На снегу дрова, в сердце полынья

      Как вкопанный застыв на пороге небольшой кухоньки, Сергей разве что слюну не пускает. Если только фигурально и мысленно.       Уронив на плечи подсушивающее влажные волосы полотенце, он откровенно жалеет, что доныне им с Галей не приходилось вдвоём участвовать в прикрытиях с хотя бы минимально подобными легендами, что Рогозина — не опер, факт чего куда чаще способствовал бы пребыванию бок о бок, что ему никогда не приходило в голову в наглую заявиться к ней домой с утра пораньше с необходимостью что-то подписать, куда-то отпроситься и что-то там ещё.       На ней нет облегающего платья с глубоким вырезом на спине, как в какой-то попавшейся на глаза кинокартине, нет ультракоротких шортиков, как у одной из его случайных девиц — то ли Даши, то ли Наташи, привезённой в начале осени из кафешки напротив института. Нет уж, конечно, его рубашки на голое тело.       Но этот не по плечу приходящийся Гале, но умудряющийся не висеть мешком свитер крупной вязки, простые брючки и домашние «валеночки»… Майский в этот же миг решает, что в утренний час не может быть облика прекраснее, привлекательнее, сексуальнее… и далее по списку.       Позволив волосам свободно струиться по плечам — а не быть привычно собранными в строгий пучок или как вчера сплетаться в элегантный хвост — Рогозина «колдует» над чем-то у плиты и на появление на пороге «супруга» не обращает никакого внимания.       — Эх! — выпаливает Майский, для себя порешив, что слишком уж он залюбовался давней подругой. Заметит ещё. А заметив, подумает ещё чего неправильно, по физиономии полотенцем зарядит… — Жалко, что комнаты раздельные и душ имеется! А так бы баньку растопили… веничком бы…       Попытка не свести ситуацию в абсурдную да порождающую нерабочие и выходящие за рамки дружбы мысли проваливается у майора с треском. Он, впрочем, этого как-то и не замечает, расплываясь в довольной улыбке.       Вот только и дальше углубляться в мечтательное «ах если бы…» не позволяет ему не терпящий апелляций тон Рогозиной:       — Майский, не обольщайся!       Скрестив руки на груди, Галина окидывает майора строгим взглядом — «У-ух, какая серьёзная!» — не показывает даже и подобия улыбки, качает головой каким-то собственным мыслям — не то о том, с кем ей работать приходится, не то осознанию, что с мёртвой точки в деле они слабо сдвинулись, не то… впрочем, это глупость, на которую она даже и мгновения тратить не собирается — и объявляет, не так чтобы прибегая к необходимости что-то придумывать:       — Я тут с тобой исключительно потому, что больше поехать было некому. Так бы с Соколовой баньку топил.       — Ага, — обречённо почти что крякает майор, наконец ввалившись в кухню. Выглядывает почти машинально в окно и, к нему же спиной развернувшись, вновь переводит на Рогозину взгляд. — Так бы мне товарищ старлей и позволил с Юлькой в бане париться. Тут же бы под дверью материализовался!       — Майский, — качнув головой, буквально-таки выдыхает полковник. Как-то так… одновременно смиренно и укоризненно, что ли?       Уж лучше бы минутой назад полотенцем по роже залюбовавшейся физиономии получил! Хоть за дело бы — и глаза таращил, и рот в восхищении открывал, и в мыслях… не важно, что он там в мыслях. А сейчас… он и не смотрел ведь в ту сторону, чтобы чужую бабу Юльку Соколову в баню звать — а моральным советом в лице товарища полковника обвинён в непотребстве оказался.       — Так а чего, Галь? — недовольный её тоном, разводит руками Сергей. — Ты сама эту тему завела. Сама!       Спорить, оправдываться и продолжать копаться в этой теме Рогозина оказывается не намерена. Оно и к лучшему. Выставив на стол две тарелки, она выдвигает себе стул, встречается с Майским взглядом и кивает ему на тот, что напротив.       — Ладно, давай по делу. Что у нас в сухом остатке? Телефон Кристины как и прежде не в сети, в новом сообщении похитителей нет ни требований, ни зацепок. Новых фигурантов тоже нет, а со старыми никаких подвижек.       — Ну почему же? Старики оставляют приятное впечатление, на вранье или необъяснимой взволнованности не пойманы, следов их сына в доме не обнаружено…       Майский собирается словно продолжать аргументы — другой вопрос, что более не так чтобы есть что сказать — но вместо этого откидывается на спинку «венского» стула, прихватив с собой чашечку кофе, делает глоток и, переведя на спутницу взгляд, отмечает:       — Знаешь, я думаю, можно считать эту версию проработанной и более не перспективной. Да и если один раз этот расхороший Илюша изнасиловал девчонку и убил, это ведь не значит, что после стольких лет он повторить это решил. Ещё и с соседкой. Да и труп он тогда не прятал и уж тем более выкупа не просил.       — Серёж, ну преступники порой совершенствуются, — разводит руками Рогозина, — наглеют или переквалифицируются. Но в главном я с тобой согласна — если он как-то и причастен к похищению Кристины, родители его ничего не знают и сына не покрывают. Они искренне переживают за его судьбу. И так же искренне — за соседскую девушку.       Варварски разломав сосиску ребром вилки — ножи во вселенной майора Майского, видимо, ещё не изобрели, а ежели и изобрели, то применять наказали исключительно в боевых условиях и уж никак не по отношению к еде — Сергей, словно последние двое суток не евши, «набрасывается» на завтрак. Спустя время останавливается и, покопавшись в «развалинах», округляет глаза — так, видимо, куда лучше видно содержимое тарелки.       — Галь, это вот, — кивает он на зацепленный на вилку и поднятый в воздух кусочек, — это чего в яичнице такое? Фасоль, что ли, стручковая, которую я в магазине брать не хотел?       — Представь себе, — ввинчивает Рогозина, почти что победоносно глядя на Серёжино удивление. И, спутнику в противовес орудуя в тарелке ножичком и никуда не спеша, всё же не удерживает добродушной усмешки.       — Очень вкусно! — заключает он. — Нет, правда. Я ничего вкуснее в жизни не ел!       — Не подлизывайся, — остужает его пыл Рогозина. Но совладать со своими уголками губ, поднимающимися, кажется, всё выше и выше, оказывается совершенно не в силах. А может, и не пытается даже… — Посуду всё равно ты моешь.       — Да я и не отказываюсь! — бросает Майский, едва успев начать жевать. Довольно расплывается в улыбке, когда Галя заботливо протягивает ему салфетку, дурашливо встряхивает головой, вместо благодарного кивка скорее влажные волосы раскидывая фонтанчиком, и как-то машинально застывает, коснувшись её пальцев. — Угу. Спасибо.       Из неожиданно захватившей её задумчивости Галину Николаевну выводит чуть обжёгший губы кофе и завёрнутая в безразмерную куртку фигура, прошедшая по соседнему участку.       — Жениха, к нам обратившегося, ребята тоже проверили, — как ни в чём не бывало Галя продолжает разговор о деле. — Ничего подозрительного. Нет, соседи, друзья и коллеги сказали, что ругались они с невестой порой… Ну а кто не ругается?       — Действительно, — кивает майор и с лёгкой усмешкой добавляет: — вон даже Субботин с Соколовой, бывает, друг на друга покрикивают. А уж казалось бы.       — Что они, не люди, что ли?       — И не поспоришь, Галь, — не отводя от неё взгляда, вновь соглашается опер, — не поспоришь. Кстати, про ругались. Слышала, как безутешные родители орали вчера на ночь глядя?       — Со звуком почти на минимуме слышала.       — И что скажешь?       — Что подозрения с них снимать рано. Елена хоть и воспитывает девочку с полутора лет, но всё же не родная мать. Да и в органы категорически отказывается обращаться.       Удивлённо — если не шокировано — округлив глаза, Майский уставляется на представленную соседям супругой.       — Думаешь, причастна к похищению? Да просто слепо следует требованиям похитителей! Галь! Сказано не обращаться — вот и требует от мужа необращения. Сама ж знаешь, как это бывает. Чего я тебе рассказываю? Да и то, что не родная… мы ведь с тобой прогуливались вчера вдоль их забора — она там белугой воет!       — Я и не такие, Серёж, сцены видела, — безрадостно качает головой полковник. Но будто оправдываясь, замечает: — и я никого ни в чём не обвиняю. Просто говорю, что наблюдение определённо следует продолжать.       Растянув губы в самодовольной улыбке, Сергей бросает, подпустив в голос игривые нотки:       — Что, понравилось, со мной в загородном доме жить? А, Галь?!       И, задорно расхохотавшись, вновь откидывается на выгнутую спинку.       — Дурачьё ты, Майский, — снисходительно отмахивается от его слов Рогозина. Не хватало ей ещё оправдываться перед ним, объясняясь, что его пришедшие на ум глупости не имеют ничего общего с реальностью. И не могут иметь! — Матвей этот ещё… вот чувствую, что скрывает мальчишка что-то. А доказать не могу!       — Галюсик, — избранно для роли зовёт Майский. «С чего бы?..». — Ну ты обязательно что-нибудь придумаешь! Вон голова какая, — кивает он, прикладываясь губами к чашке. — Красивая, я имею ввиду. И умная.       — Помолчи уже.       — Да я…       — Серёж.       Она смиряет его строгим взглядом, и Майскому остаётся разве что смиренно развести руками. Ему и так ещё посуду мыть. А будет нарываться, дурачиться или как там у Рогозиной называется его поведение? — придётся ещё полы во всём доме мыть, сборкой-разборкой местного барахлящего телевизора заниматься, снег во дворе просеивать… не для чего-то — просто чтобы занят был и молчал побольше.       — Если мальчишка пойдёт сегодня в лес — надо будет проследить за ним, — словно просто вслух размышляет полковник. — А вдруг и правда к нужному месту выведет?.. Ты со мной?       — Не-не-не, — энергично тряся головой, словно сдаваясь, разводит руками Сергей. — Галь, ты ведь знаешь, эти ваши лыжи — это не моё.       — Ну и зря!       — Вот тебе же потом самой и придётся меня выкапывать из сугроба! — не отступает он от своего. А после прищуривается и, будто бы не замечая стола между ними, склоняется ближе к Рогозиной. — Или ты меня там где-нибудь под ёлочкой и оставишь?       Усмехнувшись, Галя поднимается на ноги и, удаляясь к порогу, бросает:       — Сковородку ещё не забудь помыть.       — Галь, ты не ответила, — напоминает майор, разворачиваясь через плечо. Начальницы вот только уже и след простывает, а из комнаты доносится нотками веселья сдобренное:       — Серёж, отстань, мне ещё лыжный костюм достать нужно!       — Чертовка! — бросает он негромко.       — Чего говоришь?       — Да это я… — начинает было Майский, но, признаться честно, совершенно неожидаемо встретившись взглядом с выглянувшей из-за косяка своей комнаты Рогозиной, на какой-то миг чувствует себя стушевавшимся, засмущавшимся… в общем — совершенно непривычным самим собой. — Чихнул просто!       Неопределённо пожав плечами — а ещё улыбку умело скрыв за убирающей волосы с лица ладонью — полковник бросает:       — Ну, будь здоров. Ты мне больным не нужен! — и тут же, не успев ступить в сторону смущения, продолжает: — только распугаешь всех фигурантов своим чиханием — и никакого толка.       Мытьё посуды опохмеляет слабо.       Давненько ему не готовили завтрак просто так. Просто из-за того, что он есть. «Да не голодать же ей было самой!» — отчаянно пытается докричаться что-то разумное. Но не менее умное заключает, что при таком раскладе могла Рогозина и исключительно о самой себе побеспокоиться. На кухне съёмного дома соседям не видно, изображают ли они семейную пару. Да и что у него, у знатного лавеласа, не встречалось такого в жизни, чтобы пассия поутру «наколдовала» себе чего вкусненького, а его голодным за порог проводила?       Выжимая губку, Майский усмехается в пустоту — подсознание любезно напоминает, как давеча не то Оля, не то Тоня заявила ему, цокнув язычком, что она вообще-то не кухарка. И это после шикарной ночи, когда она стонала за минутой минуту и твердила на ушко, что ради него сделает всё, что угодно. А на деле — даже кнопку на кофемашине не нажала.       С чего вдруг в голове все эти мысли Сергей решает особо не думать. «Замкнутое пространство, наверное, влияет…». Вот только не так чтобы они заперты. Не сидят же в самом деле в каком-нибудь подвале без возможности выйти или уединиться.       Оставив на крючке так удачно откуда-то взявшийся у него в гардеробе тулупчик, майор оголяется до расстёгнутой рубахи поверх тонкой майки и выходит на двор.       Остудиться ему уж точно не помешает. А если не поможет — пылом от физической активности дурные мысли отвадит. Наверное.       Ловко орудуя топором — совсем как заправский дровосек или опытный мясник… тут уж смотря, кому что ближе — Майский переключается на монотонные действия, проговаривая их раз за разом в голове, думать забывает о домашнем образе начальницы и как-то непозволительно для бывшего разведчика не обращает внимания на происходящее вокруг.       Иначе бы, конечно, заметил уже с минуту наблюдающую за ним Галю.       — Серёж, ты чего это задумал? — не спускаясь с порога, спрашивает она. Ровно после того, как ловит себя на мысли, что слишком уж засмотрелась.       — Дров нарубить, — пожимает плечами майор и тут же замахивается, чтобы уже через миг разрубить остаток полена.       — Это я вижу.       — Так а… — выпрямившись в полный рост и даже лицом к Рогозиной развернувшись, опер как-то неопределённо обводит руками пространство вокруг, — шашлычка вечерком пожарить. А то как это: загород приехать, мясо привезти — а шашлыка не пожарить? Непорядок!       — Смею тебе напомнить: вместе с мясом мы взяли ещё и мешок угля.       — Да? — не то играя, не то взаправду удивляясь, Майский хмурит брови, переводит взгляд с Рогозиной на по снегу разбросанные дровишки и наконец, соглашаясь, кивает. — Ну, в смысле, да, — и вновь перехватывает Галин взгляд. — Камин после растопим! Или завтра, например. Отопление — это замечательно, конечно, — кивает он, — но а как же романтические флюиды плещущегося в печурке огня?       Поспорить, согласиться или попросту ошалеть от рождающихся в его голове планов — «Какие ещё романтические флюиды?!» — Рогозина не успевает. А со стороны Сергея — так попросту уходит от возможного разговора, обернувшись словно бы на что-то в доме и спешно скрывшись за порогом.       «Наверное, даже к лучшему», — успевает пронестись у него в подсознании. Но когда в воздухе оказывается решительно занесён топор, полковник появляется на пороге снова.       — Серёж, у тебя телефон, — отмечает она, для верности демонстрируя надрывающийся мобильный.       — Кто там?       — Алиса.       Не разрубив нового полена, Майский втыкает топор в колоду, наспех оборачивается то через одно плечо, то через другое, расправляя растренированную спину и как бы невзначай окидывая опытным взглядом пространство вокруг. А следом, подходя ближе к Рогозиной, расплывается в лучезарной улыбке.       — Спасибо, родная.       Майор прикасается к её руке как-то дольше положенного, и у Рогозиной проскальзывает мысль. Шальнющая! «А он точно играет роль?!». Словно прочтя её и решив всласть поиздеваться, Майский ещё и галантно склоняется, губами на миг коснувшись её ладони.       Тряхнув головой, Галя решительно отгоняет эту свою шальную мысль прочь, стараясь даже мимолётом не смотреть на давнего товарища. А тот словно бы ни в чём не бывало бросает уже в трубку:       — Да, доча. Приехать? — уточняет после недолгой реплики на том конце провода. — А чего такое?       По ту сторону разговора звучит явно что-то рабочее — во-первых, Жаровской незачем звонить Сергею Михалычу, чтобы спросить погоду, во-вторых, Майский не отыгрывал бы так, в-третьих, Рогозина неплохо знает его взгляд, спешно на неё вспорхнутый. Она ведь хотела! хотела на него не смотреть!       — Унитаз раскололся? А на что же твой паренёк? — подпустив в голос лёгкой насмешки, продолжает «допрос» опер.       Решив поддержать игру и совершенно не расстраиваясь тому факту, что её роль не заметят граждане Ульюшины, Жаровская ввинчивает:       — А чего это вы, папенька, над пареньком моим посмеиваетесь? Сами ведь говорили, что он вам по душе и по нраву, — даже и не привирает она, передавая точный смысл как-то за чаем брошенного Майским комментария в адрес тут же поперхнувшегося Ломова. — И вообще замуж за него не прочь меня отдать…       Не то для роли, не то взаправду закашлявшись, Сергей продолжает спустя миг:       — Тиш-тиш-тиш, дочь. Не гони коней. Куда спешить-то? Да и вообще с замуж — это к маме, — отмечает он и вновь переводит на Рогозину красноречивый взгляд. Не то ожидая, что она заберёт у него трубку и впрямь заведёт с «дочерью» о замужестве разговор, не то для красочной картинки для соседей закивает головой, сложит на груди руки, тихонько ахнув… как там ещё матери реагируют? — И я ведь не отказываюсь от слов, что молодчик он. Пошутить уже нельзя! Помочь — так помочь. Выезжаю уже, считай.       Он прячет мобильный в карман брюк и тут же хмурится.       — Галя! Ну ты в маечке ещё на улицу выйди! Не май на дворе.       Опешив — как это не май? вот же, сам МАЙор МАЙский посреди двора стоит — Рогозина сначала окидывает себя взглядом — так, «валеночки», всё тот же тёплый свитер, шаль сверху… — и только после, когда Майскому остаётся до неё не больше пары шагов, резонно отмечает:       — Ты на себя-то посмотри. В рубашке по двору разгуливаешь. Простудиться хочешь? — назидательно и всё же со слышимой заботой спрашивает она. Косится на ладонь, по-свойски лёгшую на её плечо, и под аккомпанемент: «Я дрова рубил, а ты просто стоишь» послушно переступает порог дома.       Уже оставшись без любопытных взглядов и выскользнув из объятий Майского, Галя спрашивает:       — А на самом деле куда ты?       — Так к Алиске, — куда-то неопределённо указывает он рукой.       — Сергей.       — Да я чего, вру тебе, что ли? — почти сердясь этому её неверию, разводит руками майор. — Жаровская человечка вычислила по делу Васи Бумажного. И человечек, говорит, раскололся под весом неоспоримых доказательств и убедительного взгляда Данилова.       И пока Рогозина не успевает предположить, возмутиться или даже пообещать нагоняй, добавляет:       — Буквально только взгляда. Четное слово. — Ладно хоть не: «вот те крест!». — Так вот, человечек этот много чего интересного рассказал. Галь, ты ж знаешь, я Васю почти три года прижучить пытаюсь! Мне жизненно необходимо лично рассказать ему новые данные и дожать.       — Езжай, — будто бы он только и ждал разрешения, кивает Галя. И Майский не упускает момента для обольщения. Подсознательно как-то и на свою больную голову.       — Я сегодня уже говорил, что обожаю тебя?       — Нас никто не видит и не слышит, — отмечает Рогозина с усмешкой. И отчего-то с ощущением, что у неё чуть покрылись румянцем щёки. «Морозец ведь на улице… чему удивляться?».       — И что? — разводит он руками. — От этого как-то меняется или испаряется моё обожание?       — Ты неисправим, — на выдохе качает головой Галина Николаевна. И чтобы не распалять свои щёки дальше, спешит скрыться в любезно уступленной Майским комнате с окнами, выходящими на заснеженный двор, а не на забор и его внедорожник.       Немного помедлив, Майский словно спохватывается.       — Галь! Галя! — повторяет он громче и требовательнее. И когда Рогозина появляется на пороге, отмечает с заботой: — осторожна будь, когда на лыжах своих пойдёшь. Не поскользнись на мостике как вчера. А то ведь я не успею оказаться рядом и поймать.       — Да если бы не ты, — не теряясь, но и не так чтобы взаправду сердясь, ввинчивает полковник, — у меня бы нога и не поехала. Но тебя же как разорвало: «Давай-давай, быстрее, половица вон покосилась!».       Задорно хохотнув, от отмечания того, что ему казалась и кажется эта затея удачной, Майский всё же решает воздержаться. А ещё ловить подругу было приятно, спасаться от уже совместного падения в ближайший сугроб, ощущать на лице не щекотание морозца, а её тёплое дыхание…       Лыбясь и выглядя, кажется, при этом полнейшим дураком, Серёга ничего не значаще поводит пальцами по воздуху и, сопровождаемый добродушно усмехающимся Галиным взглядом, направляется в свою комнату. Его в Москве вообще-то «доча» и гражданин Оригами ждут.