Формулы, заклинания и двойной десант

Время на Земле текло странно: то замирало в предрассветном напряжении перед мусорным дождём, то мчалось, сметая дни в водовороте заданий и быта. Для Айлин оно начало замедляться, тянуться густым, как её собственный сироп, медом скуки. Беременность двойней оказалась не просто состоянием — она стала формой домашнего ареста, вынесенного единогласным вердиктом всей её безумной семьи. Сначала уговоры были мягкими. Потом — настойчивыми. Потом Энджин, с лицом, на котором застыла смесь ужаса и непреклонности, просто заявил: ты никуда одна. Рисковать теперь — значит рисковать втроём. И этот аргумент был железным. Она кипела. Лаборатория, хоть и была рядом, стала клеткой. Читать о спорах, которые можно было собрать только на дальнем краю Пента? Мечтать о полимерных отложениях в Ржавом карьере? Это было пыткой. Её пальцы чесались пощупать, понюхать, испытать. И когда Ремлин пришло время совершить традиционный ритуал — добавить свой символ на Великий Мурал Заклинателей в Городе Граффити, — Айлин увидела шанс. Задание было простым: сопроводить подростка, обеспечить её безопасность на время рисования. Бро Санта и Энджин были тайным сопровождением, а она солгала. Сказала Эйше, что идёт в соседний квартал за безопасными пигментами. Оделась в самый тёмный, мешковатый плащ, приглушила блеск волос капюшоном и отправилась отдельное, в тайне ото всех. Операция прошла идеально. Ремлин, сосредоточенная и сияющая, нанёсла свой знак с помощью Рудо, Гиты и Дира. В Канва-Стауне, Айлин сделала ей предложение, от которого она не могла отказаться. — Ремлин. Твоё перо — оно рисует чары, да? Настоящие, рабочие. — Д-да! — засиял подросток. — А на кожу можно? Не на стену. На… живую поверхность. — Конечно, если поверхность готова принять замысел. И если тот, кто рисует, понимает, что вкладывает. В общем нужно согласие "холста" и четкое понимание желания заклинателя. — Я понимаю, — тихо сказала Айлин. — Нарисуй мне. Заклинание защиты. Самое сильное, какое знаешь. Не от мусорных тварей. От… глупости. От невнимательности. От злого умысла. Чтобы то, что внутри, было в безопасности. Даже если я буду дурой. Ремлин сосредоточилась так, как никогда. Она была в восторге от запроса, от своего вклада в новую жизнь своей второй мамы. Кончик её пера-джинки засветился тёплым, оливково-зелёным светом и превратился в тату машинку. Она попросил Айлин приподнять блузу. И на её уже заметно округлившемся животе, чуть ниже пупка, она начала рисовать. Это не было тату в привычном смысле. Светящиеся линии ложились на кожу, не причиняя боли, вплетаясь, будто становясь частью её собственной сети сосудов и нервов. Получился сложный, многослойный мандал. В его основе — цветок лотоса из переплетённых алхимических символов (очищение, стойкость, трансформация). Лепестки были образованы микроскопическими формулами её же кремов-антидотов. А по внешнему кругу, словно стражники, стояли четыре символа: стилизованный зонт, колба, хирургический скальпель и игла-серьга. Всё это светилось мягким, едва уловимым зелёным светом, который тут же погас, будто впитавшись внутрь. Остался лишь чуть более тёмный, бархатистый рисунок, похожий на самое искусное в мире тату. — Это… не сотрётся, — благоговейно прошептала Ремлин. — Пока жив замысел. Пока они… живы. Оно будет с ними. — Спасибо, — сказала Айлин, и в её голосе дрогнуло что-то редкое — чистая, безоружная благодарность. Раскрылось всё, конечно, в тот же вечер. Энджин, почувствовав подвох в её слишком спокойном рассказе о «пигментах», устроил допрос Ремлин, которая сломалась под взглядом лидера «Акуты» за три секунды. Буря была титанической. Энджин не кричал. Он говорил тихо, и от этого было в тысячу раз страшнее. Он говорил о предательстве доверия, об эгоизме, о том, что она одним своим поступком перечеркнула все его попытки создать безопасность. Айлин огрызалась, кричала о тюрьме, о том, что она не инкубатор, а живой человек. Они чуть не разнесли кухню. Итогом стал хлопнувшийся на стол компромисс, выбитый, как гвоздь: — Хорошо! — прошипела Айлин, вся трясясь от ярости. — Я никуда одна. Но и ты не будешь моим тюремщиком на диване. Если я хочу изучать грибницу в старом тоннеле или брать пробы ржавой воды — ты идёшь со мной. Не как надзиратель. Как партнёр. Как защита. И носишь мои пробы. И таскаешь оборудование. Весь твой чёртов пафос лидера — на службу моей скуке. Согласен? Энджин, стиснув челюсти, смотрел на неё. Потом кивнул, один раз, резко. — Согласен. Но я проверяю маршрут. И точку. Заранее. И если там хоть намёк на активность Рейдеров или нестабильных Джамби — всё. Сидишь дома и читаешь про свои грибы по картинкам. — Имею право на апелляцию! — Не имеешь! — парировал он. — Это не демократия. Это режим военного положения ради двоих будущих солдат этой свалки. И так они жили. Он вёл её на смотровые площадки у загрязнённых зон, стоял на страже с умбрелкером наготове, пока она, закутанная в три слоя одежды, собирала образцы мха или сканировала спектрометром какие-то камешки. Было нелепо. Было смешно. И, как ни странно, это стало новой, странной формой близости. Он видел её в её стихии — сосредоточенную, тихо бормочущую формулы, с горящими золотом глазами. А она видела его — не лидера, а просто мужчину, который готов был простоять три часа на ветру, чтобы у неё было полчаса на её «глупости». А живот тем временем рос. И с его ростом расцветала новая, невиданная доселе порода подколов от Августа. — О-хо-хо! — гудел он, застав её на кухне в попытке дотянуться до верхней полки. — Шар-попрыгунья! Не прыгай, а то рванёт, и мы все покроемся питательной средой для нового вида плесени! Дай я, у меня руки длиннее, а талия, слава богу, пока ещё есть. Или, наблюдая, как она неуклюже пробирается между заставленными склянками столами: — Осторожно, флотилия заходит в порт! Расчистить проход! Принять сходни! Берегись, а то ордер на изъятие биоопасного груза оформлю! Когда она просто сидела, положив руки на живот, он мог с пафосом изречь: — Внемлите! В лоне нашей алхимички зреет новая вселенная! Два солнца, две луны, атмосфера, насыщенная сероводородом от её пищевых экспериментов! Готовьте скафандры! Айлин отшучивалась, швыряла в него подушками, но злилась редко. В этой абсурдной братской заботе, замаскированной под издёвку, было что-то тёплое. Он, как мог, пытался развеять её скуку. Развеивали её и дети. Теперь они заглядывали почти каждый день, особенно когда её форма стала очевидной. Рудо приходил с новыми книгами или схемами, которые они разбирали. Дир молча приносил самые сложные головоломки и наблюдал, как она их щёлкает. Гита любила просто прилечь рядом, положив голову ей на живот, и слушать. А Ремлин с гордостью тайного соучастника поглядывала на её защиту, сделанную ею с таким трудом, что пришлось отсыпаться сутки, восстанавливая силы. Именно в такие тихие вечера, когда они все валялись в гостиной на пледах, Айлин начинала рассказывать истории. Не те, что были в книгах. Свои. Однажды Гита, наблюдавшая как девушка мерзнет и катается в плед, спросила -Дома же тепло, почему ты все время в теплой одежде и кутаешься в пледы или одеяла? — Видишь ли, — начала Айлин, поглаживая её чёлку. — Это была не самая умная моя идея. Мне было лет семнадцать, и меня дико бесили волосы на теле. Бритьё раздражало кожу, воск был дорог. А у бабушки в старых журналах я нашла рецепт «вечной депиляции» на основе тиоацетата кальция и гидроксида стронция. Звучало мощно. Я сварила крем. Протестировала на участке кожи на ноге — волосы слезли с корнем, кожа осталась гладкой. Гениально! — Она фыркнула. — Гениально идиотски. Я намазалась этим составом с ног до головы, кроме, естественно, волос на голове. Эффект был мгновенным и… тотальным. Волосы исчезли. Все. Навсегда. А вместе с ними, как выяснилось, исчез и естественный термоизоляционный слой. Я стала тем самым вечным мерзляком, которым являюсь сейчас. Побочный эффект, не учтённый в рецепте. Август потом месяц ходил и говорил, что я похожа на вылупившегося птенца голого землекопа. Ремлин же с восхищением рассматривала её волосы, перебирала, заплатала. -Мне бы такой цвет волос- как-то со вздохом принесла она. — Цвет? — Айлин покрутила прядь вокруг пальца. — Это был побочный продукт борьбы с облысением. Нет, серьёзно. После того крема кожа головы стала жутко чувствительной, начала шелушиться, волосы лезли клочьями. Я впала в панику. Ставила эксперименты. Один из тоников для укрепления корней содержал производное гидрохинона и пероксид в лошадиной дозе. Он действительно остановил выпадение. Но через неделю я проснулась, посмотрела в зеркало и увидела… это. Все пигменты из волос просто смыло, как грязь. Полная депигментация. Натуральный цвет был как у бабушки — тёмный, шоколадный. Я хотела его вернуть, но все краски давали ужасный химический ожог. Пришлось смириться. Зато теперь я очень запоминающаяся. -Слушай... - начал как-то Рудо- а почему "Алая Алиса"? Дети притихли. Айлин устроилась поудобнее, её глаза хитро сверкнули. — Всё просто. «Алиса» — в честь бабушки. Элис Стилз. Легенды, врача, женщины, которая нас всех вырастила и не дала сломаться. А «Алая»… — она сделала драматическую паузу, — …потому что когда бабушка орет — а орет она всегда, на всех, по любому поводу — у меня от её криков в ушах звенит так, что кажется, вот-вот пойдёт кровь. Буквально. Алая кровь из ушей. Вот и весь секрет. Дети захихикали, представив себе такую картинку. Позже, когда они разошлись по своим делам, Энджин, мывший посуду, спросил, не оборачиваясь: — И? Правда про «алую»? Айлин, сидевшая за столом с книгой, усмехнулась. — Почти. Волосы у бабушки в молодости были не просто коричневыми. Они были цвета горького шоколада с медным отливом. На солнце горели рыжим, почти алым огнём. Это было… красиво. Так что «Алая» — скорее про этот огонь. Про её ярость, её страсть, её жизнь. Которую она в нас вложила. А кровь из ушей — это уже моя творческая гипербола для маленькой аудитории. Бабушка Элис стала частой гостьей. Она не хлопотала. Она нависала, как грозовая туча опыта. — ПЬЁТ ДОСТАТОЧНО ВОДЫ? — гремела она, вваливаясь в дом. — НЕТ? ЭЙША, ТАЩИ МОЙ ОТВАР ИЗ КРАПИВЫ И ШИПОВНИКА! БУДЕШЬ ПИТЬ, ДЕВКА, А ТО РОДИШЬ СУХАРЕЙ, А НЕ ДЕТЕЙ! Или, осматривая тату-заклинание Ремлина, цокала языком: — НЕПЛОХО. НО ЭТО МАГИЯ. А НАУКА ГОВОРИТ, ЧТО НУЖНО БОЛЬШЕ БЕЛКА. ГДЕ МЯСО, КОТОРОЕ Я ПРИНОСИЛА? А, СЪЕЛ ПЁС? ЗНАЧИТ, НАДО БОЛЬШЕ! И ПРЕКРАТИ СУТОЛИТЬСЯ, А ТО МОЗГИ У МАЛЫШЕЙ ПЕРЕМЕШАЮТСЯ С ТВОИМИ КОШМАРАМИ ПРО РЕАКТИВЫ! Она приносила свои мерзкие, но действенные микстуры, рассказывала похабные байки из своей практики про роды в полевых условиях и вообще не давала Айлин погрузиться в уныние, регулярно встряхивая её своим громовым присутствием. Эйша была тихим ангелом-хранителем. Она не говорила, а делала. На столе всегда стоял кувшин с чистой водой с ломтиком лимона. В холодильнике лежали нарезанные ломтиками фрукты из подземного сада, сыр, орехи. Каждые два часа она ставила перед сестрой тарелку с чем-то лёгким и питательным: супом-пюре, запечёнными овощами, йогуртом. Если Айлин, увлёкшись, забывала, Эйша просто садилась рядом и молча начинала есть сама, пока сестра не обращала внимания и не присоединялась. Она же сшила целый гардероб удобной, но стильной одежды для беременной, с кучей карманов (по эскизам и помощи Августа) и из приятной к телу ткани. И только в те редкие минуты, когда никого нет рядом, когда никто не слышит её, она тихо шептала: -Жаль Эннова* этого не видет- она гладила себя по животу и ласково произносила имя,что отдавалось в памяти теплом,тоской и болью- Нова. И вот настал день, когда время кончилось. Это был ничем не примечательный вечер. Энджин что-то чинил на кухне — сломанную застёжку на рюкзаке Гиты. Айлин читала вслух старый отчёт о свойствах люминесцентных грибов, полулёжа на диване, подложив под спину все подушки в доме. Всё было мирно. Первую схватку она приняла за несварение от слишком жирного сыра, который уплетал Август. Вторую — уже насторожилась. Третья, скрутившая живот твёрдым, жгучим кольцом, не оставила сомнений. — Энджин, — её голос прозвучал удивительно спокойно. — Кажется, начинается. Он уронил отвёртку. Она звякнула об пол. На его лице на секунду отразился чистый, животный ужас, который тут же сменился ледяной собранностью. — Сколько промежуток? — Больше пяти минут. Но они… сильные. Он кивнул, схватил чокер. — Эйша. Бабушка. Сюда. Сейчас. Август, где ты? Бросай всё. Начинается. Дом наполнился за считанные минуты. Элис ворвалась, как бронепоезд, с огромным саквояжем. Эйша, бледная, но собранная, уже кипятила воду и раскладывала стерильные простыни. Август появился, весь перемазанный в какой-то синей краске. — Ну что, главное событие сезона? Прорвём оборону? Роды были долгими. И тяжелыми. Двойня. Первенец, мальчик, шёл неправильно. Часы сливались в один непрерывный кошмар напряжения, боли, сжатых зубов и приглушённых стонов. Айлин не кричала. Она стискивала зубы и работала, как работала в лаборатории — сосредоточенно, яростно, с полной отдачей. Элис командовала парадом, её руки, несмотря на возраст, были твёрдыми и точными. Эйша подавала, утирала лоб, шептала слова поддержки. Энджин и Август не были допущены в эпицентр. Они дежурили за дверью. Энджин стоял, прижав ладонь к дереву, будто пытаясь силой воли передать ей свою устойчивость. Его лицо было мокрым от пота, хотя в комнате было прохладно. Каждый её сдавленный стон отзывался в нём физической болью. — Всё хорошо, — бормотал он, не зная, кому адресует слова — ей, себе или детям за дверью. — Всё хорошо, родная. Ты сильная. Самая сильная. Август сначала пытался шутить, но шутки сходили на нет. Он просто сидел на полу, прислонившись к стене, и время от времени произносил: — Давай, сестрёнка. Выдави из себя этих двух засранцев, чтобы я мог начать их правильно воспитывать. Уже скучаю по твоим подколам. Прошло почти шестнадцать часов. Рассвет уже размывал краски ночного неба за окном, когда в комнате раздался первый, чистый, яростный крик. Не плач. Именно крик. Энджин вздрогнул всем телом, впиваясь в дверь. Через двадцать минут — второй. Более низкий, настойчивый. Тишина за дверью стала оглушительной. Потом её нарушил раскатистый, победный хохот Элис: — ОБА! ЖИВЫ, ЗДОРОВЫ И ОРУТ КАК РЕЗАНЫЕ! МОЛОДЕЦ, ДЕВКА! ТЕПЕРЬ МОЖНО РЫДАТЬ! Дверь открылась. На пороге стояла Эйша. Лицо её было залито слезами, но она сияла, как тысяча солнц. — Всё… всё хорошо. Можно заходить. Энджин переступил порог. Воздух пах кровью, лекарствами и жизнью. На кровати, вся в поту, с растрёпанными белыми волосами, прилипшими ко лбу, лежала Айлин. Она выглядела опустошённой, выгоревшей дотла. Но в её глазах горел такой мягкий, бездонный, победный свет, что у него перехватило дыхание. На её груди, завёрнутые в мягкие простыни, лежали два крошечных комочка. — Энджин, — её голос был хриплым, еле слышным. — Знакомься. Наш… десант. Он подошёл, рука дрожала, когда он коснулся её щеки. Потом посмотрел на детей. Первый, тот, что кричал, — мальчик. Лицо красное, недовольное, кулачки сжаты. Второй, девочка, — чуть спокойнее, с уже открытыми, не по-младенчески внимательными глазками. И на обоих — густая шапка светлых, почти белых волос. — Они… — он не мог вымолвить слова. — Красивые, — закончила за него Айлин и закрыла глаза, улыбаясь. — И очень громкие. Как и полагается Стилзам. Через пару недель, когда Айлин окрепла, а в доме установился новый, ещё более безумный режим, устроили настоящий смотр. Собралась вся их необъятная семья. Гостиная напоминала штаб после удачной операции. Подарки складывали в углу горой. · Август и Эйша подарили два идеальных, крошечных комбинезона для Уборщиков (символических, из мягчайшей ткани) — один с вышитым зонтиком на груди, другой — с колбой. И две пары крошечных, смешных ботинок. · Рудо принёс две амулет-погремушки, собранные из мелких, тщательно отполированных деталей старых джинки — одна гремела, как мелкий град, другая — звенела, как стекло. · Дир молча положил рядом с колыбелями две идеально отполированные, гладкие гальки с Ржавой реки. · Гита сшила два костюмчика-кайдзю для детей — мягкие, с хвостами и ушами (конечно не без помощи Августа). · Ремлин подарила два свитка с нарисованными защитными чарами для кроваток. · Занка и Риё — практичный и дорогой набор детских вещей из безопасных материалов, добытых, судя по всему, с риском для жизни. · Бро Санта, Делмон и Тэмси вскладчину преподнесли огромную, резную мягкую коляску, которая могла превращаться в две отдельные с подогревом ручки, чтобы вечно мерзнущей Айлин было не холодно возить её по морозу зимой. · Семиу передала через Бро два чека на счёт для будущего образования и лаконичную записку: «Статистика выживаемости повышена. Поздравляю». · Даже Арха Корвус прислал своего курьера с двумя небольшими, тёплыми пледами из неведомой, неземной шерсти. Шум стоял невероятный. Гита агукала над малышами, Ремлин показывала им светящиеся картинки, Дир с интересом наблюдал, а Рудо с Августом спорили о том, как правильно держать младенца (Август демонстрировал «метод переноски хрупкого груза», Рудо — «по инструкции к джинки»). Энджин и Айлин сидели в стороне, на диване. Она, всё ещё слабая, прислонилась к его плечу. Они смотрели на этот хаос. На их детей, которых передавали из рук в руки этой шумной, колючей, безмерно любящей толпе нянек. Мальчик, которого они назвали Кай (сокращённо от «Катализатор»), с интересом хватал за палец Делмона. Девочка, Лира (в честь той самой снайперши, как тихая шутка над прошлой ревностью), улыбалась светящимся фигуркам Ремлин. И они не плакали. Эти двое крошечных, громких, яростных новых жителей Земной Тверди смотрели на окружающий их безумный мир широко открытыми глазами и… смеялись. Тихим, младенческим, беззубым смехом, от которого у Энджина ёкнуло сердце, а у Айлин навернулись слёзы. — Смотри, — прошептал Энджин, обнимая её за плечи. — Они не боятся. — Кого им бояться? — тихо ответила Айлин, глядя, как Август, корча рожицы, вызывает у Кая новый взрыв хохота. — Их сразу взяли в кольцо самой надёжной обороны в этом мире. У них целая армия дядек, тёток, братьев, сестёр, дедов и… — она посмотрела на Энджина, — …двух самых упрямых родителей на свете. Он наклонился и поцеловал её в макушку, в её белые, вечные, пахнущие химией и домом волосы. — Наша формула, — сказал он. — Сработала. Со всеми погрешностями, побочными эффектами и невероятным выходом продукта. — Антисептик для шрамов, — кивнула она, прижимаясь к нему. — И удобрение для всего нового. Самый действенный рецепт. Они сидели так, слушая гомон своей семьи, крики детей, подколы Августа и громовой смех Элис. Перед ними была не просто комната. Это была крепость, которую они построили вместе. Из мусора, обид, ярости, шуток, алхимии и безумной, неистребимой любви. И теперь в этой крепости, под защитой нарисованных заклинаний и реальных зонтов, росли два новых, шумных, прекрасных чуда. Их формула на двоих превратилась в уравнение на четверых. И решение его было бесконечно счастливым.