Там в лесу лыжня, на плече рука…
21 января 2026, 18:19 — Под голубыми небесами великолепными коврами, блестя на солнце, снег лежит, — негромко цитируя Александра Сергеевича, Рогозина прячет под шарфом румяные щёки и, оттолкнувшись палками, неспешно проскальзывает под сводами природной арки.
Как же давно она не каталась на лыжах… да ещё и не по сбитой горожанами и туристами лыжне, в тихом умиротворении, с таким красивейшим сказочно-лесным антуражем… почти что в полное своё удовольствие. Если бы ей через день или пусть даже каждый приходилось бы вот так вести наблюдение — Галя не раздумывая бы согласилась.
«Ну благодать же!». Главное всё же поаккуратнее с желаниями быть. А то мало ли, как Вселенная может это её сегодняшнее наслаждение вывернуть.
В конце просеки уже виднеется башенка крайнего дома, что в Дубках и забор в забор с участком Звягиных, а, значит, каких-то минут десять — и Галя будет дома. Если не залюбуется, конечно же, заметёнными ёлочками, не отвлечётся на пропорхнувшую птичку и не решит ещё немного подышать морозным лесным воздухом. Лес тут вокруг посёлков, да, но всё же непосредственно под величественными кронами как-то больше атмосферности. Насыщенность совершенно другая.
А дома будет горячий чай, пара ложечек ароматного мёда, кусочек презентованного Людмилой Палной пирога…
В мечтаниях и сладостном предвкушении Рогозина безо всяких сложностей — Майского-то с его шуточками рядом нет — преодолевает мосток, соединяющий товарищества, стряхивает с шапки снег, свалившийся с соседской ели и вызвавший улыбку, с тихим скрипом отворяет калитку… и почти сразу вздрагивает от оглушительного:
— Галя!
Чем-то громыхнув, Майский бросается с порога на очищенную ото снега дорожку, ведущую к калитке, натыкается на им же самим на самом пути потерянное утром полено, тут же чертыхнувшись и бросив что-то нечленораздельное себе под нос, сдвигает сползшую на глаза ушанку. И на ходу добавляет, голося, кажется, на всю округу:
— Ну я тут уже извёлся весь! Приехал — тебя нет! Думал, Алиске уже пора звонить.
И, периферическим зрением видя соседей, продолжает:
— Чтобы она этим своим… «родительским контролем»… ну, обратным получается, «зародительским». Короче, посмотрела чтобы, где ты!
— Серёж, ты чего завёлся-то так? — удивляется Рогозина. — Взмыленный, посмотри какой. Всё со мной в порядке, — отмечает она. И, ладошкой погладив его плечо, шагает в сторону дома.
— А телефон? — не угомоняется опер, фоня встревоженностью. — На звонки ты почему не отвечаешь? Девчонка эта ещё… «абонент — не абонет, позвоните позже». Фигойже! Дядя Кеша вон вчера рассказывал, что лисицу на той неделе видел, и прошлым летом молодняк встречал. Я ж тут уже думать начал…
Не удержавшись, Галина Николаевна продолжает за него с усмешкой:
— Что меня лисы съели? Сергей, ты паникёр! Пойдём в дом, — буквально приказывает она и, взяв «супруга» под руку, ступает ближе к лесенке в три ступеньки. — А на звонки я не отвечала, потому что я о них не знала. Лес ведь вокруг — антенна не добивает. Тебе ведь рассказывали: связь и интернет могут барахлить.
Уже только закрывая за собой дверь Майский обнаруживает у себя в руках лыжные палки и непосредственно сами лыжи. В удивлении нахмурившись, после изогнув бровь довольно условным знаком вопроса, а следом бросив взгляд на присевшую на пуфик и склонившуюся к ботинкам Галю, он пожимает плечами и выставляет всё это богатство у стенки рядом с дверью. «И когда только всучить мне успела?.. Загадка. Ну, Галка!».
— Ты чего же, — продолжает он, тряхонув предварительно головой и стянув с неё же ушанку, — реально всё это время в лесу была? Я ж уезжал — ты как раз за пацанёнком соседским ушла.
— Ты так говоришь, как будто это было сутки назад, — взглянув на товарища, отмахивается Рогозина.
Выпрямившись в полный рост, она подходит к зеркалу в словно бы музейной причудливо-завитушной раме, стягивает с себя шапку и шарф и, ловко забросив их на ближайшую полочку, растирает ладонями покрасневшие от морозца щёки. Не Сибирские, конечно, и даже не Уральские морозы в Подмосковье… Галина Николаевна, впрочем, и не жалуется. Вон даже улыбается своему румяному отражению.
— Тепло-то как, — отмечает она негромко. И шагнувший ближе Майский заботливо интересуется:
— Замёрзла?
Он ответа не дожидается и даже не просит, встречается с Галей взглядом, оказавшись у неё за спиной и при этом прямёхонько перед зеркалом, и со всей своей не то врождённой, не то годами обольщения отточенной галантностью помогает снять куртку. От неё веет морозцем, лесом и чем-то необъяснимо-уютным.
По-свойски опустив ладони на Галины плечи, Сергей проводит руками по её свитеру будто бы нерешительно. Может, и без «будто бы»… но если его спросить, майор наверняка отмахнётся и скажет, что эта неспешность — тактический план. Чтобы не спугнуть, дать привыкнуть… самому почувствовать грань дозволенного. И если сначала движения его почти робкие, то уже через считанные мгновения Майский со всей уверенностью и решимостью растирает Галины плечи.
«Не через свитер эффективнее бы…». Но даже для боевого ловеласа офицера это только в мыслях — плёвое дело. Он-то вон и сейчас дыхание затаивает и собственным рецепторам на руках через раз верит.
Что ж тут за воздух такой?.. одурманивающий.
— Серёж…
Продрогла она не так чтобы сильно… свитерок просто немного не тот подобрала — не рассчитала, что мальчишка так долго будет по лесу рассекать. Точнее, конечно, это Галя рассекала туда-сюда вдоль забора в надежде рассмотреть чего-нибудь, разобщаться с кем-нибудь особо сведующим, не вызвать при этом подозрения и вообще перед Звягиным-младшим не засветиться… а Матвей проводил себе время в тёпленьком домишке. Со всеми удобствами и в приятной компании. Но это не точно. Может, в тёмном подвале и за пытками собственной сестры.
Да, замёрзла Рогозина даже не минимально критично — но самой себе заявила мысленно, что рук Майского она с себя не сбрасывает только ради возможности побыстрее после лыжной прогулки согреться. Не признаваться же в самом деле, что ей попросту это приятно! Его выверенные движения, его прикосновения, его близость, обычно не длящаяся столь продолжительное время. Это разливающееся по телу тепло…
А то, что глаза она прикрыла — так это от смены температур разморило немного. Да и отогреваться так эффективнее… кем и в какой шуточной научной статье это, интересно, сказано?
— Галь, — сверкнув хитрющей улыбкой, Майский выводит начальницу из лёгкого забытья.
— Чего? — спрашивает она, ловко и почти что без промедления встретившись с майором взглядом. Какое же удобное это зеркало в полный рост! Даром, что напугало Серёгу в его выход из ванной в первый их день загородного пребывания. Там, правда, полутьма, наброшенное на голову полотенце и размышления о новых деталях дела были замешаны… но это уже мелочи.
— А ноги тоже, небось, замёрзли… давай разотру!
Сладостная нега спадает с Рогозиной в тот же миг. Или это начальственная собранность, адекватность и что-то там ещё, приписываемое к необходимому, трезвому и правильному восприятию ситуации, в ней пробуждаются? Субординация как никак. Столетняя дружба.
Отпрянув словно ошпаренная, полковник теперь уже напрямую встречается с Майским взглядом и со всей строгостью рубит:
— Сергей, ты играй да не заигрывайся!
— Да я ж от чистого сердца! — бросает он, провожая подругу взглядом. И когда та, не оглянувшись, скрывается за порогом кухни, добавляет: — Галь, да я ж ничего такого!
Горячего чая уже как-то не хочется. А вот морс прямиком из холодильника — самое то. И остудиться, и кислинкой взбодриться, и отвлечься как-то на открывание туго затянутой крышки.
«И чего так в жар бросило от этих его растираний и идиотского предложения?.. Это ведь Майский и его «остроумные шутки»! Не стал бы он в самом деле…». Не так тут что-то с атмосферой. Не так.
— Галь, ну извини, — припав плечом к дверному косяку, проговаривает опер. — Галя! Давай, как будто мы просто переступили порог дома — и всё. А? Молчание — знак согласия, — резюмирует он и словно возвращается на несколько минут назад: — ты всё это время следила за пацаном? В лесу, в куртке поверх вшивого свитерка?
— Чего это он, интересно, вшивый? — хмурится Галя, бросая на собеседника недовольный взгляд. — Ничего и не вшивый. Хороший свитер! И куртка тёплая. Просто немного…
Вновь отвернувшись, Рогозина выглядывает на улицу, где начинается метель, медленно выдыхает, прикрыв ненадолго глаза, и, обернувшись, продолжает, как и предложил недавно Майский — будто ничего после закрытия двери и не было:
— Да, я наружным наблюдением всё это время занималась. И немного свидетельским опросом. Зато теперь у нас есть информация по брату пропавшей. По делу, правда, она, скорее всего, не бьётся… но это не наше с тобой дело. Всё проверить, со всем разобраться, всех порасспрашивать… Юля с Лёней этим займутся.
Усмехнувшись, Майский встряхивает головой. А следом не то деланно, не то и впрямь на полном серьёзе спрашивает:
— Может, поженим их?
— Ты что, сватья баба Бабариха?
— Да просто одной фамилией удобнее ведь будет из называть, — пожимает он плечами и, не сводя с Рогозиной взгляда, оказывается уже куда ближе. Нет, без предложений ножки погреть, без панибратского укладывания рук ей на плечи… вовсе без какой бы то ни было близости или намёка на неё. — Ну согласись. Сказал «Субботины» — одно слово и всё понятно.
Поравнявшись со столом, он занимает первый же стул и слышит словно бы обречённостью и невозможностью хоть что-то изменить наполненное:
— Ма-а-йский.
— Да что? Они и без меня живут вместе. Уже который год.
— Серёжа, «жить вместе» — это ещё не значит «жениться». А «жениться» — совершенно не одно и тоже, что «оказаться под одной фамилией». Далеко не все после замужества берут фамилию мужа.
— Да? — наигранно поражается Майский, едва не пролив морс мимо стакана. Тут же откидывается на спинку стула и с усмешкой встряхивает головой. — Какие вы, женщины… коварные! А ещё хитрые и любящие всё контролировать.
Теперь уже усмехается Галя и услужливо напоминает:
— Не все такие. Можешь выбрать себе другую.
— Что ж поделать, если к таким тянет? К такой…
И пока Сергей не успевает углубиться в размышления — да и она сама начать выискивать тайные смыслы в его словах, в тоне, в сопровождающем их вздохе — Рогозина интересуется:
— Что там твой Бумажный Вася?
— Сидеть будет, — с уверенностью заключает он, это «будет» выделяя голосом и тычком пальца по столу. — Никуда на этот раз не денется! Это я тебя обещаю. Премию бы по такому случаю… как думаешь?
— «Доче» твоей? Человечка-то нужного, как я поняла, Алиса вычислила, — припоминает Галина Николаевна и с полной удовлетворения и будто бы материнской гордости улыбкой добавляет: — молодец девочка.
— Молодец, — соглашаясь, кивает Майский. Но делает это всё же понуро — с таким подходом к формулировке можно процентов восемьдесят давать на то, что премию ему выписывать товарищ полковник не собирается. Пока во всяком случае.
Приосанившись да выкатив колесом грудь, Сергей вдруг расцветает, обо всех своих печальных вздохах заставляя позабыть, и выдаёт словно бы с похвалительного постамента:
— Вот не перестаю восхищаться, Галь, какой ты чуткий и справедливый начальник! Горд! Горд работать вместе!
— Не подлизывайся.
--
— Галя! — голосит майор, привлекая внимание и во двор вышедшей Рогозиной, решившей побыть в тишине, и, как кажется, доброй половины зимующих в Берёзовке и соседних Дубках. — Галь! Отозваться Галина Николаевна не успевает — или не подумывает даже, поднявшись с витой скамейки исключительно для того, чтобы утаиться где-нибудь получше? — и через считанный миг вновь слышит повторяемое Майским её имя. Следом из-за живой изгороди какого-то неведомого хвойника появляется и сам опер. Тут же просияв, он разводит руками и решительными шагами направляется к уютному даже в зимнюю пору месту отдыха, оборудованному на противоположной от дома части участка. — Галюсик, вот ты где! — Майский, чего ты голосишь-то так? — спрашивает, когда разделяют их уже считанные шаги. — Найти тебя не мог, — сверкая улыбкой, пожимает плечами Сергей. Собственная громогласность его уж точно никак не смущает. А то, что кто-то от неожиданности чужого выкрика мог поперхнуться чаем, свалиться с мостика или потерять какую-то незаписанную мысль… так это их проблемы, а не майора Майского. Такому попробуй чего предъяви! Тихонько усмехнувшись, Рогозина вставляет: — Что, опять думал, что меня лисы съели? — Вечно будешь мне припоминать, — закатывая глаза, делано возмущается Майский. — Серёж, не ворчи, — примирительно касается его руки Галя. И тот, показательно смягчившись и выдав вздох а-ля: «Ну ла-а-адно. Так уж и быть», всё же добавляет: — Но я о тебе вообще-то беспокоюсь! Вот так съедят тебя лисы — и чего? — состроив мордашку и выпучив в дополнение глаза, разводит он руками. — А мне и отдувайся потом. Где, спросят, Галина Николаевна? Куда после отдыха подевалась? Чего отвечать? — Правду, Серёж, — улыбаясь, Рогозина как-то неосознанно, но интуитивно верно касается ладонью его груди. «На меня за свитер не такой ворчал, а сам вон тулупчик свой не запахивает». — Только правду. Ты чего искал-то меня, супруг дорогой? — Так а… — нахмурившись, с непониманием отзывается Майский. Вот она, полуминутная погружённость в собственные мысли и ощущения! А ещё это Галино «дорогой». Махнув рукой в сторону дома, опер всё же объясняется: — с расчленёнкой я там закончил. Как ты просила. Курицу, в смысле, разделал. Помыл даже! — добавляет он, сей скромный факт почти что требуя записать в величайшие достижения. А после кивает на оставшийся на лавочке ноутбук и спрашивает: — а ты тут чего? — Да материалы смотрела, — отмахивается она. И не для майора, а для разметающих дорожку у себя на участке стариков продолжает: — студенты мои поскидывали. Решила посмотреть быстренько, пока время есть. Опустив ладони на её плечи, Сергей чуть сжимает пальцы. И, заглядывая в поднятые на него глаза, объявляет: — Галя, ты на отдыхе. Ничего с твоими студентами не случится, если ты не сразу ответишь. Или вообще на что-то не ответишь — сами додумаются, между собой посоветуются… в книжки наконец заглянут! Рогозина хочет сказать, что этого-то она и боится — что «студенты» чего-нибудь при участии своего авантюризма додумают, между собой разобщавшись, чего-нибудь рискованное придумают и непременно куда-нибудь вляпаются. Она-то их знает. Но всё это Рогозина только собирается сказать. А Майский как давеча в прихожей вверх-вниз проводит ладонями по её рукам и заключает: — Отдыхай, пожалуйста. Галюсик… Что на него вдруг находит, майор и сам не знает. Просто поддаётся внутреннему порыву, тонет в глазах, что напротив, отключает разум… и целует. Робко. Неспешно. Чувственно. Галя не сбегает от него, как это было ещё вчера и при меньшем нарушении личных границ. Не залепливает ему пощёчину, как могло бы случиться по законам жанра. Не лупит по спине, как это делала как-то его очередная «большая любовь», когда они поругались в тысячный за неделю раз. Первые секунды Майский не верит в реальность. Неужто Галя чувствует те же самые необъяснимые флюиды, что и он сам? Это тепло, что внимания не обращает на мороз. Это смущение, будто не знакомы они неприлично сказать, какой десяток лет. Эту воодушевлённую мечтательность… Или она попросту блестяще отыгрывает в ситуации, куда он себе на удивление её загнал? Профессионализ — это ведь не когда ты чего-то не допускаешь. Профессионализм — это когда непредвиденное допущено, и ты сквозь поражение сохраняешь внимание. Вот Рогозина внимание и сохраняет — не забывает о соседях с прилегающего участка и замечает вышедшую на балкон словно тень бледную Елену Фёдоровну. И чтобы не нарушать легенду о долгом счастливом замужестве — позволяет Сергею себя целовать. Почему же тогда ладонью по его шее так до невозможности нежно проводит? Почему на полшага ближе подступает, а не продолжает пусть крохотную дистанцию держать? Почему так охотно на поцелуй его отвечает? Уже куда более решительный. Опьяняющий. Страстный. Нетерпеливый. — Ты… — начинает Галя, обескураженно смотря на «супруга» и не спеша выпутаться из его объятий, — ты чего? — На нас с балкона смотрят, — пожимает он плечами, оказываясь не в силах отвести от Рогозиной взгляда. От этих даже для него непривычно растерянных глаз. От губ, чей привкус он так явственно ощущает на своих. От этого симпатичного румянца не щеках. — И? — Я подумал, что неплохо бы утвердить в мыслях соседей, что мы семейная пара, — так же негромко продолжает опер, со стороны — нежно шепчется с любимой женщиной, — а не присматриваемся да несостыковки в поведении родителей похищенной пытаемся разглядеть. — Серёж, не нужно было… — почти неслышно бросает Рогозина, отводя взгляд в сторону. И ещё тише добавляет: — неверное. — Да ладно тебе, Галь, — бравясь, отмахивается майор. — Чего мы в самом деле как школьники? За забором проезжает машина… Нет, не так — рядом с забором арендуемого участка останавливается машина, хлопают несколько раз дверцы, раздаются неразборчивые слова… действуя отрезвляюще, эти звуки заставляют Рогозину с Майским отпрянуть друг от друга. Ещё и куда настойчивее мысли начинают крутиться о том, что не должны они были. Смятение подступает. Неловкость какая-то пробуждается… — Здравствуйте! — доносится приветливо. И уже облокачиваясь на невысокий штакетник, Субботин продолжает: — Федеральная экспертная служба. А с вами-то, граждане, мы в прошлый раз не беседовали. Вместо неопрошенных граждан в разговор спешит вступить соседка. Да что там в разговор вступить? Она совершенно резво оказывается почти в углу участка возле сетки-рабицы — аккурат чтобы быть ближе к неожиданным для них гостям. Даром, что не к ним с супругом пожаловавшим. — Так а в какой прошлый раз? Не было их, когда вы в прошлый раз приезжали. — День добрый, — поравнявшись с забором, кивает дядя Кеша. — Вот те крест — не было. На следующий только день Галочка с Сергеем заселились. Стараясь не замечать пристальный взгляд Майского, полковник с лёгкостью отыгрывает свою роль: — Случилось чего? Мы с мужем ничего не видели. — Случилось, — будто бы просто вторя, кивает в ответ Соколова. — Позволите в дом пройти? — Почему нет? Да и чего на холоде стоять, да, Серёж? Полковник всё же вспархивает на подчинённого взгляд. Но почти тут же жалеет — память услужливо в ярких красках напоминает, как ещё пару минут назад он прижимал её к себе, как жадно целовал губы, как обжигал дыханием, как скользил ладонями по её плечам… и как она с упоением целовала в ответ, как касалась прохладными пальчиками горячей кожи, как не хотела отпускать… Погружение в роль играет с ними злую шутку. Или не погружение вовсе? И не такую уж и злую, может?.. На миг зажмурившись — как ей кажется незаметно — Галя первая удаляется в сторону дома. Соседи не так чтобы скрытно шушукаются, что не во время служивые — понежиться «молодым» в объятиях друг друга не дали. Особенно дядя Кеша сокрушается — как будто это ему не позволяют целоваться с супругою. Посреди начинающегося снегопада, на лёгком морозце… По пути к дому Майский замедляет шаг, на первый взгляд попросту не желая создавать толкучку на пороге, а после зачёрпывает ладонью щедрую порцию снега и умывает лицо. Ему бы вообще прыгнуть сейчас в какой-нибудь сугробец побольше… но в тулупчике он не сможет как следует остудиться, а оголившись — так уж точно вызовет подозрения и вопросы. Впрочем… майор слишком уходит в себя, чтобы хорошенько оглядываться по сторонам. Не упустив из внимания крохотные факты — снег, зажмуривание, отстранённые взгляды, неловкость, в воздухе парящая — Юля оглядывает сначала «семейную пару», после спешно бросает взгляд на Субботина, точно так же на внимательность и шестое чувство не жалующегося, и, заручившись его молчаливой поддержкой, уже переступив порог дома, осторожно интересуется: — У вас тут всё в порядке? — В полном, — рубит Сергей, теперь уже сам стараясь не пересекаться с Галиным взглядом.--
Рабочий лад помогает как-то… раскрепоститься? в себя прийти? забыться?.. Как бы там ни было — Майский с Рогозиной держатся спокойно и ведут себя друг с другом как ни в чём не бывало. Обыденно, что ли? Пусть и взаимодействуют какую-то малость. В то же время волей случая Субботин с Соколовой понимают всю прелесть чужой работы под прикрытием. Когда бы ещё они были накормлены Галиной Николаевной в разгар рабочей смены? — В общем, к пропаже сестры Матвей не имеет никакого отношения, — накалывая на вилку кусочек картофеля, заключает Юля. — А в целом история вполне себе понятная, — подхватывает старлей. — Ему семнадцать, девочке этой, Полине, шестнадцать. Через три месяца будет. Сами понимаете, не лучшая картина, если вдруг что, — не развивая это «что», разводит руками Лёня. — Но они божатся, что у них всё невинно. — Ну да, как же, — глянув на Соколову, со всей красноречивостью хмыкает Сергей. — Знаем мы эту невинность в таком возрасте! — Майский! — рубит Рогозина, уже совершенно буднично смотря на майора. Будто бы и не было ничего. Впрочем, ради успеха Галина Николаевна в жизни своей и не такие эмоции в узде держала. — А чего я, не прав, что ли? — не отступает от своего мнения Сергей. — Мальчик тайком ходит к девочке из соседнего коттеджного посёлка. Через лес. На лыжах. Чего они там, сериалы смотрят и уроки делают? Ой, что-то я сомневаюсь! Ну, сама посуди: к чему тогда эта таинственность? Рогозина легко пожимает плечами: — Разговоров не хотят. Шуточек каких-нибудь родительских. — По типу: «Ну и когда свадьба, голубки? После школы сразу?», — вставляет Субботин, словно бы из собственного опыта «шутку» воспроизводя. — Лирика это всё, — нахмурившись, отмахивается майор. А следом вновь переводит взгляд на через угол от него сидящую Рогозину и выдаёт обескураживающее: — Галь, ну ты себя в их возрасте вспомни! Майский смотрит выжидающе. Или, может, боясь, что если моргнёт или отвлечётся, то уж точно захочет сквозь землю провалиться? Субботин с Соколовой чувствуют себя оказавшимися не в то время и не в том месте. Как бы слинять так незаметно… Рогозина, совладав с бурей внутри, неспешно выдыхает. — А ты считаешь, что единственное, что может интересовать людей в их возрасте — это секс? Спешу тебе сообщить, Майский, что бывает масса любопытнейших занятий. — Всенепременно, — кривится он в улыбке. — Но если дети рассказывают, что всё у них невинно — значит, точно они спят! Так что там с раскрепощением и возвращением на круги своя? Вот уже которую минуту Майский с Рогозиной, глаз друг с друга не сводя, дискутируют на рассказанную Юлей с Лёней тему… может, именно поэтому, когда полковник, наконец отмахнувшись от не переубеждаемого «супруга», спрашивает, что там ещё по делу, внимание переключая на переглядывающихся визитёров, Майский поднимается на ноги и распахивает дверцу шкафчика? — Это мне сосед презентовал, — объясняет он, наливая в рюмку клюквенную наливку. — Так и сказал: это тебе, Серёжа, в знак искреннего мужского восхищения — такую супругу отхватил! Лёня с Юлей — а ведь прав Майский, одной фамилией удобно было бы называть… — переглядываются уже в который раз, и старлей, сжав дёрнувшую его за штанину Юлину ладошку и лёгким покашливанием отогнав смятение и начавшие по новой в голове формироваться размышления, бросает с добродушной усмешкой: — Михалыч, а я смотрю, ты тут прям обжился! Друзьями вон обзавёлся! — Маскировка, мальчик мой! — смеётся майор, хлопнув Субботина по плечу. А после переводит взгляд на Соколову и делано тушуется. — Пардон, товарищ майор, — прижав ладонь к груди, театрально продолжает он. — Это твой мальчик. Безусловно твой. — Ну тебя, — отмахивается Юля. Глядя на всю устроенную Майским сцену, но ещё больше — на смущённую и всё же явно довольную Юлю и не сводящего с неё глаз Лёньку, Рогозина безо всякой утайки улыбается. Да ещё и с такой явной теплотой, что понятие «Рогозина-мать» видится не таким уж и фигуральным. Сергей тем временем придвигает Субботину рюмку. — Эй! — Юля тут же пронзает майора взглядом. — Он за рулём вообще-то. Пожав плечами — мол, «Прости, братан» — Майский отодвигает рюмку почти по центру между Лёней и Галей. А следом ухватывает проносящуюся мимо мысль за хвост и уже Юле взглядом показывает: «Может, тебе тогда?». — И они оба на службе, — напоминает Рогозина, все его манёвры проследив. — И ты, Серёжа, тоже. Это так, для справки тебе. Горестно вздохнув, Майский отставляет бутылку на гарнитур и опускается во главе стола. — С вами, Галина Николаевна, каши не сваришь. Наливочки, точнее, не попьёшь.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!