, мусорной, прекрасной земле. Их безумная семья, которая всё это время стояла в дверях и в коридоре, не выдержала. Взрыв аплодисментов, свиста, смеха сквозь слёзы оглушил комнату. Август, вытирая глаза крашеным рукавом, фыркнул: — Ну наконец-то! А то я уже думал, она его сейчас битой по этому шедевру треснет! Крепость была построена. Не из страха перед миром. Из любви к тем, кого в этом мире нужно защищать. Она была сшита из разных лоскутов, покрашена кривыми руками, собрана с любовью и яростью. И она была нерушимой. Потому что держалась не на гвоздях и шурупах. А на этих кричащих, дерущихся, любящих сердцах, которые бились теперь не только за себя, но и за будущее, тихо посапывающее в двух колыбелях — одной как зонт, другой как колба.